Реквием

Таковы были его первые впечатления о Иерусалиме. «Прекрасна ты, возлюбленная моя. Любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами».[6]

Это был Иерусалим, какого не существовало в действительности и каким ему больше не суждено было предстать перед ним. Тому хотелось попросить водителя притормозить, выйти из автомобиля, шагнуть прямо в глянцевую открытку и остаться в ней. Но вместо этого сказочная картина удалялась от него, постепенно уменьшаясь в заднем окне «мерседеса». Он слышал голоса, доносившиеся из-за городской стены. «Прекрасна ты, возлюбленная моя. Любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами». Но автомобиль уже мчал по улице Шекхем на северо-восток, и старинная цитадель скрылась за холмом. «Грозна, как полки со знаменами». За задним стеклом автомобиля кристаллизовалась знакомая с детства мифическая старина. Это был день прибытия, день невинности.

Его отражение в дымчатых стеклянных дверях квартиры Шерон напомнило ему голема.[7] Первую, неудачную попытку человека. Вылепленного из глины Адама, ожидающего, чтобы Господь вдохнул в него жизнь. Он чувствовал в самом себе эту незавершенность, нехватку животворной искры, пролетевшей мимо него.

Он вторично нажал кнопку звонка. Рука, в которой он держал чемодан, уже вспотела. По-прежнему никто не открывал. Он позвонил в соседнюю квартиру, и в переговорном устройстве проскрипел сонный голос.

Том приблизил ухо к шороху, доносившемуся из домофона.

— Вы говорите по-английски?

— Мм… Да.

— Я ищу Шерон. Из соседней квартиры.

— Мм… Она уехала.

— Простите, что вы сказали?

— Уехала. В отпуск. Мм… Вернется через несколько дней.

Домофон щелкнул и отключился. По-видимому, сонный израильтянин вернулся к прерванному завтраку. Был уже полдень, однако.

Том тупо уставился на раскаленную пыльную улицу. Сжимая влажную ручку чемодана, он переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Слово «голем» гремело у него в мозгу, как эхо выстрела в пустыне. Пока он спускался по мраморной лестнице многоквартирного дома, лоб его вновь покрылся потом. Покинув прохладную тень здания, он окунулся в ослепительный солнечный свет.

Куда понесло Шерон? Внезапно решив прилететь сюда, презрев обычные в таком случае условности, он теперь ругал себя за глупость. Других знакомых в Иерусалиме у него не было. Дом был далеко, Том чувствовал себя одиноко и потерянно. Он был уверен, что таксист заломил слишком высокую цену. Бледный иностранец, вроде него, будто нарочно создан для того, чтобы его обирали.

Из-за угла вырулило такси. Том остановил его и попросил отвезти его обратно, в центр Нового Иерусалима.

— Там, где вы меня посадили, живут преимущественно евреи или арабы? — спросил он водителя по пути.

Водитель посмотрел на него через плечо и продемонстрировал улыбку, полную золотых зубов. Вопрос был, очевидно, настолько смехотворным, что он даже не стал на него отвечать. Том достал листок с рекламой гостиницы, который ему всучили на автовокзале.

— Это приличное место?

— Приличное, но не слишком чистое, — ответил водитель, посмотрев на листок.

— А вы не порекомендуете мне какой-нибудь отель?

— Отель обойдется вам недешево. Очень недешево.

— Я бы хотел найти что-нибудь не дорогое. Бестрепетно рявкнув гудком на зазевавшихся пешеходов, водитель сказал:

— Кажется, я знаю, что вам нужно. Не очень дорого, но и не какая-нибудь арабская хибара.

Предложенная им гостиница находилась чуть севернее Меа-Шеарим, района ортодоксальных иудеев, неподалеку от Старого города. На углу улицы в глаза бросался большой плакат:

ДОЧЕРИ ИЕРУСАЛИМА,

ВСЕГДА ОДЕВАЙТЕСЬ СКРОМНО

Такси остановилось у дома из серого кирпича, выглядевшего более или менее чисто. Гостиница имела статус молодежного общежития. Курчавый черноволосый юнец в кипе и с удивленными глазами за толстыми линзами очков показал ему комнату. В ней пахло теплой пылью. Том отвернул покрывало и с сомнением посмотрел на желтоватую простыню. Юнец заверил его, что белье недавно меняли, а внешний вид ничего не значит. Том снял номер и расплатился фунтами стерлингов, за что получил скидку.

Когда молодой человек удалился, Том распахнул ставни. Длинные лучи послеполуденного солнца пронзили комнату, высветив поднятую им пыль. Том ничего не имел против пыли. Это была древняя, мистическая пыль. Пыль Авраама, Иисуса и Мухаммеда. Легкий неуловимый сор, оставленный мировыми религиями.

За окном рос куст жасмина, чей освежающий аромат смешивался с сухим запахом пыли. Он устал после дороги и к тому же не выспался прошлой ночью. Ему хотелось лечь и погрузиться в дремоту, но он боялся, что снова начнется стук в дверь. Может быть, это осталось позади, в Англии?

Но мысль об Иерусалиме действовала на него, как сильное тонизирующее средство. Он чувствовал чуть ли не эротическое возбуждение. Том решил, что не будет ложиться. Ему не терпелось пройтись по самому священному городу мира.

4

— Приветствую вас, monsieur! Добро пожаловать! Enchanté![8]

В первый момент Том подумал, что ошибся дверью, — таким по-хозяйски радушным было приветствие. Выходя из комнаты на улицу, он должен был пройти через большую общую кухню, где какой-то тщедушный человек с седыми волосами, склонившись над раковиной, мыл чашку с блюдцем. Человечек повернулся к нему:

— Это общественная кухня, да-да. Пожалуйста, пользуйтесь ею. Кофе — слабый, чай — жидкий. Но все бесплатно. — Он широким жестом указал на пыхтевший электрический чайник, словно это было одно из несметных сокровищ Соломона. Затем он сунул Тому крошечную руку. — Давид Фельдберг. Вы еврей?

— Нет.

— Что ж, не каждому в жизни выпадает быть евреем.

На плечи у него была накинута шерстяная кофта, ноги утопали в теплых войлочных шлепанцах размера на два больше, чем надо. Брюки, доходившие почти до подмышек, поддерживались тонким кожаным поясом, завязанным узлом. Нижняя челюсть то и дело опускалась, обнажая в улыбке несколько желтых корешков, которые воинственно торчали во влажном розовом рту, как потрепанные в боях, но стойкие ветераны. Фигура у него была как у подростка, а манеры выдавали неунывающего профессора. Тому он понравился сразу.

— Отсюда можно пройти в Старый город?

— Пешком лучше всего. В прихожей у нас есть путеводители. Позвольте… — Он достал туристскую карту и, разложив ее на столе, выудил из брючного кармана карандаш и стал отмечать на карте маршрут. — Вот наша гостиница, где мы влачим скромное существование. — Он лизнул кончик карандаша. — Если вы направитесь сюда, то непременно прибудете к Дамасским воротам.

Дамасские ворота! Каждое название в Иерусалиме было точно электричеством заряжено. Старик стал отмечать другие достопримечательности, но прекратил это занятие, заметив, что Том сидит как на иголках.

— Не волнуйтесь, все это стоит тут уже несколько тысячелетий и никуда не денется. — Улыбнувшись, он сложил карту и проводил Тома до дверей. — Вы случайно не собирались прогуляться к стене, месье?

— Зовите меня Том. А что? Почему вы спрашиваете?

— Не хочу попусту пугать вас, но в этот час лучше этого не делать. Там уже случались инциденты. Нападения на людей. Арабы нашли еще один способ подорвать нашу экономику, отпугивая туристов. Лучше пойти туда утром, когда там больше народу. Конечно, если бы я был моложе, то для меня было бы огромным удовольствием сопровождать вас. Но с моими ногами…

Том улыбнулся, представив старичка в качестве своего защитника.

— Понятно. Спасибо за предупреждение.

Давид Фельдберг решил, что уж до входных-то дверей он в состоянии проводить Тома.

Том поднялся на холм, и перед ним открылась панорама Старого города. Зубчатые стены цвета слоновой кости. Золотой купол. Божественно-голубое небо. Город был подобен ограненному драгоценному камню, парившему в жемчужной дымке, которая уже несколько тысяч лет укрывала его. История минувших веков окутывала его как теплое марево, породившее город и до сих пор продолжавшее акт творения.

Странно, флагов и вымпелов больше не было видно. Подумав, он решил, что они, возможно, лишь привиделись ему из окна такси. Возможно, испытывая душевный подъем, он просто вообразил их. Он знал по собственному опыту, как легко представить себе то, чего нет в действительности.

Дамасские ворота неизменно были центром коловращения людских толп, калейдоскопом красок, движения, разноязычного гомона. По обеим сторонам моста, перекинутого через древний ров, выстроились торговцы. Одни предлагали прохожим чай, водрузив на спину огромные, украшенные чеканкой серебряные баки. Другие расхваливали свои пряности наперебой с продавцами фруктов и цветов. Над лотками с медовыми лепешками поднимались горячие маслянистые облачка. Рядом были разложены ковры и бусы. Уличный запах нагретой пыли сменялся здесь ароматом пряностей и горячего оливкового масла. Гортанные фразы на арабском языке фейерверком взлетали к небесам.

Он почувствовал чей-то пристальный взгляд. Подняв голову, он увидел на стене силуэт израильского солдата со свисающим вдоль бедра автоматом. Палящее солнце опускалось за его спиной, так что лицо и детали амуниции находились в тени и создавался некий извечный образ. Вместо автомата у него мог быть короткий римский меч. Он мог быть крестоносцем или стражником Саладина. Это был все тот же солдат на стене. Он стоял там всегда.

Кто-то прислонился к спине Тома. На него пахнуло крепким мужским потом. Он переложил кошелек в более глубокий карман, и в это время чья-то рука прошлась по его ягодицам. Он оглянулся, но все, казалось, были поглощены куплей-продажей. Только маленький арабский мальчуган, изо всех сил дувший в дешевый свисток, в упор смотрел на него. И лишь ступив под арку ворот, Том осознал, что задержал дыхание при этой внезапной попытке ограбления.

Улица за воротами, более прохладная и менее запруженная народом, расходилась сетью переулков. У одного из торговцев возле ворот он купил фалафель. Наверное, это было неблагоразумно, но ему хотелось наполнить себя подлинными соками и ароматами Иерусалима.

Сквозь толпу, кишевшую на арабском рынке, «соуке», пробирались стайки арабских женщин, занавесившихся от мира чадрой, — привидения под черными вуалями. В домах закрывали ставни, улица пустела. Чья-то рука вновь коснулась его бедра. Он гневно обернулся, но поблизости все, как и прежде, были заняты своими делами.

Он оставил в стороне «соук» и углубился в мрачный лабиринт переулков, выйдя по ним на Виа Долороза — Дорогу скорби, по которой Христа вели на Голгофу. Священная тропа! Он заметил табличку, оповещавшую о том, что здесь была одна из остановок Христа на крестном пути.

К Тому приблизился красивый молодой араб.

— Здорово, да?

Том потрясенно озирался:

— Да, это поражает.

— Англичанин? Я люблю англичан. Но то, на что ты смотришь, — ерунда. Пойдем, я покажу тебе кое-что действительно поразительное.

Это немедленно заставило Тома насторожиться.

— Что?

— Доверься мне. Это совсем рядом, всего каких-нибудь пять метров.

Араб сделал несколько шагов вверх по наклонной обочине дороги и указал на что-то на земле Том опасливо подошел к нему. У ног араба на брусчатке виднелись какие-то полоски.

— Вот, — объявил он с гордой улыбкой, — это то место, где римские солдаты бросали жребий, кому достанется одежда Иисуса.

— Ты шутишь! — воскликнул Том и присел на корточки, чтобы разглядеть рисунок.

Перед ним были разделенные на сегменты квадраты и круги, выцарапанные на камне, несомненно, очень давно.

— Я не шучу, — ответил юноша. — Это знаменитый рисунок. Он показывает, как они играли в кости.

Том провел пальцем по бороздкам в нагретом камне. Когда он выпрямился, подошли еще два мальчика, чтобы выяснить, что они разглядывают.

— Тебе нравится? — спросил юноша, появившийся первым.

— Это удивительно.

— Я рад. Я люблю показывать это друзьям из Англии.

— Спасибо.

Юноша широко улыбнулся. Его друзья тоже улыбались, одобрительно кивая.

— Тебе нужен гид?

Том наконец понял, что к чему, и сделал шаг назад:

— Нет. Сожалею, но у меня нет денег на гида.

Юноша все еще улыбался.

— Правда? Я хороший гид. Я знаю все в этом городе.

— Спасибо, но гида мне не надо.

Лицо юноши омрачилось. Лица его друзей омрачились тоже.

— Ты не дашь мне что-нибудь за это? — спросил он.

— За что?

— За то, что я показал тебе это место. — Он протянул жесткую ладонь, ожидая денег. Теперь он уже не казался таким красивым.

Том оглянулся. Улица была пустынна.

Том был высокого роста и, хотя не любил драться, всегда тешил себя мыслью, что может за себя постоять. Но драться из-за какой-то мелкой монеты казалось бессмысленным. Он протянул юноше пару шекелей в обмен на первый приобретенный опыт.

— Этого мало, — сказал тот, сделав шаг к Тому. Том посмотрел ему в глаза:

— А что, если вместо этого я стукну тебя башкой о стену?

Он сделал выпад — больше для виду, — словно хотел выхватить у араба свои деньги, и тот отпрыгнул в сторону. Том пошел прочь, не обращая внимания на ругань за спиной.

Он знал, что Виа Долороза приведет его к храму Гроба Господня, но столкновение с арабскими мальчишками выбило его из колеи. Он быстро шел по улице, игнорируя таблички, отмечающие древние достопримечательности, попадавшиеся все чаще. Ему стали встречаться и другие туристы. Еще один араб, присвистнув, поманил его. Том сделал вид, что не видит его и не слышит.

Дойдя до храма Гроба Господня, он с ужасом увидел у входа в усыпальницу огромную очередь паломников. Но в сам храм, построенный над гробницей, можно было пройти свободно. Храм, принадлежащий Греческой православной церкви, был просторен и увенчан куполом. Воздух был насыщен благовониями, лампады под иконами мигали в желтовато-коричневом полумраке. Около усыпальницы разыгралась некрасивая сцена. Служители оттаскивали в сторону рыдающую пожилую гречанку в черном облачении вдовы, которая, по-видимому, не хотела покидать придел гроба. У стоявших поблизости паломников был растерянный вид, но служители держались невозмутимо, словно для них это было заурядным делом.

На Тома этот скандал подействовал удручающе. Он обошел храм и обнаружил с задней стороны небольшой придел, устроенный в углублении. Заглянув внутрь, он увидел крошечный алтарь, сверкавший иконами в золотых и серебряных окладах. Перед ним горели свечи, и в узкой дверке, служившей входом, курился фимиам. Пригнувшись, Том с трудом протиснулся в этот проход.

— Добро пожаловать! — Из темноты прямо на него выпрыгнул жирный черный паук с человеческой головой; Том отшатнулся и ударился головой о стену. — Добро пожаловать!

Это был затаившийся в дальнем углу, укутанный в черное облачение священник в камилавке служителя Восточной православной церкви. Седая борода доходила ему до пояса, конец ее был заправлен за кушак. Священник, сверкая глазами, призывно кивал Тому.

— Черт! — отозвался Том, потирая ушибленную голову и вспомнив, что обещал сделать то же самое с головой арабского юнца. Но тут он сообразил, где находится, и поправился: — Вот дерьмо! Господи Иисусе!

— Да-да! Добро пожаловать! — повторил паук-священник. Очевидно, его знания английского этим ограничивались. Он коснулся лба Тома, но тут же убрал руку, поцокав языком и покачав головой. — Плохо! — сказал он и всунул в руку Тома маленький пластмассовый крестик. — Дар! — произнес он, протянув ладонь и лучезарно улыбаясь.

Том возмущенно посмотрел на него, затем порылся в карманах и достал несколько шекелей. Священник взял деньги и вручил Тому еще один пластмассовый, крестик. Покидая храм, Том чувствовал, что устал от всего этого. Для первого дня впечатлений было больше чем достаточно.

Он изучил карту, отыскивая кратчайший путь к Дамасским воротам. Солнце спряталось за крыши домов. Резкие тени поползли от нагретых стен. Улицы и переулки почти совсем опустели, и он все время сверялся с картой, чувствуя, что где-то свернул не туда. Пройдя сквозь анфиладу осыпающихся арок, он оказался в узком, мощенном булыжником проходе между высокими стенами, где пахло мочой, хлоркой и гниющими овощами. Звук его шагов разносился гулким эхом. Проход вывел его на столь же пустынную широкую улицу. Он опять посмотрел на карту. По ней выходило, что улица должна быть прямой как стрела, а на самом деле она уже дважды круто поворачивала влево. Наконец он добрел до какого-то исключительно унылого района Старого города, куда, казалось, никогда не заглядывает солнце.

Краем глаза он заметил какое-то движение в глухом боковом переулке, заканчивавшемся полукруглой аркой. С одной стороны арки были запертые, почти истлевшие ворота. В тени под аркой стояла женщина с покрывалом на лице и манила его рукой — тихонько, но настоятельно. Инстинкт велел ему не обращать внимания, но в жесте женщины было что-то гипнотизирующее, и он остановился. Он сделал шаг к ней, и на него пахнуло сильным и острым запахом специй.

Женщина была одета в какое-то тряпье. Черная ткань покрывала спускалась ниже подбородка. Это была старуха, ее загорелые руки напоминали выдубленную кожу. Он заметил, как под накидкой сверкнул один глаз.

Но что-то было не так. В животе у Тома все сжалось. В этой старухе было что-то пугающее.