Главная тайна Библии

Яснее всего эта всеобъемлющая надежда выражена в Новом Завете, в частности у Павла и в Книге Откровения. Я намерен перейти к этому вопросу, а параллельно мы поговорим о том, что первые христиане могут сказать представителям двух рассмотренных в предыдущей главе позиций. И особенно нам следует обратить внимание на три важнейшие темы.

Во–первых, это благое творение. Нет сомнений, что в I веке существовало множество альтернативных мнений, и на этом фоне первые христиане отличались тем, что решительно отвергали космологический дуализм любого рода, который не признавал творение благим даром Бога. Но благо оно исключительно потому, что — творение, а не в силу его самодостаточной и независимой «природы». У христиан не было и тени пантеизма или хотя бы панентеизма. Бог радикально отличается от мира, и нельзя говорить, что весь мир входит в состав существа под названием «бог». Библия постоянно утверждает, что единый живой Бог сотворил этот мир, отличный от Него, и не содержит этого мира в Себе. С самого начала творение было проявлением любви, когда Бог сказал свое «да» благости другого. Бог увидел все, что Он сотворил, и все это было очень хорошо, но само по себе не было божественным. В первой главе Книги Бытия показано, что кульминацией творения было создание человека, который был призван отражать Бога — отражать Бога для Самого Бога в поклонении и отражать Бога для прочего творения в служении. Человек носит образ Божий, но это не значит, что он божественен. Забыв об этой границе, мы сделаем шаг в сторону пантеизма, в рамках которого невозможно понять проблему зла, — и тем более, найти к ней практический подход.

Вторая тема касается природы зла. Согласно Библии, зло реально и сильно, но оно не связано с тем, что мир был сотворен, или с тем, что мир не есть Бог (получить бытие от Его любви — это уже само по себе прекрасно!), или с тем, что мир состоит из материи и подчинен законам пространства и времени, а не является чисто духовным, вечным и небесным. Зло не заключается в том — и это крайне важный пункт, — что мир изменяется и обречен на распад. Нет ничего плохого в том, что дерево осенью сбрасывает листья. Нет ничего дурного в том, что после заката наступает ночь. Зло никак не связано с подобными вещами; более того, именно преходящий характер благого творения указывает на великий замысел о нашем мире. Творение, прекрасно, но оно постоянно смотрит в будущее. Его преходящий характер подобен поставленному Богом указателю. Нельзя сказать, что стоящий в материальном мире, он указывает на мир бесплотный. Вернее сказать так: это указатель в мире, каков он есть, указывающий на мир, каким тот однажды станет по замыслу Творца, то есть указатель из настоящего в будущее, приготовленное Богом. Человек должен навести разумный порядок в этом саду, который еще не достиг совершенства, и если бы мир не был переменчивым, человек с большей легкостью превратился бы в идолопоклонника, то есть начал бы относиться к творению так, как если бы оно было Творцом. Все мы знаем, что подобное происходит слишком часто. Это возвращает нас к тому, о чем говорилось в первых двух главах. Здесь есть эсхатологическая двойственность (нынешний век и век грядущий), но не онтологический дуализм (злая «земля» и благие «небеса»).

Суть же зла сводится не к тварной природе, но к бунту идолопоклонства, к тому, что человек начал поклоняться и воздавать честь стихиям этого мира, а не создавшему их Богу. И это нарушило порядок во всей вселенной. Человек был призван стать мудрым наместником Бога в тварном мире, а вместо этого отвернулся от Творца и стал поклоняться более простым вещам, которые временно усиливают его власть или приносят наслаждение. В результате смерть, которая всегда была проявлением преходящего характера благого творения, приобрела новый смысл, что Библия иногда называет «духовной смертью». В Книге Бытия, как и во многих других текстах Ветхого Завета, основной образ смерти — это изгнание. Бог сказал Адаму и Еве, что они умрут в тот день, когда вкусят запретного плода; на самом же деле их в тот день выгнали из сада. Когда человек перестает поклоняться Богу, он обращается к тому, что не имеет в себе жизни. Если он поклоняется преходящему, получает лишь смерть. Но акт идолопоклонства выпускает зло в мир — это подобно цепной реакции с неисчислимыми последствиями. Таинственным образом испорченность творения сплелась с изменениями и распадом, которые были необходимы еще не достигшему совершенства творению. Поэтому то, что мы неудачно называем «природным злом», среди прочего указывает на тот последний миг, когда Бог сотрясет небо и землю. Пророки понимали, что это «сотрясение» необходимо Богу, чтобы в итоге родился новый мир.[108]

Третья важнейшая тема — план искупления. Именно потому что творение было делом Божьей любви, искупление не чуждо Творцу, — Он желает заниматься этим радостно и самоотверженно. Искупление не в том, что Бог стирает все существующее и начинает снова с чистого листа, скорее это освобождение попавшего в рабство. А поскольку зло связано не с материальной природой, но с бунтом, порабощение человека и мира связано не с воплощением — иначе освобождение сводилось бы к смерти тела и к избавлению плененного духа или души. Но это рабство греха, а потому конечное избавление от него заключается не в доброте души или духа, но в новой телесной жизни.

Ради осуществления этого плана Бог выбрал Израиль, чтобы сделать его средством искупления, а затем, после долгой и пестрой истории отношений со Своим народом, послал Своего Сына Иисуса. Воплощение — а в иудейской традиции его уже предвещали некоторые вещи, особенно Храм как место, выбранное Богом, чтобы Он мог обитать на Земле, — не есть путаница в категориях, как сказали бы древние и современные платоники. Это решительное осуществление долгосрочного плана благого и мудрого Творца.

Если рассмотреть эту историю, в свете благости творения, можно увидеть, что пришествие Иисуса есть тот самый момент, которого все творение так долго ждало. Люди были призваны стать распорядителями, которых Бог поставил над творением, и вот тот, через кого все было сотворено, предвечный Сын, вечная Премудрость, становится человеком, который действительно способен стать распорядителем Бога и повелителем всего Божьего мира. Если же мы вспомним о бунте людей, из–за которого грех и смерть воцарились во всем мире, то снова увидим, что творение ожидало этого момента: вечная любовь Отца стала Его воплощенной любовью, и самоотдача вплоть до смерти, причем смерти крестной, примирила все творение с Богом. Если же соединить эти два аспекта истории и переложить их на стихи, получатся вариации на тему отрывка 1:15–20 из Первого послания к Колоссянам. Вот какова подлинная «космическая христология» Нового Завета: это не пантеизм, когда мир развивается за счет собственной силы, изолированный от реального Иисуса, но это пересказ иудейской истории о Премудрости, которой стал Иисус, и в центре ее стоит крест, где благое творение снова обрело гармонию со своим мудрым Творцом.

Баланс утверждений в поэтических строках гимна 1 Кол 1: 15–20 показывает, что Павел стремится свести воедино творение и искупление.[109] Искупление не сводится к тому, что творение становится несколько лучше, как обычно думают сторонники эволюционного оптимизма. В то же время это не спасение духа и души от злого материального мира, как считают гностики, а перемена творения, чтобы избавить его от греха, уродующего его и искажающего. И это делает тот же Бог, теперь явивший Себя в Иисусе Христе, через которого все и было создано изначально. Достойно внимания, что сразу после таких великих строк Павел заявляет, что это Евангелие уже было проповедано всякой твари поднебесной (1:23). Иными словами, то, что совершилось в смерти и воскресении Иисуса Христа, касается не только людей, которые приняли Евангелие и потому обрели новую жизнь и сейчас, и в будущем. Эти события каким–то образом отзываются во всей вселенной, хотя мы этого не видим и потому не можем понять.

Итак, творение, зло и план искупления, открытый в Иисусе Христе. Все создатели Нового Завета, особенно Павел и автор Книги Откровения, находят слова для отражения тем. А теперь я хочу рассмотреть важнейшие новозаветные тексты, которые говорят о космическом измерении христианской надежды. Нам надо поговорить о шести главных темах, некоторые из них сами выражены сильными образами из тварного мира. Если рассказать о том, что Бог делает нечто новое, одновременно утверждая старое, вряд ли можно подобрать для этого более подходящие образы, нежели сев и жатва, рождение и новая жизнь, а также брак. Мы начнем с первого: сева и жатвы.

3. Сев и жатва

В главе 15 Первого послания к Коринфянам Павел использует образ «начатка», то есть первых плодов.[110] Этот образ восходит к иудейским праздникам Пасхи и Пятидесятницы, которые (по крайней мере, в развитой форме) были одновременно связаны и с сельским хозяйством, и с историей спасения. На Пасху в дар Господу приносили первые созревшие зерна ячменя. Семь недель спустя отмечалась Пятидесятница, когда приносили первую пшеницу. Приношение первых плодов означало, что за ним следует большая жатва. Разумеется, с точки зрения истории спасения Пасха была воспоминанием об исходе Израиля из Египта, а Пятидесятница — о прибытии к Синаю и о даровании Торы. Два этих смысла были тесно связаны между собой, поскольку Бог освободил Израиль и дал ему Закон ради того, чтобы Израиль наследовал землю и эта земля приносила плод.

Павел прилагает этот образ иудейской пасхи к Иисусу. Он есть начаток, первый воздвигнутый из мертвых. Но это не один–единственный случай. Первые плоды напоминали о том, что вслед за ними появится великое множество подобных. Пасху Иисуса, то есть Голгофу и воскресение, произошедшие в пасхальные дни, очень быстро стали понимать в свете иудейского праздника. Воскресение Иисуса говорит о том, как великий Египет — грех и смерть — были побеждены, когда Иисус перешел Чермное море смерти и вышел на другом берегу. Далее в той же главе Павел говорит о природе воскресшего тела христиан, для чего указывает как на образец на новое тело Иисуса. Обратите внимание, что эти образы — безо всяких признаков гностицизма — указывают как на преемственность, так и на разрыв. Стоит также заметить, что — опять же, без какого–либо намека на склонность к эволюционному оптимизму — переход от посеянного зерна к урожаю включает и разрыв, а не только преемственность. Так и Исход из Египта, который символически связан с воскресением, есть исключительно проявление милости Бога. Сам по себе «прогресс» никогда бы не мог привести к такому результату.[111]

4. Победная битва

Затем в Первом послании к Коринфянам появляется еще один образ, уже не так тесно связанный с природой, хотя и часто используемый в Ветхом Завете: образ царя, который утверждает свое царство, подчиняя себе всех потенциальных противников.

Павел утверждает, что Иисус будет править до тех пор, пока Ему не подчинится каждая сила вселенной, и одновременно говорит, что это не относится к Богу Отцу. Как бы мы ни понимали христологию, стоящую за этим отрывком, Павел, без сомнения, разворачивает перед нами богословие нового творения. Каждая сила, каждая власть во всей вселенной должна подчиниться Мессии, а в конечном счете перед Ним сложит оружие сама смерть. Другими словами, то, что мы воспринимаем как устойчивые свойства вселенной: энтропию, пугающий хаос и распад, — будут преображены Мессией, который действует от имени Бога Творца. Трезвые расчеты ученых показывают, что сегодняшняя вселенная постепенно утрачивает свою энергию и не может существовать вечно, и это ставит под вопрос надежды эволюционного оптимизма; но Евангелие Иисуса Христа утверждает: то, что Бог совершил с Иисусом, Он совершит и с другими — и не только с теми, кто пребывает «во Христе», но и со всем творением. Это будет новое творение, подобное тому творению, которое создал Бог, когда воздвиг Иисуса из мертвых.

И в такой более полной картине мы начинаем видеть, прямое следствие того, что Иисус восстал из мертвых к телесной жизни, а не просто стал существовать каким–то новым образом вне тела. Как я говорил ранее, если бы после смерти Он обрел бесплотное существование, это означало бы, что смерть не была побеждена. Она бы осталась прежней и всего–навсего обрела иной смысл. Иисус и с ним все человечество не могут ожидать прекрасного будущего в тварном и вещественном мире, какой мы знаем на сегодняшний день. И Павел это ясно понимает. Смерть для него — последний враг, а не благая часть благого творения, а потому ее надо победить, чтобы прославить Бога как истинного Господа мира.[112] Когда эта победа совершится, и только тогда, Иисус Мессия, Господин мира, передаст царственную власть своему Отцу, и Бог будет всем во всем. Об этом мы сейчас и поговорим.

5. Граждане небес, колонизирующие землю

Но прежде нам следует рассмотреть еще один царский образ — обратимся к фрагменту 3:20–21 из Послания к Филиппийцам. По тематике он близок к рассмотренной выше главе 15 Первого послания к Коринфянам, и в самом важном месте здесь приводится цитата из псалма 8, чтобы подкрепить мысль о господстве Иисуса надо всякой иной властью.

Филиппы были римской колонией. Император Август поселил здесь ветеранов битв при Филиппах (42 до н.э.) и у мыса Акций (31 до н.э.). Не все жители Филипп были римскими гражданами, но все прекрасно понимали, что означает такое гражданство. Колонии создавались по двум причинам. Во–первых, они распространяли влияние Рима, поэтому и по всему Средиземноморью строились поселения, лояльные кесарю. Во–вторых, это позволяло решить проблему перенаселения самой столицы. Естественно, император не желал, чтобы по Риму слонялись толпы бывших воинов, привыкших к сражениям и кровопролитию, — они стали бы потенциальным источником проблем. Гораздо лучше было дать им возможность заниматься сельским хозяйством и делами подальше от главного города.

Поэтому когда Павел говорит: «наше гражданство на небесах», он вовсе не имеет в виду, что, окончив эту жизнь, мы переселимся на небеса.[113] Здесь смысл в другом: наш Спаситель, Господь, Царь Иисус (всеми этими титулами, разумеется, величали императора) придет с небес на землю, чтобы изменить нынешнюю ситуацию и положение своих подданных. Ключевое слово здесь «преобразит»: Он «преобразит тело уничижения нашего по образу тела славы Его». Иисус не провозгласит, что нынешнее телесное состояние есть нечто излишнее и что надо от него избавиться. С другой стороны, Он не обещает его только немного усовершенствовать, быть может, ускорив процессы эволюции. Действием великой силы — той самой, которая участвовала в воскресении Иисуса, как говорит Павел в Послании к Ефесянам 1:19–20, — изменит нынешнее тело, так что обновленное тело будет подобно Его собственному телу, и это входит в план Иисуса привести все к подчинению себе. Хотя глава 3 Послания к Филиппийцам посвящена преимущественно воскресению людей, в ней утверждается, что оно произойдет в контексте победного преображения всей вселенной.[114]

6. бог будет всем во всем

Вернемся к главе 15 Первого послания к Коринфянам. Говоря о конечной цели истории, Павел провозглашает, что Бог будет «всем во всем» (15:28). Здесь предельно четко сформулирована суть новозаветных представлений о будущем мире.

Это проливает свет на проблемы, встающие перед эволюционным оптимизмом Тейяра де Шардена и перед любой формой пантеизма, когда такое будущее желают видеть в настоящем или даже в прошлом. Бог будет всем во всем. Это дело будущего. Но пока зло, а в частности смерть, еще окончательно не побеждено, этот момент еще не наступил. Если мы будем утверждать обратное, мы вступим в союз со злом и смертью.

Но что же мы можем сказать об отношении Бога к творению в настоящий момент? Если Бог — Творец мира, значит, творение не есть Бог. Это не нравственная проблема, как думали некоторые (если благой Бог создает нечто, отличное от Него Самого, значит, Он создал что–то не вполне благое, а потому не благой Бог). И это не проблема логики (если изначально не было ничего, кроме Бога, откуда возникло онтологическое пространство для чего–либо иного?) Как мы уже говорили, если творение было делом любви, это предполагает, что Бог сотворил нечто, отличное от Себя. Та же любовь позволяет творению быть самим собой; мудрое провидение поддерживает его бытие, но не распоряжается им против его воли. Если логика противоречит пониманию любви, тем хуже для нее.

Однако это еще не конец истории. Бог замыслил наполнить все творение Своим присутствием и Своей любовью. Это хотя бы частично отвечает предложению Юргена Мольтмана возродить раввинистическую доктрину zimzum, согласно которой Бог как бы удаляется, создавая в Себе онтологическое пространство, где может существовать нечто, отличное от Него.[115] Как я понимаю, все происходило прямо противоположным образом. Божья творящая любовь, именно потому, что это любовь, создала новое пространство, где могло существовать то, что не является Богом.

Новый Завет развивает представления о Духе именно в этом направлении, но подобное озарение можно найти уже у Исайи. В главе 11 Книги пророка Исайи, которая предвосхищает слова о «новом творении» в главах 65 и 66, пророк провозглашает, что «земля наполнится познанием Господа, как воды покрывают море».[116] Это выражение заслуживает внимания. Как могут воды покрывать море? Они и есть море. Похоже, что Бог намерен затопить наш мир Собой, как будто бы этот мир — вся вселенная — был создан, чтобы стать хранилищем Его любви. И мы можем даже предположить (размышляя о христианской эстетике), что мир прекрасен не только потому, что напоминает нам о Творце, но и потому, что указывает на будущее: он создан, чтобы Бог его наполнил, затопил, пропитал Собой. Так, чаша прекрасна не только сама по себе, но и потому, что мы думаем о ее предназначении — о том, что она может содержать; или скрипка прекрасна не в последнюю очередь потому, что, как мы знаем, она способна издавать чудесные звуки музыки. К этому вопросу мы еще вернемся позже.

Итак, космическая эсхатология Нового Завета, которая здесь предстает перед нами, — достойная альтернатива как пантеизму или оптимистической вере в эволюцию и прогресс, так и дуализму гностиков и манихеев. Мир был сотворен благим, но неполным. И однажды, когда придет победа надо всеми враждебными силами и творение свободно, с радостью примет любовь своего Творца, Бог заполнит его Собой, так что оно останется одновременно и независимым, отличным от Бога, и переполненным жизнью Бога. Это — парадокс любви, где свободный дар любви порождает контекст для свободного ответа на любовь, и при этом совершенная свобода и полное единение не препятствуют друг другу, но скорее радуются друг о друге и придают друг другу полноту.

7. Новое рождение

Это подводит нас к написанному в главе 8 Послания к Римлянам, где мы находим еще один образ, тесно связанный с самим творением: образ нового рождения. Экзегеты и богословы веками обращали мало внимания на этот отрывок, поскольку считали, что в Послании говорится только о том, как отдельный грешник получает свое личное спасение. Но на самом деле — это великая кульминация всего Послания, да и размышлений Павла в целом.

В данном отрывке Павел снова использует образы Исхода из Египта, но на этот раз прилагает их не к Иисусу и даже не к самому себе, но к творению в целом. В настоящий момент, утверждает он (стих 21), творение находится в рабстве, подобно детям Израиля. Бог мудро задумал управлять творением через носителя своего образа — человека. Но это всегда указывало на обетование о будущем, на тот день, когда подлинный человек, образ самого Бога, воплощенный Сын Божий, придет и поведет человечество к его истинному предназначению. Сейчас творение подчинено суете, переменам и тлению, и оно останется таким, пока дети Божьи не обретут своей славы в тот момент, когда с народом Мессии произойдет то же, что случилось с Иисусом пасхальным утром. В этом рассматриваемый текст из Послания к Римлянам совпадает с интересующим нас текстом из Первого послания к Коринфянам. Все творение, говорит Павел в Рим 8:19, нетерпеливо ожидает того дня, когда будут явлены дети Божьи, когда их воскресение провозгласит новую жизнь творения.

И далее Павел использует образ мук рождения. Это — распространенная среди иудеев метафора наступления грядущего Божьего века. Речь идет не только о церкви (как в стихе 23) или о Духе (как несколькими стихами ранее), но именно (стих 22) о рождении самого творения. И снова мы видим здесь как преемственность, так и разрыв. Это не плавное эволюционное развитие, в процессе которого творение постепенно восходит к более совершенному существованию. Это — болезненный процесс, сопровождающийся судорогами и схватками, и разрыв, потому что мать разлучается с младенцем и им уже никогда не стать снова единым существом. Но в то же время здесь нет дуалистического отвержения материи как таковой, как будто Бог желает упразднить нынешнее преходящее творение, подвластное распаду и смерти, чтобы все начать с чистого листа. Сама метафора, которую Павел выбрал, чтобы передать с ее помощью свои самые важные мысли, показывает, что он не имеет в виду ни уничтожение творения, ни его постепенное развитие, но нелегкое судьбоносное рождение нового творения из утробы старого.

8. Брак неба и земли

И это подводит нас к последнему и, быть может, самому величественному образу нового творения и обновления вселенной во всей Библии. Картина, представленная в главах 21–22 Откровения, сравнительно мало известна, и над ней не так часто размышляют (быть может, потому, что читать эту сцену вправе лишь тот, кто действительно прочел предыдущие главы Откровения Иоанна, а это многим кажется слишком тяжелой работой). И здесь мы видим образ брака. Новый Иерусалим спускается с неба, подобно невесте, украшенной для своего мужа.

И сразу мы видим, сколь решительно это отличается от всяких якобы христианских сценариев, где в итоге верные души восходят на небеса, нагие и лишенные украшений, чтобы в страхе и трепете предстать перед Создателем. Как и в главе 3 Послания к Филиппийцам, здесь не мы восходим на небо, но само небо спускается на землю; более того, на землю спускается сама церковь, небесный Иерусалим.[117] Этот образ решительно отвергает гностицизм любого рода и любое мировоззрение, согласно которому конечная цель — отделить мир от Бога, физический от духовного, землю от неба. Таков окончательный ответ на прошение молитвы Отче наш «да придет Царство Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Об этом Павел говорит в Еф.1:10: Бог задумал и обещал соединить во Христе все: и земное, и небесное. Это — выраженное в ярких образах полное осуществление обетования из главы 1 Книги Бытия. Обетования, что созданные мужчина и женщина вместе будут являть миру образ Божий. И это окончательное завершение великого замысла Бога, Который хотел победить и упразднить смерть навсегда, — а это означало, что необходимо избавить творение от нынешнего состояния распада.

Похоже, небо и земля не были созданы для того, чтобы навеки разлучиться, когда дети небес будут спасены от этого порочного мира. Но это не просто два разных взгляда, как думают некоторые пантеисты. Heт: они различны, и их отличия радикальны; но в то же время они созданы друг для друга, так же как созданы друг для друга (эту мысль передает Откровение) мужчина и женщина. И когда они наконец соединяются, это повод для радости, подобной радости свадьбы. Брак указывает на предназначение всего творения: противоположности были созданы Богом для воссоединения, а не для соревнования; последнее слово остается за любовью, а не за ненавистью; Бог хочет видеть не стерильное творение, но творение, приносящее плоды.

Исайя уже предвидел то, что описывает Откровение: это новые небо и земля, которые сменяют старые, обреченные на распад. Это не означает, как я уже не раз повторял, что Бог все полностью упразднит и начнет с чистого листа. Если бы дело обстояло так, не было бы повода праздновать, не нужно было бы сражаться со смертью или уже сейчас с терпением готовиться к моменту окончательного завершения всего. Откровение описывает Невесту, жену Агнца, с любовью: она есть Новый Иерусалим, о котором говорили библейские пророки Плена, особенно Иезекииль. Но в отличие от картины, начертанной Иезекиилем, где в центре всего стоит восстановленный Храм, в городе Откровения нет Храма (21:22). Вероятно, Иерусалимский храм изначально служил указателем и предвестником, он был символом присутствия Бога, и когда же оно стало реальностью, указатель оказался не нужен. Живой Бог будет обитать со Своим народом и посреди Своего народа (об этом же говорят Послание к Римлянам и Первое послание к Коринфянам), Он наполнит город Своей жизнью и Своей любовью, Его милость и сила исцеления станут рекой жизни, которая вытекает из города и питает все народы. Это говорит о будущем, которое Бог уготовал для искупленных в Его новом мире. Часто это будущее представляют себе в виде людей, сидящих на облаках и играющих на арфах, но в Откровении нет ничего подобного: тут искупленные становятся служителями Божьей любви, обретшей новые свойства, чтобы завершить новую творческую задачу и распространять славу любви Бога и радоваться о ней.

9. Заключение

Разумеется, в Новом Завете есть и другие места, где говорится о новом творении. И кому–то, возможно, захотелось бы вспомнить грядущий город, пока находящийся на небесах, но созданный для земли, о котором упоминается в главах 11 и 12 Послания к Евреям. Кто–то мог бы пожелать обсудить знаменитый отрывок из Второго послания Петра, где говорится (что указывает на Исайю) об ожидании нового неба и новой земли, где обитает правда. Все это я рассматривал в моей книге «Воскресение Сына Божьего» (The Resurrection of the Son of God). Сюда же, несомненно, стоит добавить великие слова на данную тему из Послания к Ефесянам: стихи 1:15–23. Но мне хочется, как я это часто делал в последнее время, вернуться к великим строкам из первой главы Послания к Колоссянам. Часто в них видели бледное изображение «космического Христа», которое отнимает у Иисуса историю и легко переходит от иудейского богословия творения к различным удобным версиям учения Тейяра де Шардена или чему–либо подобному. Но этот текст отметает все такие попытки истолкования, потому что ключ ко вселенной тут — Иисус, и, конечно, это все тот же Иисус, распятый и воскресший:

Он есть образ Бога невидимого, Первородный всей твари, потому что в Нем было сотворено всё на небесах и на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начала ли, власти ли, — всё чрез Него и для Него сотворено. И Он Сам есть прежде всего, и всё существует в Нем, и Он же есть глава Тела, Церкви: Он, Который есть начало, Первородный из мёртвых, чтобы быть Ему во всём первым, потому что Богу было благоугодно, чтобы в Нем обитала вся полнота и чтобы чрез Него примирить с Собою всё, утвердив мир кровью креста Его, примирить чрез Него то, что на земле, и то, что на небесах.[118]

Разумеется, только образы, метафоры и символы помогают нам увидеть новый мир, который замыслил создать Бог. И это правильно. Все наши слова о будущем, как я уже говорил, подобны указателям в тумане. На указателях нет фотографий того, что мы увидим, попав в место назначения, но они направляют в ту сторону, куда нам следует двигаться. Образы надежды для всей вселенной в Новом Завете, основанные на воскресении Иисуса, дают, как я полагаю, цельную картину будущего всего мира. В этом будущем, где царствует Бог Творец, уже не будет распада и смерти, это новое творение, для которого нынешний мир является как бы породившей его матерью. Такая картина, как пишут некоторые авторы нашего времени, например Джон Полкинхорн, способна участвовать в диалоге с современными физиками, и при этом она убедительнее, чем система Тейяра де Шардена и его последователей. Творение не надо упразднять, но в то же время его не спасет эволюция — оно нуждается в искуплении и обновлении и получает это в силу воскресения Иисуса из мертвых. Вот на что надеется вся вселенная.

В свою очередь, это тесно связано с другими аспектами христианской надежды: с тем, что Бог исправит все через пришествие Иисуса и с воскресением тела.

Размышляя над замыслом Бога о будущем нашего мира, я вспоминаю великого учителя и пастора — епископа Лесли Ньюбигина. Кто–то задал ему вопрос, оптимист он или пессимист в своих взглядах на будущее. Он ответил просто и ярко: «Я не оптимист, ни пессимист. Иисус Христос воскрес из мертвых!» Заканчивая главу, я говорю «аминь» этим словам. Весь мир в нетерпении ожидает того момента, когда он ощутит новую жизнь воскресения и наполнится Божьей славой, как воды покрывают море.

Прежде чем мы перейдём к вопросу воскресения, нам нужно рассмотреть еще одну черту новозаветной надежды на будущее, которое дарит Бог. Самым важным моментом Божьего нового мира будет присутствие самого Иисуса.

7. Иисус, небеса и новое творение

1. Вознесение

В Новом Завете вера в то, что Иисус из Назарета был воздвигнут из мертвых, тесно связана с верой в то, что он был взят на небеса, где, по словам псалма, воссел одесную Бога.[119]Только Лука прямо описывает нам последнее событие (хотя он, как бы восполняя молчание своих коллег, рассказывает о нем дважды: в конце своего евангелия и в начале Деяний святых Апостолов). Но мы можем с уверенностью сказать, что все первые христиане в той или иной мере верили в вознесение.

Более того, нельзя смешивать между собой воскресение и вознесение (хотя многие люди нам это предлагают). «Иисус был воздвигнут из мертвых» и «Иисус был вознесен на небеса» — это никоим образом не два разных описания одного и того же события. Самый первый автор Нового Завета*, Павел, их четко разделяет.[120] Подобным образом Иоанн (хотя принято думать обратное) видит тут два разных события; загадочные во многих других отношениях слова из Евангелия от Иоанна «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу» (20:17) ясно это утверждают. Воскресение и вознесение, как их понимали первые поколения христиан, выполняют различные (хотя, разумеется, тесно связанные) роли.

Как показали некоторые исследования последних лет, вера в вознесение не была каким–то причудливым дополнительным элементом христианства, как некогда думали, но центральным и существенным моментом веры, так что отказ от признания события вознесения тотчас же влечет за собой явные искажения во многих других областях. В своей работе «Вознесение и Церковь» (Ascension and Ecclesia) мудрый Дуглас Фарроу, профессор Мак–Гиллского университета, рассматривает все возможные мнения христиан по этому поводу и убедительно показывает одну закономерность: там, где о вознесении забывали или его неправильно понимали, сразу же появлялась путаница в умах и в поведении, порой приводящая к дурным последствиям.[121] В наши дни вопрос вознесения напоминает другую проблему, которую мы еще рассмотрим: второе пришествие. Здесь плоский буквализм наталкивается на современный скептицизм, причем оба эти явления взаимно порождают друг друга. Одни говорят, что Иисус в буквальном смысле улетел вверх (хотя те же самые люди утверждают, что он уже не живет где–то в космосе; к тому же движение вверх для обитателя другой стороны земного шара будет движением вниз). Как думают многие другие — и осмелюсь сказать, что именно такому богословию учили большинство моих читателей, — «исчезновение» Иисуса просто означает, что после своей смерти Он как бы духовно присутствует везде, особенно среди Его последователей. Нередко это сочетается с метафорическим пониманием воскресения, то есть с отрицанием телесной природы этого события: Иисус просто «отправился на небо после смерти», и именно потому стал особенно близок любому человеку, где бы тот ни находился. Если следовать этому направлению мысли, надлежит думать, что Иисус исчез, не оставив после себя ничего, за исключением своего «духовного присутствия». А в таком случае все слова о Его «втором пришествии» также становятся просто метафорой его присутствия, которое в конце концов наполнит весь мир.

Что же происходит, когда люди мыслят подобным образом? Попытка найти ответ влечет за собой еще один вопрос: почему вознесение стало сегодня такой трудной и непопулярной доктриной в церквах Запада? Это невозможно объяснить исключительно насмешками скептиков и рационалистов (хотя сама церковь дает для этого повод, когда люди созерцают в ней витражи с ногами Иисуса, торчащими из облака). Скорее, все дело в том, что вознесение обязывает пересмотреть наши представления о том, что же именно скрепляет всю вселенную, а также представления о церкви и спасении. Как буквалисты, так и скептики рассматривают пространство как некое «хранилище»; однако богословы, признающие вознесение, настаивают на том, что пространство следует понимать, как они говорят, «отношенчески» (relational).[122] Обычно в библейской космологии небеса и земля не являются двумя разными местами в одной и той же системе времени и пространства. Скорее, это два различных измерения благого Божьего творения. И небо там понималось двояко. Во–первых, оно связано с землей как бы «по касательной», так что тот, кто находится на небе, может в тот же самый момент находиться и в любой точке земли. А потому после вознесения Иисус стал доступен повсюду, и людям уже не надо путешествовать в какое–то определенное место, чтобы с ним встретиться. Во–вторых, небеса представляют собой как бы пункт управления землей, это кабинет директора, откуда тот посылает свои инструкции. В конце Евангелия от Матфея Иисус говорит: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле».[123]

Идея, что воскресший Иисус как в полном смысле этого слова телесный человек теперь пребывает на «небесах», шокирует людей, в том числе и христиан. Отчасти это объясняется тем, что, по мысли многих, Божественный Иисус временно отказался от этого качества и стал человеком, а затем, побыв какое–то время в теле, перестал быть человеком и снова стал Божественным (по меньшей мере, многие люди думают, что именно в это верят христиане). Но более весомая причина этого шока в том, что наша культура понимает «небеса» в платоническом смысле как «духовную» или «нематериальную» реальность по определению, а потому мысль о реальном теле, которое не просто присутствует, но обрело свое пристанище на небесах, кажется ошибкой в категориях. Вознесение призывает нас пересмотреть наши представления: в конце концов, почему мы так уверены, что правильно понимаем «небеса»? Лишь потому, что такое понимание внушает нам современная культура. Но христианская вера, среди прочего, заставляет нас понять, что же на самом деле произошло с Иисусом, и позволить этой истине поставить под вопрос саму культуру.

Это относится, в частности, и к той мысли, что Иисус «управляет» всем происходящим не только на небесах, но и на земле, притом не только в будущем, при конце истории, но уже сейчас. Эта мысль вызывает у многих людей естественное возражение: нигде не видно, чтобы Он всем распоряжался, и если все–таки это делает, то не слишком удачно. Но это неверно. Первые христиане понимали, что в мире все еще царит хаос. Но они возвещали, подобно менеджерам, посланным из главного офиса в филиалы международной компании, что теперь их руководителем стал новый директор. Через свои особые призвания они начинали понимать, как осуществить эти новые методы управления. Это не значило (как многие страстно желали бы думать сегодня), что христиане просто берут власть в свои руки и отдают всем указания, это не было формой «теократии», когда церковь просто говорит всем, что им надлежит делать. Иногда подобные проекты пытались воплотить в жизнь, и всегда это оборачивалось катастрофой. Но одновременно это не означает, что церковь отказывается от мира и позволяет ему идти своими путями, а сама поклоняется Иисусу в каком–то приватном пространстве.

Здесь существует третий путь, о котором мы поговорим в следующей части книги. Он намечен в Деяниях святых Апостолов: методики Царства там соответствуют вести о Царстве. Царство приходит тогда, когда церковь, силою Духа, идет в этот мир; это церковь ранимая, страдающая, воздающая хвалу, молящаяся, окруженная непониманием и осуждением, оправданная, радующаяся, всегда — как говорит о том в одном из своих посланий Павел — носящая в себе смерть Иисуса, чтобы в ней также была явлена и Его жизнь.

Что же происходит, когда не признают вознесения? Ответ тут простой: тогда церковь стремится заполнить собой образовавшуюся пустоту. Если можно отождествить Иисуса с церковью, — то есть можно говорить о присутствии Иисуса с верными, забыв, что Он стоит перед ними и обращается к ним как их Господь, — это прямая дорога к триумфализму в худшем смысле данного слова. Именно к этому постоянно скатывался английский либерализм в XX столетии. Компромисс с рационализмом заставлял людей думать, что вознесение «на самом деле» означает присутствие Иисуса в любом месте, а потому церковь ставила себя (свои структуры и иерархию, свои обычаи и свои причуды) на место Иисуса как Господа, ради которого сама церковь должна служить миру (как о том говорит Павел).[124] А оборотной стороной триумфализма, разумеется, становится отчаяние. Если сделать ставку на тождественность церкви Иисусу, что случится, когда мы увидим, что (как говорит Павел в том же отрывке) сами представляем собой всего–навсего глиняные сосуды?

Если церковь отождествляет свои структуры, руководство, литургию, храмы или что–то еще с Господом, — а именно это происходит, когда она забывает о вознесении или понимает его как слова о Духе, — что мы тогда имеем? С одной стороны, «заносчивость властей» (если воспользоваться словами Шекспира), а с другой — отчаяние на пороге старости, когда человек понимает, что такая схема недееспособна. (И это я часто наблюдаю у тех, кто в 1950–е или 60–е годы сделал ставку на ненадежный рационализм.) И только тогда, когда мы ясно понимаем, что церковь не Иисус, а Иисус не церковь, — другими словами, когда мы ясно понимаем смысл вознесения: что Тот, Кто присутствует среди нас Духом, одновременно является Господом, который странным образом отсутствует, и Он совершенно иной, радикально отличается от нас, стоит перед нами и говорит Марии Магдалине «Не прикасайся ко Мне», — только тогда мы можем избавиться как от надменности триумфализма, так и от мрака отчаяния.

Иными словами, только если мы понимаем, что Иисус раньше нас вошел в пространство Бога, в новый Божий мир, и уже управляет нашим бунтующим миром как его законный Господь, а также ходатайствует за нас перед своим Отцом — другими словами, когда мы радуемся тому, что вознесение говорит нам о продолжении человеческих деяний Иисуса сегодня, — только тогда мы свободны от ложных представлений об истории и готовы бороться за справедливость сегодня (обе эти вещи мы еще обсудим).[125] Одновременно это освобождает нас от попытки создать себе альтернативных посредников, а особенно — посредницу, вместо Христа.[126] Если вознесение стоит в должном месте, представления о церкви, таинствах или матери Иисуса также становятся яснее.[127]

Подводя итоги, можно сказать, что доктрина Троицы, к которой возвращаются нынешние богословы, чрезвычайно важна для нас, если мы хотим утверждать истину не только о Боге или об Иисусе, но и о самих себе. Учение о Троице позволяет нам понять, что человек из Назарета по имени Иисус отличен как от Бога Отца (Он не «вернулся назад, чтобы снова стать Богом» после своей земной жизни), так и от Духа (Иисус, который рядом с нами и в нас Духом Святым, все равно остается Иисусом, который отличен от нас), хотя одновременно и равен им.[128] Это освобождает нас от превозношения любого рода, в том числе от христианского превозношения. И теперь нам становится понятно, почему мир Просвещения настойчиво делал вознесение мишенью для насмешек, пользуясь орудиями рационализма и скептицизма: если вознесение реально, значит, вся программа самосовершенствования человечества, которая господствовала в Европе и США с XVIII века, превращается в бессмыслицу и тщету. Приняв реальность вознесения, можно облегченно вздохнуть и отказаться от бесполезной попытки стать Богом (которая неизбежно приводит к разочарованиям, поскольку никогда не увенчивается успехом), а вместо этого радоваться тому, что мы — творение: да, мы носим в себе Божий образ, но все равно остаемся тварными существами.

Таким образом, вознесение говорит нам об Иисусе, который остается человеком в настоящем смысле этого слова, а потому отсутствует, хотя в каком–то ином смысле также и присутствует среди нас. И здесь как Святой Дух, так и таинства обретают великую значимость, потому что именно через них Иисус претворяет свое присутствие. Нередко в церкви чрезмерно подчеркивается присутствие Иисуса, что мешает понять, что Он одновременно отсутствует, а потому люди задаются вопросом: «И это все, что у нас есть?» На что можно ответить: нет, не все. Кроме Его присутствия есть кое–что еще: господство Иисуса; тот факт, что во главе мира уже стоит человек; Его ходатайство за нас. Это превосходит наше ощущение Его присугствия, ибо, разумеется, слишком сильна зависимость такого ощущения от наших настроений и внешних обстоятельств.

Но все это легко описать словами и продемонстрировать, как вознесение связывает многие вещи воедино и освобождает нас от излишних нелепостей. Однако гораздо труднее это себе представить как цельную картину и понять, о чем мы говорим, утверждая, что Иисус остается человеком, и даже воплощенным человеком, — на самом деле, воплощенным куда надежнее, нежели мы сами, — но в то же время отсутствует в нашем мире. Нам понадобится фактически новая и более совершенная космология, новые и более точные представления о нашем мире, чем те, что дает нам культура, все еще тесно связанная с эпохой Просвещения. Первые христиане, как и их современники из иудеев, не были привязаны (вопреки мнениям иных нынешних мыслителей) к представлению о трехъярусной вселенной, наверху которой находятся небеса, а внизу, под ногами, ад. Говоря о «верхе» и «низе», они пользовались метафорами (то же самое по–своему делали их современники, носители греко–римской культуры), и эти метафоры были для всех столь очевидны, что не нуждались в особых пояснениях. Как недавно писал один автор, когда школьник переходит в более «высокий» класс, скажем, из пятого в шестой, это не означает, что отныне он будет учиться этажом выше. И хотя иногда вице–президент компании, ставший президентом, получает кабинет в пентхаузе, было бы неверно думать, что любое «продвижение вверх» в этой компании означает, что ты отдаляешься от земли.

Тайна вознесения, конечно, остается тайной. Она заставляет нас думать о таких вещах, которые многие люди просто неспособны себе представить. Нам придется признать, что в Библии под словами «небеса» и «земля» не подразумеваются два места, расположенные в едином континууме пространства и времени, и «нематериальный» мир не противопоставляется «материальному». Скорее речь идет о двух разных формах того, что мы называем «пространством», о двух разных формах так называемой материи и, весьма вероятно (хотя это не следует с неизбежностью из двух предыдущих положений), о двух разных формах «времени». Мы, несчастные западные люди, впитавшие идеи эпохи Просвещения, слишком сильно прикованы к земному пространству. Хотя и идеологи New Age, и даже многие писатели с легкостью представляют нам параллельные миры с их особым пространством и временем, мы, как только начинаем размышлять об Иисусе, обычно возвращаемся к привычной рационалистической закрытой системе вселенной. К.С.Льюис в своих сказках о Нарнии и других работах постарался показать нам, как два разных мира могут взаимодействовать или пересекаться между собой. Но поколение, которое с детства привыкло ориентироваться в Нарнии, не всегда понимает, как перенести эти сказки в реальный мир взрослого христианина, в свое благочестие и мышление.

В церковной архитектуре иногда заметна попытка отобразить взаимоотношения неба и земли. В Православной церкви «небеса» представляет закрытый алтарь, а все остальное помещение храма является как бы «землей». Их разделяет иконостас с изображениями святых, которые живут на «небесах», но не столь уж далеки от молящихся, стоящих на «земле». Подобное можно увидеть в некоторых западных соборах и аббатствах, где используются приемы и средства готического искусства, так что молящийся может почувствовать свою причастность к великому пространству, наполненному светом и красотой, в которое проникает только наша музыка и где он пока еще, за исключением малой части храма, не может обитать.

Все это обогащает христианское воображение, а потому ценно, если, конечно, люди не принимают образы за саму реальность. Вознесение помогает нам понять, что Божье пространство и пространство человека, то есть небеса и земля, хотя и принципиально различны, тем не менее не столь уж далеки одно от другого. И нам не следует думать, что слово «небо» — это просто метафора для нашей духовной жизни. Божье пространство пересекается с нашим самыми разными способами, несмотря на то, что они (по меньшей мере, в нынешний момент) разделены и выполняют различные функции. Настанет день, как мы видели в предыдущей главе, когда они соединятся новым образом, откроются и будут обоюдно видны, вступят в вечный брак.

Иными словами, придет день, когда Иисус, который занимает важнейшее место в Божьем пространстве — человек, все еще носящий (как говорил Уэсли) «драгоценные подарки в память о страстях» на своем «сияющем теле», — предстанет перед нами, как и мы перед Ним, каким–то совершенно иным образом, о котором сегодня мы ничего не знаем. Вторая половина истины вознесения сводится к тому, что Иисус вернется назад, как сказал об этом ангел в Деяниях святых Апостолов 1:11.

Однако некоторые расхожие молитвы моей церкви толкают нас в яму — хотя это неудачная метафора, поскольку на самом деле в них говорится: «Иисус был поднят на небеса, мы же будем молиться о том, чтобы подняться туда вслед за ним». В каком–то смысле это верно, как о том говорят Послание к Ефесянам 2:6 и Послание к Колоссянам 3:1–4. Но люди, слышащие такие молитвы сегодня (где говорится о вознесении Иисуса на небеса и что в наших сердцах и наших помышлениях мы всегда будем с Ним; или что Святой Дух унесет нас туда, куда ранее ушел Иисус), непременно утверждаются в мысли, что вся цель христианства состоит в том, чтобы, покинув землю, последовать за Иисусом на небо и остаться там с Ним навсегда. Этому способствует сумятица в наших представлениях. Однако Новый Завет настойчиво утверждает иное: Тот, Кто восшел на небеса, однажды вернется назад. Ни где в евангелиях или Деяниях не говорится чего–либо вроде: «Иисус ушел на небо, а потому мы надеемся последовать за ним». Скорее там говорится другое: «Иисус находится на небесах и правит всем миром, а однажды вернется сюда, чтобы Его власть достигла полноты».

Но что вообще означает это «второе пришествие»? Быть может, это просто устаревшая идея, которую современный человек должен сдать в архив?

2. «Второе пришествие» — что это?

«Христос умер, Христос воскрес, Христос придет снова», — говорим мы, англикане, во время евхаристии. И разумеется, то же самое мы утверждаем, читая Символ веры: «Он придет снова в славе судить живых и мертвых». И если мы поем эти слова во время Адвента, мы повторяем их не один раз: «Аллилуйя! Гряди, Господи, гряди!»

Но если мы относимся к основным церквам современной Великобритании — или многим другим, в том числе и Северной Америки, — мы могли бы не переводя дыхания к этому добавить: «Хотя я совершенно не понимаю, что это значит». Так называемое второе пришествие не является важной темой проповедей в основных церквах, даже во время Адвента. (Конечно, существуют церкви, в которых «второе пришествие» является чуть ли не единственным предметом внимания, и вскоре мы о них поговорим.) Недавно принятый порядок библейских чтений, которыми пользуются в моей церкви, уводят нас от этого вопроса. Более того, возрождение евхаристической жизни в Церкви Англии в послевоенные годы повлекло за собой (по крайней мере, в некоторых кругах) распространение богословия, в котором практически нет места для последнего «пришествия». «Почему мы говорим "Христос придет снова", — спрашивал один озадаченный прихожанин в 1970–х, когда это тройное утверждение впервые ввели в англиканскую литургию. — Разве нас не учили, что он приходит — чтобы пребывать среди нас — через евхаристию?»

Что же мы можем сказать о «втором пришествии» Иисуса?

На данном этапе мы уже можем рассмотреть этот вопрос в том общем контексте, где эта тема обретает свой смысл. В предыдущих главах мы рассматривали представления о жизни после смерти и о будущем вселенной, причем и наших современников, и современников Иисуса. Мы можем утверждать, опираясь на доступные нам исторические факты, что первые христиане верили в телесное воскресение Иисуса. Кроме того, в предыдущей главе я описал надежду христиан на будущее в широком смысле — надежду на обновление всего мира. Далее мы рассмотрим надежду в ее частном аспекте — судьбу отдельного человека в рамках этой системы мышления, но прежде нам нужно поговорить об одном важнейшем аспекте масштабной надежды. Как утверждает Новый Завет, когда Бог обновит весь мир, в центре этого нового мира окажется сам Иисус.

Что об этом говорит вера христиан? Актуальны ли для нас сегодня эти представления? И как мы сами можем в это верить?

В XX веке на подобные вопросы отвечать стало труднее. У такого положения вещей есть две одинаково важные причины.

С одной стороны, «второе пришествие» Иисуса Христа стало любимой темой многих христиан Северной Америки, особенно в направлениях, окрашенных фундаментализмом и диспенсационализмом, хотя и не только в них. Миллениаристы XIX века, в частности направление Д. Н. Дарби и Плимутских братьев, постепенно распространили идею, которую теперь разделяют миллионы, что мы живем в «конце времен», когда, наконец–то должны осуществиться великие пророчества. И среди этих пророчеств центральное место занимает обетование, что сам Иисус придет на землю и унесет истинных верующих из этого порочного мира, чтобы они были вместе с Ним, а затем, после периода господства греха, снова возвратится, чтобы вечно править миром. Попытки увязать эти пророчества с геополитическими событиями 1960–х и 1970–х (их кульминацией стал бестселлер Хэла Линдси «Великая последняя планета Земля»[129]) потеряли свою популярность, но им на смену пришли фантастические сценарии из серии книг Тима Ла Хэя и Джерри Дженкинса. Их первый «труд» под названием «Оставленные на земле» (Left Behind) дал название серии из двенадцати книг, причем большинство из них прекрасно раскупаются и занимают звездное положение в списках американских бестселлеров. Там говорится о моменте, когда все верные христиане уже были «восхищены» с земли, а «оставленные» борются за выживание в безбожном мире. Это захватывающий сюжет для легкого чтения, и специалисты по социальной и политической психологии могут размышлять о феномене влияния такой якобы богословской популярной литературы, хотя я этого не стану делать. Данный феномен отмечают не только в США: книги неплохо расходятся и в Великобритании, хотя я с трудом могу представить, кто же именно покупает их в моей стране.[130]

Одержимость (мне не кажется, что в данном контексте это слишком сильное слово) американских христиан вторым пришествием, а точнее — одной определенной и, как мы увидим, крайне искаженной его версией, — не ослабевает. Впервые я столкнулся с этим явлением, когда читал лекции в Тандер–Бее (Онтарио) в начале 1980–х. Я говорил об Иисусе и Его историческом контексте, и меня поразило, что после этого почти все вопросы, которые мне задавали, касались экологии: люди говорили о деревьях, воде и злаках, чем богаты те места. И я узнал, что многие консервативные христиане из Онтарио — хотя таких еще больше на юге США — утверждают, что, поскольку мы живем в «последние времена» и уже скоро настанет конец нашего мира, у нас нет причин беспокоиться о загрязнении планеты, кислотных дождях и тому подобных вещах (такую точку зрения я уже приводил ранее). И в самом деле, разве мысли о таких проблемах — это не проявление «бездуховности» или даже недостатка веры? Армагеддон уже приближается, а потому какое нам дело до того, что (и тут–то мы, как я полагаю, и приближаемся к сути вопроса) компания General Motors продолжает отравлять воздух Канады.

Подобные вопросы встают перед нами сегодня. Размышления о конце света, ставшие хлебом насущным для многих «религиозных правых» в США, удивительным образом переплетаются с программами некоторых ведущих американских политиков. К этому вопросу мы еще вернемся. А в целом для миллионов сегодняшних христиан второе пришествие означает, что нынешний мир обречен на уничтожение, хотя избранных при этом заберут на небеса.

Это вызывает обратную реакцию, которая одновременно питается энергией старого доброго либерализма эпохи Просвещения, так что в результате основные церкви Запада изо всех сил пытаются освободиться от мысли, что Иисус «снова придет во славе судить живых и мертвых», или хотя бы избавиться от конкретных образов, связанных с этим событием.

Люди с подозрением относятся к обоим компонентам этого положения: и к самому пришествию, и к суду. Мысль о том, что Иисус «придет» в этот мир как некий инопланетный завоеватель, для многих ассоциируется со старинным богословием «сверхъестественного» и «Божественного вмешательства», с которым они сражались всю свою жизнь или хотя бы пытались найти для него новое понимание. Они не могут себе представить, что Иисус все еще находится в каком–то месте. А потому слова о его «пришествии» понимаются как выражение надежды на обновление мира в целом. В конце концов, говорят такие критики, первые христиане ожидали, что Иисус придет к ним очень скоро, но этого не случилось, а потому нам нужно новое понимание их надежды, которое имело бы смысл и сейчас, две тысячи лет спустя. Кроме того, идея суда наводит многих на мысль о мстительном божестве, исполненном гнева, которое желает отправить как можно больше людей в ад. Мы привыкли с недоверием относиться к людям, которые склонны обвинять и наказывать окружающих. Подобным образом, мы без симпатии и с подозрением относимся к богословским системам, в которых обвинение и наказание занимают центральное место. В конце концов, на еврейском слово «обвинитель» звучит как hasatan — «сатана».

Таким образом, сегодня мы видим две полярные позиции. Я намерен показать, что идея «восхищения на небеса» основана на неверном понимании двух стихов из посланий Павла, а когда мы устраним эту ошибку, перед нами откроется представление о пришествии Иисуса, которое по–прежнему занимает важнейшее место во всем учении христианства. В то же время и старинный либерализм эпохи Просвещения с его ненавистью к любому «суду» сам стал мишенью для критики. Наше поколение насквозь пропитано морализмом и склонно выносить решительные суждения. Мы осудили апартеид и нашли его отвратительным. Мы осудили жестокое обращение с детьми и вынесли ему обвинение. Мы нашли геноцид ужасным и осудили его. Мы снова открыли то, что знали авторы псалмов: Бог будет «судить» мир, чтобы в конце его исправить, сделать прямым, и вслед за этим прозвучит не просто вздох облегчения, но восклицания радости творения: деревьев и полей, океанов и ручьев.[131]

В то же время, хотя в нашей культуре непопулярна старомодная вера в сверхъестественные явления, мы, без сомнения, обожаем духовность в любом доступном виде.[132] Я подозреваю, что если бы сегодня появилась вера во «второе пришествие» не Иисуса, а кого угодно другого (скажем, Кришны или Будды), миллионы людей в нашем постсекулярном обществе приняли бы ее без критики, начисто позабыв о рационализме Просвещения. В современных умах царит загадочная сумятица: мы с радостью принимаем любую иррациональную мысль, которая может дать нам какую–то дозу духовности, но снова становимся рационалистами (в частности, критиками эпохи модернизма), когда хотим отмахнуться от христианской традиции.

Однако именно христианская ортодоксия, при верном ее понимании, помогает нам беспрепятственно пройти по этому болоту и выйти к нужной цели. Но прежде чем мы этим займемся, я хотел бы обратить внимание на одно слово, которое слишком часто толкуют неверно и которое будет нам мешать, если мы не разберемся с его значением. Я имею в виду пресловутый термин «эсхатология».[133]

Под словом «эсхатология» очень часто понимали надежду первых христиан, что Иисус вернется в течение времени жизни одного поколения, а затем — последующий пересмотр этой надежды, когда она не осуществилась. Было принято думать, что эта надежда основывалась на вере иудеев I века в то, что мир подходит к концу.

В 1992 году в книге «Новый Завет и народ Божий» я показал, что первые христиане, хотя и ожидали возвращения Иисуса, не были слишком обеспокоены тем, что этого не случилось в течение жизни одного поколения, что же касается представлений, позаимствованных христианами у иудеев, речь там идет не о конце этого мира, но о драматическом изменении порядка на земле. Мой оксфордский коллега, прочитав ту книгу, сказал: «Значит, вы теперь уже отбросили эсхатологию…» — имея в виду примерно следующее: «Вы отбросили идею, что иудеи и христиане I века ожидали конца света». Я возразил ему — и скажу то же самое сейчас, что никоим образом не оставил эсхатологию. Буквальный смысл этого слова — «изучение последних вещей»; оно говорит не просто о смерти, суде, небесах и аде, как часто думают (и как этот термин все еще описывают многие словари). Оно указывает на крепкое убеждение большинства иудеев I века и практически всех первых христиан, которые верили, что история, под водительством Бога, движется в определенном направлении — к новому Божьему миру справедливости, исцеления и надежды. И переход от нынешнего мира к миру новому — вовсе не разрушение нынешней пространственно–временной вселенной, но ее радикальное исцеление. Как мы видели в предыдущей главе, авторы Нового Завета, в частности Павел, с надеждой всматривались в это будущее событие и видели в воскресении Иисуса его начало, его первые плоды. Таким образом, когда я (как и многие другие) использую термин «эсхатология», то не думаю исключительно о «втором пришествии», не говоря уж о различных связанных с ним теориях, но скорее — о будущем, которое Бог уготовал для нашего мира, а также о вере в то, что это будущее грядет уже сегодня. Вот о чем говорил Иисус и чему учила церковь в самом начале. Первые христиане видоизменили, но не отбросили иудейскую эсхатологию, которую изначально разделяли.

Как же нам следует понимать «второе пришествие»? Как его понимали сами авторы Библии? Этим вопросам будет посвящена следующая глава.

8. Когда Он явится

1. Введение

В двух предыдущих главах я привел набросок великой картины космического искупления, которую предлагает нам Новый Завет. Бог хочет искупить всю вселенную; воскресение Иисуса есть уже начало такой новой жизни — это свежая трава, прорастающая сквозь бетон порчи и распада старого мира. При таком окончательном искуплении небеса и земля навсегда воссоединятся под воздействием творящей силы Бога, прототипом и источником которой является воскресение Иисуса. Что мы получим, когда совместим эту общую картину с тем, что говорили о вознесении Иисуса? Мы увидим, что новый мир означает присутствие Иисуса, тогда как Он отсутствует в нашем мире.

Сейчас нам знакомо иное присутствие: Иисус обитает среди своих в Слове и Евхаристии, через Духа, мы встречаем Его в молитве, Его отражают лица бедняков. Все это, конечно, связано с Его присутствием в будущем, но новое положение вещей будет радикальным образом отличаться от нынешнего. Для тех, кто знал и любил Иисуса здесь, это будет подобно личной встрече с человеком, которого мы знали только по переписке, телефонным разговорам или, быть может, встречали в Интернете. Ученые говорят, что для полноценного человеческого общения одних лишь слов на бумаге недостаточно, важно также слышать интонации голоса. Вот почему телефонный звонок часто значимее, нежели письмо, и это не количественная, но качественная разница. Но в полноценном человеческом общении кроме интонаций важную роль играют такие вещи, как язык тела, выражение лица и тысяча других мелочей, через которые, сами того не осознавая, мы вступаем во взаимоотношения друг с другом. Отсутствующий Иисус уже сегодня присутствует среди нас через Духа, Слово, таинства и молитву, а также в нуждающихся людях, которым мы призваны служить ради Него; но настанет день, когда мы встретимся с Ним лицом к лицу.

Александер отчасти передает именно такое понимание этого вопроса:

И наконец, наши глаза увидят Его, Благодаря Его искупительной любви, Ибо этот Ребенок, столь прекрасный и кроткий, — Наш Господь на небесах.

Если мы не ощущаем того стремления, которое выражают эти строки, мы не поймем, как можно познавать Иисуса в нынешней жизни, и не ощутим того напряжения, которое существует между сегодняшним моментом и тем, что нам обещано в будущем. Но этот же гимн совершенно неверно утверждает, что для такой встречи нам необходимо отправиться к Нему:

И Он ведет Своих детей туда, Куда Сам ранее ушел.

Как мы убедимся, здесь верно описано состояние человека после смерти, в «переходный период». Но не в этом самая важная истина Нового Завета, не в этом его центр тяжести, о чем постоянно говорили первые христиане. Главная истина в том, что Он сам вернется к нам.[134] Именно об этом нам сейчас предстоит поговорить. Существуют два важнейших аспекта: Он придет снова; и Он придет снова как судия.

2. Пришествие, явление, откровение, присутствие царственной особы

Мы все еще говорим, что солнце «встает» или «заходит», хотя прекрасно понимаем, что, скорее, мы сами (или наша планета) движемся относительно солнца. Подобным образом первые христиане говорили о том, что Иисус «придет» или «вернется», а в Евангелии от Иоанна сам Иисус прилагает такие выражения к себе. Однако эти слова (которые широко используются, в том числе в Символах веры) могут мешать пониманию более широкой картины христианских представлений о будущем.

На самом деле мы находим в Новом Завете многочисленные выражения и образы, которые говорят о том, что Иисус и Его народ в один день встретятся, и это будет встреча людей (в полном смысле этого слова), чье существование было обновлено. И, быть может, лишь по чистой случайности в истории выражение «второе пришествие», крайне редко употребляемое в Новом Завете, заняло центральное место в дискуссиях об этом предмете. И когда затем под этим выражением начинают подразумевать одну частную теорию (что происходило нередко, особенно в Северной Америке): «пришествие» означает, что Христос в буквальном смысле спускается сверху вниз, чтобы на полпути встретиться со спасенными, которые также буквально взлетают вверх, — мы сталкиваемся с проблемами, которых можно было бы избежать, если бы мы учитывали все многообразие соответствующих свидетельств Нового Завета в целом.