Главная тайна Библии

И снова можно сказать: это не есть «твердая и непреложная надежда воскресения тела», укорененная в воскресении Иисуса и входящая в обетование о новом небе и новой земле; здесь мы скорее видим смутную благочестивую надежду на блаженство бессмертия, которое наступает сразу после смерти и неизменно продолжается в будущем. И что хуже всего, эта неспособность отличить блаженное, но временное состояние члена народа Божьего после смерти от окончательного воскресения, которого все еще жаждет все творение, окрашивает собой коллекты, евхаристические молитвы и другие тексты богослужения. Далее в этой книге я хочу показать, что это не такая проблема, услышав о которой, можно просто пожать плечами и сказать: «Что же делать? Сколько людей, столько и мнений». То, что мы думаем о смерти и воскресении, формирует и окрашивает собой все остальное. Если мы легкомысленно относимся к этому вопросу, мы будем предлагать просто «надежду», которая не удивляет и не поражает, а тогда она не может преображать сегодняшнюю жизнь отдельных людей и общины, тогда она уже не связана с воскресением Иисуса и не направлена на обетование о новом небе и новой земле.

Итак, рассмотрение гимнов, церковного года и похоронных обрядов свидетельствует об одном и том же. В не менее важных богословских взглядах и мировоззрении христиан также царит сумятица.

4. Более широкие последствия сумятицы

Какую роль представления о загробной жизни играют в повседневной жизни христианина, как они отражаются на его мышлении?

Всем известны слова Карла Маркса, что религия — опиум народа. Этот мыслитель полагал, что угнетатели используют веру в радостное будущее за гробом для того, чтобы народные массы не оказывали им сопротивления. Часто именно так и происходило. Однако мне кажется, что такое бывает в тех случаях, когда «религия», которую используют власти, предполагает платоническое презрение к телу и ко всему творению вообще. Тогда нас окружают просто «тени земной суеты», от которых мы с радостью освободимся в момент смерти. Стоит ли заниматься улучшением этого мира, когда избавление столь близко? Стоит ли заполнять топливный бак машины, которая вот–вот упадет в пропасть? Именно такое воздействие по сей день оказывает вера благочестивых христиан, которые на самом деле считают, что «спасение» никак не связано с тем, что происходит в нынешнем мире.

Напротив, многие факты свидетельствуют о том, что здравые представления иудеев и христиан о воскресении, которое входит в замысел Бога о новом творении, заставляют больше — а не меньше — ценить нынешний мир и наши нынешние тела. И в классическом иудаизме, и в классическом христианстве эта вера говорит как о преемственности между нынешним миром (и его состоянием) и миром будущим, так и об их радикальных отличиях; отсюда следует вывод: то, что мы делаем здесь и сейчас, бесконечно важно. Для апостола Павла будущее воскресение — главное основание для правильного обращения со своим телом в нынешней жизни (1 Кор 6:14–15), для него это причина не сидеть сложа руки, ожидая, когда же наступит такое будущее, но усиленно работать сейчас, и он знает, что ни одно дело, сделанное в Господе и силою Духа сейчас, не пропадет в Божьем будущем (1 Кор 15:58). К этому вопросу мы еще вернемся.

Таким образом, классическое христианское учение куда более действенно и революционно, нежели вера на основе платонизма. Именно те люди, которые крепко верили в воскресение, а не те, что вследствие компромисса с другими теориями верили просто в бесконечную жизнь духа, в первые века христианства противостояли кесарю. Благочестие людей, для которых смерть есть «возвращение домой», когда их «зовут войти в вечный покой Бога», не мешало властителям, разрушавшим мир ради своих корыстных целей. Вера же в воскресение, напротив, всегда идет рука об руку с крепкой верой в справедливость Бога и в то, что Бог создал хороший мир. Такие представления не позволяют тихо терпеть несправедливость в мире, но вынуждают ей решительно противостоять.

Показательно, что английские евангелические движения отказались от мысли о срочном переустройстве общества (к чему призывал, скажем, Вильберфорс в конце XVIII столетия и другие деятели начала XIX века) в тот самый момент, когда они оставили здравую веру в воскресение и стали думать о бесплотном блаженстве на небесах. Мы вернемся к этой чрезвычайно важной теме в конце книги.

5. Ключевые вопросы

Я надеюсь, что наш краткий обзор в первых двух главах дает хотя бы набросок той сумятицы представлений, с которой мы сталкиваемся на каждом углу в мире и в церкви. Настала пора сформулировать ключевые вопросы, на которых построена вся эта книга, и дать представление о том, что мы будем рассматривать и какие решения искать в последующих главах.

Первые два вопроса невольно напоминают о себе, хотя им не посвящена особая глава. Во–первых, откуда мы черпаем знания обо всем этом? Я принадлежу Церкви Англии, которая входит в состав Всемирного сообщества англиканских церквей, и моя церковь утверждает, что ее учение основано на Писании, традиции и разуме, смешанных в нужной пропорции.[49]Я подозреваю, что во многом наши нынешние представления о смерти и загробной жизни никак не связаны с этими тремя составляющими, но их корни — в окружающей культуре, и это породило полухристианские (в лучшем случае) неформальные традиции, которые необходимо пересмотреть в свете библейского учения. Фактически Писание говорит о будущей жизни такие истины, о которых большинство христиан и почти все нехристиане ничего не знают. Разумеется, любые свидетельства парапсихологии и подобных знаний или так называемых переживаний смерти могут иметь определенное значение, но их часто смешивают с накопленной народной мудростью. Нас же заботит то, что лежит дальше этих знаний, а потому нам предстоит обратиться к забытым богатствам самой христианской традиции, в центре которой стоит Писание.

Во–вторых, есть ли у нас бессмертные души, и если есть, то каковы они? И опять многие христиане и приверженцы околохристианских традиций считают, что у нас есть «души», которые надо «спасать», и что «душа», обретшая «спасение», — эта та «часть» человека, которая «идет на небо после нашей смерти». Однако все эти мнения почти никак не подтверждает Новый Завет, и в частности — учение Христа. Иисус изредка мог употребить слово «душа», но вкладывал в него смысл еврейских и арамейских слов, которые указывают не на бесплотную часть, скрытую под внешней оболочкой временного тела, но скорее на то, что мы назвали бы всем «человеком» или «личностью» — тем, кто встречается с Богом. Что же касается бессмертия, в 1 Тим 6:16 утверждается, что бессмертен только Бог, а в 2 Тим 1:10 сказано, что оно возникло совсем недавно и потому доступ к нему дает преимущественно Евангелие. Другими словами, представление о том, что каждый человек имеет бессмертную душу, которая составляет самую существенную его часть, не находит поддержки в Библии.

В–третьих, отправной точкой для размышления христианина по всем этим вопросам должно стать воскресение Иисуса. Но чтобы понять, каков смысл этого события, что оно значило для первых учеников и почему они сделали из него именно такие выводы, нам нужно рассмотреть представления о жизни после смерти в среде Иисуса, то есть представления иудаизма I века, с его ветхозаветными корнями и на фоне окружающей его римской и греческой культуры. Поэтому в третьей главе мы рассмотрим представления античного мира о жизни после смерти, а в частности, радикальную и революционную природу иудейской веры в воскресение, которая была широко распространена во дни жизни Иисуса; этот контекст позволит нам в четвертой главе обратиться к вопросу: что можно сказать о воскресении Иисуса?

Это подведет нас ко второй, и центральной, части книги, где я буду рассматривать вопрос, в чем же состоит окончательная христианская надежда — как для всего мира, так и для нас. В этом вопросе три отдельные темы, внутри которых также существуют собственные подразделы: во–первых, что мы можем сказать о будущем всей вселенной; во–вторых, что мы имеем в виду, когда говорим, что Иисус «снова придет судить живых и умерших»; и в–третьих, что для нас означает вера в «воскресение тела и вечную жизнь». С этим связан еще один вопрос, но он показался мне столь важным, что я посвятил ему отдельную маленькую книжку:[50] где находятся умершие сейчас, особенно умершие христиане? Что можно сказать о них теперь? Надо ли молиться за них или, вероятно, даже молиться им? Можно ли установить с ними контакт? Что такое «сообщество святых»? И наконец, еще один немаловажный вопрос: как христиане должны оплакивать умерших? В данной книге я посвятил всем этим темам главу, куда также входит раздел о вечной погибели.

Затем в третьей, и последней, части книги мы вернемся от прошлого (Часть I) и будущего (Часть II) к настоящему, чтобы задаться вопросом: как нам прославлять эту весьма конкретную надежду и как жить ею сегодня в нашей культуре? Что она означает, в частности, для миссии церкви и ее труда в мире? На что похожа эта «надежда», если мы увидим ее не в будущем, но в настоящем? Какие сюрпризы она в себе таит?

Таким образом, вся эта книга представляет собой размышление над молитвой Отче наш, где говорится: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Это одно из самых мощных и радикальных утверждений из всех, что мы знаем. Как я понимаю, великим ответом на эту молитву был день воскресения Христа, а еще один полный и окончательный ответ прозвучит тогда, когда в Новом Иерусалиме небеса соединятся с землей. В день воскресения Христа сама Надежда, в буквальном смысле обретшая человеческое лицо, потрясла весь мир, потому что она явилась из будущего в настоящее. Окончательная надежда не перестает нас удивлять отчасти потому, что мы не знаем сроков ее осуществления, а отчасти потому, что у нас есть для нее только образы и метафоры, но мы полагаем, что эта реальность превзойдет наши ожидания и будет еще удивительнее. Есть надежда и в промежуточном периоде — то, что происходит сегодня как осуществление воскресения Христа и предвкушение последнего дня; она также удивительна, потому что без нее мы остаемся в царстве энтропии и молчаливо соглашаемся с настроением большинства, глядя, как многое меняется к худшему, а мы ничего не можем с этим поделать. Но мы ошибаемся. Наша задача в теперешнее время — и я надеюсь, если это угодно Богу, данная книга тоже способствует ее осуществлению — стать людьми воскресения между первой Пасхой и последним днем, чтобы наша христианская жизнь, как общественная, так и личная, наше поклонение Богу и наша миссия стали знаком первого события и предвкушением второго.

3. Надежда первых христиан в историческом контексте

1. Введение

В пятницу 25 октября 1946 года в 20:30 в большом зале Королевского колледжа в Кембридже состоялась первая — и последняя — встреча двух величайших философов XX века. Эту встречу нельзя назвать теплой. Через какое–то время люди, присутствовавшие на встрече, стали сравнивать свои отчеты о ней и так и не смогли прийти к согласию относительно того, что же именно там происходило.

Философов звали Людвиг Витгенштейн и Карл Поппер. Витгенштейн уже был окружен атмосферой почитания, многие поддались чарам его революционных идей. Он был председателем Кембриджского клуба моральных наук (в Кембридже под «моральной наукой» понимали философию). Однако многие философы, включая Поппера, относились к нему с большой подозрительностью. Поппер только начал свое восхождение к славе и недавно опубликовал английский перевод своего шедевра «Открытое общество и его враги».[51] Оба философа были ассимилированными евреями, оба выросли в довоенной Вене: Витгенштейн рос в богатой семье, так что весь мир лежал у его ног, Поппер — в куда более скромной обстановке. Поппер желал продемонстрировать несостоятельность методов Витгенштейна и получил такой шанс. Он приехал в Кембридж сделать доклад, в котором мог непосредственно напасть на великого коллегу. Вечер был холодным, в камине горел огонь, Витгенштейн сидел возле камина. Многие из присутствовавших уже были на тот момент или стали позже знаменитыми философами: Бертран Рассел, Питер Гич, Стивен Тулмин, Ричард Брэйтвэйт. Иные же потом выбрали другие профессии, например стали юристами. Многие из присутствовавших на встрече двух философов еще живы и прекрасно помнят об этом событии. По крайней мере, они так утверждают.

Поппер мог не подозревать о том, что не в обычае Витгенштейна выслушивать весь доклад целиком, или что тот славится грубостью и высокомерием, или что он нередко покидает такие встречи, не дожидаясь их завершения. Как бы там ни было, в тот вечер — и здесь начинаются расхождения в показаниях очевидцев — Витгенштейн прервал Поппера, и философы начали обмениваться язвительными репликами. В какой–то момент Витгенштейн взял кочергу из камина и помахал ею. Вскоре он покинул комнату и не возвращался на это собрание.

Очень быстро мир наполнился слухами о том, что же там случилось. Поппер получил письмо из Новой Зеландии, где его спрашивали, правда ли, что Витгенштейн угрожал ему раскаленной кочергой. Великие умы, присутствовавшие на той встрече, до нынешнего дня так и не могут определить, что же там произошло. Одни говорят о раскаленной кочерге, другие уверяют, что она была холодной. Одни утверждают, что Витгенштейн махал кочергой, чтобы подчеркнуть значимость своих слов (и это вполне в его стиле); другие, включая самого Поппера, — что тот таким образом угрожал оппоненту. Одни говорят, что Витгенштейн ушел после гневного спора с Расселом и что, когда тот вышел из комнаты, Поппер предложил как пример очевидного морального принципа такой: «Не следует угрожать приглашенным докладчикам кочергой». Другие же, включая Поппера, уверяют, что Витгенштейн вышел, когда услышал эти слова. Одни говорят, что он хлопнул дверью, другие утверждают, что он вышел тихонько. Это удивительная история, и недавно она стала основой для популярной книги.[52] Главный вывод ее авторов сводится к тому, что, вероятнее всего, Витгенштейн вышел прежде, чем Поппер сделал свое замечание. Возможно, Поппера подвела память: для него ставка была слишком велика — как на личном, так и на профессиональном уровне, — и ему уж очень хотелось, чтобы эта история закончилась блестящей победой над Витгенштейном. Вскоре он действительно одержал такую победу, а потом стал верить в собственную версию событий.

Многие люди не могут прийти к согласию относительно простых и ясных мелочей. Однако никто не сомневается в том, что данная встреча действительно состоялась. Никто не сомневается в том, что Витгенштейн и Поппер были там главными противниками, а Рассел играл роль главного судьи. Никто не сомневается в том, что Витгенштейн действительно размахивал кочергой и что он внезапно покинул встречу.

Я привел эту историю с очевидной целью. Среди юристов принято говорить, что, хотя свидетели представляют различные версии события, это не значит, будто события не было. И особенно интересно такое расхождение показаний, когда все свидетели — высокообразованные люди, профессионально занимающиеся такими предметами, как познание и истина. Но в данном случае это им не помогло. Новый Завет говорит о важнейшем событии, без которого не был бы возможен сам Новый Завет, и это событие произошло где–то за пятьдесят лет до того, как о нем появились первые подробные рассказы, причем их детали не полностью совпадают. Некоторые люди говорят, что это заставляет усомниться в том, что то событие в первый день Пасхи вообще произошло. Четыре евангелия, а также письма апостола Павла и Деяния — это свидетели, правда древние, так же, как и свидетели события с Витгенштейном и кочергой. И тогда перед нами встает очевидный вопрос: что же там произошло? И насколько пустой оказалась гробница тем пасхальным утром?

И тут мы ввязываемся в дискуссию, которая в церквах на Западе ведется уже более столетия. Архиепископ Кентерберийский Вильям Темпл откладывал свое рукоположение до момента, пока не разобрался со своими представлениями и не пришел к выводу, что верит в телесное воскресение Иисуса. Позже священники и даже епископы не всегда следовали его примеру: так, Дэвид Дженкинс породил бурные споры, высказавшись о пустой гробнице, костях Иисуса и хитрых обманщиках — хотя, как и встреча Поппера с Витгенштейном, эти слова получили интересную иную жизнь в устной и письменной традиции. Что мы должны думать о воскресении Иисуса и почему?

Этот вопрос часто смешивали с некоторыми родственными, но совершенно другими вопросами, так что сегодня бывает трудно очистить сознание людей, чтобы сосредоточить внимание на главной теме. Это не вопрос, все ли, что написано в Библии, правда. Это не вопрос, существуют ли чудеса. Это не вопрос, верим ли мы в то, что называем «сверхъестественным». Это не вопрос, жив ли Иисус сегодня и можем ли мы Его познать. Если мы будем рассматривать событие Пасхи просто как показательный пример для одного из перечисленных вопросов, то мы рискуем потерять направление.

И мы не вправе утверждать, хотя многие пытались это сделать, что поскольку нам известны законы природы, а в I веке люди о них мало что знали, то, значит, Иисус не мог воскреснуть из мертвых. В другой книге я подробно рассматривал этот вопрос и мог показать, что в Древнем мире совершенно никто — за исключением евреев — не верил в то, что умершие возвращаются к жизни, а евреи не верили, что кто–либо уже воскрес или что кто–либо может воскреснуть в одиночку, опережая всеобщее воскресение.[53] Но даже если мы разобрались бы с этим, перед нами остается множество других серьезных вопросов. Во что именно верили первые христиане? Почему, говоря о своей вере, они упоминали воскресение? Можно ли рассматривать вопрос о пустой гробнице и телесном воскресении исторически — или же тут можно либо верить, либо не верить? Чем в этом нам поможет история, какую роль здесь играет вера и как эти две вещи сочетаются между собой? Это не просто вопрос, что мы можем знать, но и как мы получаем такое знание; и тогда — это вопрос о самом процессе познания.

Эдмондс и Айдинау, авторы книги о встрече Поппера с Витгенштейном, пользовались в своем исследовании двумя основными методами. Во–первых, они опросили очевидцев, чтобы убедиться, что в их распоряжении свидетельства из первых рук. Во–вторых, авторы реконструировали контекст этой встречи — образ жизни и планы двух ее основных героев. А затем они постарались создать связное историческое повествование, не утверждая, что оно абсолютно верно, но что это наиболее правдоподобная версия, которая позволяет объяснить расхождения в показаниях.

Нам предстоит сделать нечто подобное в вопросе о пустой гробнице и самом событии Пасхи. Свидетели — если они таковыми были — перед нами. Их представляет нам Новый Завет. Мы можем достаточно полно восстановить контекст: представления и ожидания иудеев той эпохи, общественную жизнь Иисуса, верования и надежды его первых последователей. Правда, тут есть третий элемент, который отличает событие I века от встречи, произошедшей в 1946 году в Кембридже. Философские вопросы, которые там обсуждались и которые вызвали горячий интерес, принадлежали тому времени и потеряли свою остроту. Поппер все больше «устаревает»; блестящее наследие Витгенштейна глубоко неоднозначно. Мы не можем сказать, изучая труды последующих философов, кто же «одержал победу» в том споре, да и можно ли вообще говорить о победе. Даже если сегодня кто–то утверждает, что один из соперников превосходит другого, это не проливает свет на десятиминутный горячий спор в Кембридже. Но с пасхальным событием все обстоит иначе. Что бы там ни произошло, оно породило нечто совершенно новое, и это новое всегда указывает на данное событие как на момент своего рождения. Поэтому нам придется рассмотреть процесс зарождения христианства и подумать, что же послужило для него толчком. Пусть версии наших свидетелей расходятся в деталях, но все равно — что–то ведь там должно было произойти.

Поскольку я подробно уже рассматривал все эти вопросы, мы можем сразу перейти к основной теме. В данной главе я хочу найти место представлений первых христиан о жизни после смерти на карте представлений античного мира — как язычников, так и иудеев. Мы получим удивительные результаты, которые позволят нам в следующей главе вернуться к самим повествованиям о воскресении, и мы сможем свежими глазами взглянуть на их характер и происхождение, а также задуматься о том, какие возможности это открывает перед историком.

2. Воскресение и жизнь после смерти в античном язычестве и в иудаизме

Итак, начнем с вопроса: как Древний мир представлял себе загробную жизнь? Тут я кратко суммирую массу свидетельств, которые подробно описаны в другой работе.

Согласно представлениям древних язычников, по дороге в подземный мир можно было двигаться лишь в одном направлении. Смерть всесильна, от встречи с ней невозможно уйти, а попав в ее царство, оттуда не выбраться. Каждый понимал, что это — неразрешимая проблема. В общем можно сказать, что в античном язычестве было два направления: одни, подобно теням у Гомера, хотели бы получить новое тело, но знали, что это невозможно; другие же, например последователи Платона, не хотели снова жить в теле, потому что быть бесплотной душой намного лучше.

В этом мире слово «воскресение» — звучало ли оно на греческом, латинском или еще каком–то языке — никогда не обозначало «жизнь после смерти». «Воскресение» всегда указывало на новую жизнь в теле после «жизни после смерти» любого рода. Когда древние люди говорили о воскресении — неважно, отрицали они его (как все язычники) или утверждали (как многие иудеи), — они говорили о двухэтапном событии, где собственно воскресению, то есть новой телесной жизни, предшествовал промежуточный период, когда тело было мертво. Таким образом, «воскресение» для них не было красивым и полным драматизма выражением, каким можно было бы обозначить то, что происходит с человеком сразу после смерти. Оно описывало то, что может произойти (хотя большинство людей отрицало такую возможность) через какое–то время после этого. Именно такой смысл имело слово «воскресение» в античном мире, пока, уже после появления христианства, не было переиначено гностиками во II веке. Большинство древних людей верили в загробную жизнь; у многих существовали на этот счет сложные и четкие представления, о чем тут нет возможности говорить; однако за пределами иудаизма и христианства (возможно, также зороастризма, хотя датировка этого явления вызывает споры) никто из них не верил в воскресение.

По сути слово «воскресение» относилось именно к тому, что происходит с телом; отсюда позднейшие споры о том, как Бог совершит это: начнет ли Он с сохранившихся костей или создаст новые, и тому подобное. Такие разговоры могли вести только те, кто верил, что в итоге получится нечто, как бы мы сказали, осязаемое и физическое. Древние люди верили в существование призраков, духов, видений, галлюцинаций и тому подобного. Большинство древних в это верили. Но они ясно осознавали, что такие феномены не имеют отношения к «воскресению». Когда говорится, что Ирод думал, будто Иисус — Иоанн Креститель, восставший из мертвых, он не представлял его в виде призрака.[54] Слова о воскресении — слова о теле. Это чрезвычайно важно понять, учитывая, что многие современные авторы продолжают ошибочно использовать слово «воскресение» как точный синоним для «жизни после смерти» в популярном значении данного выражения.

Из этого можно сделать один важный вывод. Когда первые христиане говорили, что Иисус воскрес из мертвых, они понимали, что говорят о событии, которое никогда ни с кем иным не происходило и которого никто не мог ожидать. Они вовсе не утверждали, что душа Иисуса отправилась вкушать блаженство на небесах. Они также не говорили, что Иисус стал божеством. Это просто не входит в значение слова «воскресение»: ни в иудейском, ни в языческом мире не существовало представлений о том, что воскресение как–либо связано с обожествлением. Когда древние римляне провозглашали, что недавно умерший император взошел на небеса и стал божеством, никому в голову не приходило, что кесарь восстал из мертвых. Исключение подтверждает правило: люди, которые верили, что Нерон вернулся к жизни (можно думать, что это в чем–то близко к вере в возвращение Элвиса к жизни, несмотря на то, что его могила всем известна и привлекает к себе почитателей), не думали, что он сейчас обитает на небесах.

Что же происходило в иудейском мире? Одни евреи думали так же, как те язычники, которые отрицали будущую жизнь вообще, особенно жизнь в теле. Всем известно, что такого убеждения придерживались саддукеи. Некоторые евреи соглашались с теми язычниками, которые говорили о прекрасном, хотя и бесплотном, состоянии душ после смерти. Ярким примером такого направления был философ Филон Александрийский. Но большинство иудеев того времени верили в будущее воскресение: Бог будет заботиться о душе умершего до последнего дня, когда даст своему народу новые тела и когда Он будет судить и преобразовывать весь мир. Именно в этом смысле Марфа поняла слова Иисуса по поводу смерти Лазаря, потому что она отвечает: «Знаю, что [Лазарь] воскреснет в воскресение, в последний день».[55] Вот что означало тогда слово «воскресение».[56]

В короткий период своего общественного служения Иисус просто подтверждал, что согласен с представлениями иудеев о воскресении. Он придал новый смысл многим понятиям того времени — не в последнюю очередь это касается идеи «царства Божьего». С помощью многочисленных загадочных притч и символических действий Иисус хотел сказать, что верховное правление Бога уже устанавливается в мире, хотя не так, как себе представляли или как того желали его современники. Но непохоже, чтобы он пытался придать новый смысл воскресению. А когда Иисус вскользь упоминал о воскресении, его ближайшие последователи, как мы вскоре увидим, не понимали, о чем он говорит.

В одном споре о воскресении, когда саддукеи задали ему хитроумный вопрос, который должен был выставить эту идею на посмешище, Иисус отвечает в самой традиционной манере. Возможно, он ответил более удачно, чем это сделали бы фарисеи, но в целом его слова не выходят за рамки обычных иудейских представлений.[57] Иисус говорил о «воскресении» как об определенном событии в будущем, когда все праведники восстанут к жизни; он также дал понять, что после воскресения некоторые вещи изменятся, так что там не будет иметь никакого значения, кто с кем состоял в браке в земной жизни, — именно последним вопросом хотели поставить его в тупик саддукеи. [Замечу попутно, что, вопреки распространенному толкованию слов Иисуса, Он не говорил, что после воскресения праведники станут ангелами, но лишь то, что в некотором смысле они будут подобны ангелам (Матфей, Марк) или равны ангелам (Лука).] В евангелиях, если не считать этого спора, практически единственное указание на «воскресение» есть у Матфея (13:43), где Иисус утверждает, что в последний день праведные воссияют подобно солнцу в Царстве Отца.

Это место перекликается с Книгой пророка Даниила (12:3), а потому можно предполагать, что речь тут идет о воскресении. Когда Иисус говорит о награде, ожидающей народ Божий, он просто упоминает «воскресение праведных» в обычном для иудеев смысле (Лк 14:14). Одно речение, приведенное в Евангелии от Иоанна (5:29), посвящено грядущему воскресению как праведных, так и нечестивых. Это полностью соответствует представлениям иудеев I века. Иисус придал новый смысл представлениям о Царстве и мессианстве, но как будто ничего принципиально нового о воскресении не говорит.

Однако здесь есть одно исключение: когда Иисус говорит ученикам, что ему надлежит умереть, а через три дня воскреснуть. Конечно, многие ученые утверждают, что это «поддельное» пророчество, вложенное в уста Иисуса церковью позднее, задним числом. Я подробно разбирал этот вопрос и объяснял, почему придерживаюсь противоположного мнения: человек, который делал то, что делал Иисус, и мысливший так, как Он мыслил, вероятнее всего должен был предвидеть свою смерть, говорить о ней языком апокалиптических образов и метафор и придавать ей, как то раньше делали маккавейские мученики, какой–то важный с точки зрения спасения смысл. В том мире любой человек, размышляющий о подобных вещах, просто не мог не сказать в конце: «И Бог оправдает меня после смерти». И оправдание, на которое там надеялись, безусловно заключалось в воскресении — об этом опять же нам говорит Вторая книга Маккавейская.

Но ученики, как это описано в евангелии, просто не могли понять, о чем говорит Иисус. Его загадочные слова, опирающиеся на апокалиптическую метафору о Сыне Человеческом, явно содержали какой–то смысл, и ученики старались его расшифровать, но у них ничего не получалось. Менее всего они были готовы поверить в то, что возвестивший наступление царства Иисус, в котором они уже готовы были увидеть Мессию от Бога, будет казнен руками оккупантов–язычников.

Абсолютно никому не приходит в голову мысль: «Ну да, все нормально — Он должен пойти на смерть, чтобы нас спасти, а вскоре затем снова воскреснет». Поэтому когда Иисус, похоже, действительно пытается придать новый смысл иудейским представлениям о воскресении, намекая на то, что это событие произойдет с ним одним, ученики совершенно не понимают, о чем идет речь. Когда Он просит их никому ничего не рассказывать о преображении, «пока сын человеческий не будет воздвигнут из мертвых», озадаченные ученики начинают размышлять между собой о том, что это значит — «будет воздвигнут из мертвых».[58] Нельзя сказать, что они ничего не знают о воскресении. Но им не могло прийти в голову, — несмотря на то, что Ирод мог подумать подобное относительно Иоанна Крестителя, — чтобы, как на то намекали слова Иисуса, подобное могло произойти с отдельным человеком прежде всеобщего воскресения. Это наиболее правдоподобное объяснение поведения как Иисуса, так и учеников. Оно прекрасно вписывается во все, что мы знаем о культурном контексте, об их мышлении и мотивациях.

И тогда становится очевидным, что распятие Иисуса разрушало все их надежды. Никто из них не мог бы сказать: «Все в порядке — Он вернется к нам через пару дней».[59] Равным образом никто не мог бы сказать: «Что же, зато Он теперь на небесах у Бога». Их не интересовало «царство» такого рода. Прежде всего, сам Иисус учил их молиться о том, чтобы это царство наступило «и на земле, как на небесах». Они должны были говорить (и эти слова также точно соответствуют тому, что мы знаем о I веке) примерно так: «А мы надеялись, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лк 24:21), — и должны были сделать вывод: «Но они Его распяли, значит, наши надежды были ошибкой». Надо заметить, что крест уже тогда имел определенное символическое значение в Римской империи, и лишь потом христианство наделило его новым смыслом. Крест как бы говорил: мы, римляне, распоряжаемся в этой стране, и, если вы окажетесь на нашем пути, мы вас уничтожим, причем самым ужасным образом. Распятие означало, что царство Бога не пришло. Распятие того, кто претендовал на роль Мессии, означало, что Он вовсе не Мессия. И когда Иисуса распяли, каждый ученик понимал это однозначно: мы надеялись на него напрасно. Мы проиграли. Каковы бы ни были их ожидания и что бы ни говорил им Иисус, для них надежда обернулась прахом. Они были рады уже тому, что им удалось скрыться, спасая свою жизнь.

Вот в каком мире на сцену неожиданно выходит христианство — нечто новое и в то же время не совсем новое. Что же мы увидим, если попытаемся найти место для этого внезапно возникшего движения на карте представлений тогдашнего иудаизма в более широком контексте язычества?

3. Поразительные особенности надежды первых христиан

Если говорить просто, вера первых христиан относительно посмертной участи человека, несомненно находится на иудейской, а не на языческой части карты идей. Однако можно насчитать семь важных пунктов, в которых вера иудеев претерпела значительные изменения, причем эти новые особенности с удивительным постоянством повторяют разные авторы: Павел — в середине I века, Тертуллиан и Ориген — в конце второго, и далее.

Необходимо сразу отметить, что воскресение было главной основой надежды ранней церкви. Первые христиане верили не просто в некую форму «жизни после смерти»; они практически никогда не говорили о том, что «мы умрем и попадем на небо» (как я часто повторяю, используя название одной популярной книги на эту тему, небеса важны, но это еще не конец света[60]); если же они и говорили о посмертном пребывании на небе, они видели в такой «небесной жизни» временную стадию, предшествующую окончательному воскресению тела. Когда Иисус говорит разбойнику, что тот ныне же будет с ним в раю, этот «рай» не является местом их окончательного предназначения, как ясно показывает следующая глава Евангелия от Луки. Скорее «рай» — это прекрасный сад, где верный может отдохнуть до воскресения. Когда Иисус говорит, что в доме его Отца много «обителей», он использует слово mone, которое указывает на временное пристанище. Когда Павел говорит, что он желал бы «уйти и быть со Христом, ибо это гораздо лучше», он и в самом деле думает о блаженной жизни с Господом сразу после смерти, но это только прелюдия к воскресению.[61] Если вспомнить о различных представлениях, описанных в предыдущей главе, то нужно сказать, что первые христиане строго придерживались идеи двухэтапной будущей жизни: сначала — смерть и то, что начинается непосредственно после нее; потом же — новое телесное существование в заново воссозданном мире.

В язычестве нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало такие же представления. Это в чистом виде вера иудеев. Но в рамках иудейских представлений первые христиане создали семь модификаций, которые воспроизводят разные авторы: Павел и автор Откровения, Лука и Иустин Мученик, Матфей и Ириней Лионский. И это очень важный факт, поскольку обычно в своих представлениях о жизни после смерти люди крайне консервативны. Сталкиваясь со смертью близких, они цепляются за безопасные представления, которые усвоили раньше. Но все идеи христиан первых веков, по данным семи пунктам, поражают своей новизной. И историк должен задать себе вопрос: чем это можно объяснить?

(1) Первая отличительная особенность заключается в том, что у первых христиан мы не видим разнообразия представлений о жизни после смерти. Верования в загробную жизнь, а также социальные и культурные формы их выражения удивительно консервативны в любой культуре. Но хотя первые христиане происходят из различных групп иудеев, придерживающихся совершенно разных языческих традиций, то есть из кругов, имеющих самые разные представления о жизни после смерти, они все пришли к четкой вере, которая занимает одну точку в широком спектре. Христианство на фоне других течений выглядит как разновидность иудаизма фарисеев. В их представлениях нет никаких следов влияния саддукеев или Филона Александрийского.

В Коринфе, где христиане происходили из различных языческих групп, некоторые люди отрицали воскресение — такое могло быть, хотя это продолжалось недолго.[62] Два учителя, упомянутые в Пастырских посланиях, уверяли, что воскресение уже наступило.[63] Возможно, что эти учителя предвосхищают позднейших гностиков, которые толковали воскресение иначе: их непонимание закономерно, но это не нарушает общего впечатления единодушия. И не стоит думать, как некоторые утверждают в наши дни, что такое явное единодушие объясняется тем, что деспотичные ортодоксы уничтожили все следы более пестрой картины начального периода христианства. Мы знаем массу примеров споров по самым разным вопросам, но на этом фоне резко выделяется полное единодушие относительно воскресения. И только в конце II века, когда прошло уже 150 лет со дня смерти Иисуса, появились люди, которые использовали слово «воскресение», чтобы указать на иной смысл, неведомый ни иудаизму, ни христианству, — на «духовные переживания» в настоящем, которые связаны с надеждой на бесплотное существование в будущем.[64] На протяжении почти двух первых столетий существования христианства воскресение, в традиционном смысле слова занимало в нем не только центральное место, но им буквально было пронизано все вероучение.

(2) Это подводит нас ко второй особенности. В иудаизме эпохи Второго Храма[65] воскресение играет достаточно важную, но не самую важную, роль. Существует масса обширных трудов, которые полностью игнорируют этот вопрос, не говоря уже об ответе. Нам пока еще довольно трудно понять, что думали об этой теме авторы Рукописей Мертвого моря. За несколькими исключениями, такими как глава 7 Второй книги Маккавейской, воскресение остается второстепенной темой. Но у первых христиан оно было на первом плане. Совершенно невозможно представить себе посланий Павла без темы воскресения. Или Иоанна без этой темы, хотя некоторые пытались это сделать. Воскресение безмерно важно для Климента Римского или Игнатия Антиохийского, Иустина Мученика или Иринея Лионского. Именно эта вера вызвала ярость язычников Лиона в 177 году н.э. и побудила их растерзать некоторых христиан, в том числе их епископа — предшественника Иринея. Врач–язычник Гален отметил две основные черты учения христиан, и одной из них была вера в телесное воскресение (а другой — строгость сексуальной жизни). Если исключить повествования о рождении Иисуса, мы потеряем две главы Евангелия от Матфея и две главы Евангелия от Луки. Но если устранить тему воскресения, мы утратим весь Новый Завет, да и большинство христианских авторов II века.

(3) Первые две особенности показывают, что воскресение заняло в христианстве совершенно иное место, нежели в породившем эту веру иудаизме. Следующая же особенность касается самого смысла воскресения. В иудаизме господствовали достаточно неясные представления о том, какое тело обретут воскресшие. Маккавейские мученики считали, что оно более или менее подобно нынешнему. Большинство иудейских текстов, посвященных этому вопросу, почти не развивают данную тему, за исключением редких указаний на «славу», быть может, в виде света. Вера же христиан в воскресение с самого начала включала идею, что это новое тело, хотя оно определенно остается телом — физическим объектом, обитающим во времени и пространстве, — будет преображенным телом, материал которого, воссозданный из старого материала, приобретет новые свойства. Другими словами, христиане с поразительной точностью восприняли смысл воскресения.

Конечно, яснее всего это выразил апостол Павел в главе 15 Первого послания к Коринфянам, так что на этот знаменитый отрывок оглядывались многие, если не все, авторы, писавшие позже (при том, что это место слишком часто понимают неверно). Он говорит о двух видах тела: о нынешнем и будущем. Чтобы описать их, он использует два ключевых прилагательных. К сожалению, многие переводчики передают его мысль абсолютно неверно, и их ошибка поддерживает убеждение, будто Павел понимал под новым телом «духовное» — то есть нематериальное — тело; если бы Иисус воскрес в таком смысле, он бы не оставил гробницу пустой. Филология и экзегетика позволяют в данном случае показать, что именно этого Павел никоим образом не имел в виду. Он не противопоставляет то, что мы назвали бы нынешним «физическим» и будущим «духовным» телом, но проводит границу между нынешним телом, которое оживляет обычная человеческая душа, и будущим телом, которое оживляет Дух Божий.[66]

И это новое тело неподвластно разложению. Нынешние плоть и кровь тленны, они обречены на разрушение и смерть. Вот почему Павел говорит, что «плоть и кровь Царствия Божия не наследуют». Новое тело свободно от тления. Вся эта глава — одно из самых подробных обсуждений одного предмета у Павла, а также живая кульминация всего Послания — говорит о новом творении. Бог Творец воссоздает творение, Он не отвергает его и не покидает, как того не хотели бы платоники разного рода, включая гностиков.

Но такая преображенная материя (в книге «Воскресение Сына Божьего» я назвал ее «трансфизической») не превращается в сияние. Тут опять же многие совершают ошибку, думая, что слово «слава» предполагает сияние видимого света, а не статус в Божьем мире. К тому же в одном из самых известных ветхозаветных текстов посвященных воскресению, в главе 12 Книги пророка Даниила, говорится, что воскресшие праведники сияют, подобно звездам. Удивительно, что Новый Завет никогда не упоминает об этом отрывке в связи с телом воскресения, разве что в одной притче.[67] Этот отрывок используется как метафора, изображающая свидетельство христиан в мире.[68] Таким образом, мы видим, что первые христиане представляли себе преображенное физическое тело, но его новые свойства не соответствуют тому, о чем говорит один из важнейших для данной темы текстов Библии.

(4) Четвертая поразительная особенность веры первых христиан в воскресение заключается в том, что само событие под названием «воскресение» разделено на две части. Об этом опять же наиболее ярче свидетельствует глава 15 Первого послания к Коринфянам, но эту веру разделяют все авторы первых двух веков. Любой иудей I века до момента воскресения Христа представлял себе воскресение только одним образом: как масштабное событие для всего народа Божьего или даже для всего человечества в тот неожиданный момент, когда Бог окончательно утвердит Свое царство и на земле, как на небесах. Никто не мог подумать, что отдельный человек может восстать из мертвых раньше всех остальных. Иногда говорят об «исключениях» (Енох и Илия), но их можно не принимать во внимание, потому что: (а) все знали, что эти люди не умирали, а потому нельзя говорить об их «воскресении» (новой жизни после смерти тела); (б) они обитали на небесах, а не в новом теле на земле.[69] Нам необходимо постоянно напоминать самим себе, что «воскреснуть» никогда не означало «пойти на небо», или «избежать смерти», или «обитать в славе и чести после смерти», но всегда — «снова вернуться к телесной жизни после телесной смерти». Вот почему, когда после преображения Иисус велит ученикам не упоминать о том, что они видели, до того момента, пока Сын Человеческий не будет воздвигнут из мертвых, ученики (как мы уже видели) недоумевают и размышляют о том, что бы такое «восстание из мертвых» могло означать: что это за событие, которое даст им право разглашать подробности жизни Иисуса? Чем оно отличается от того дня, когда Бог заново воссоздаст и обновит весь мир?

Существовали, разумеется, и другие течения в иудаизме, хронологически близкие к моменту возникновения христианства, которые также придерживались эсхатологии инаугурации (т.е. веры в то, что «конец» в каком–то смысле уже начался). Так, ессеи, что подтверждают Рукописи Мертвого моря, верили, что с ними тайно был заново заключен завет и их жизнь как бы опережает окончательную развязку истории. Но вне христианства мы нигде не найдем его главного обличия: веры в то, что такая инаугурация заключалась воскресении одного человека прежде великого окончательного восстановления всего и это событие предвещает и обеспечивает последнее воскресение народа Божьего в конце истории.

(5) На пятую особенность представлений христиан о воскресении на фоне представлений иудеев указал мне Доминик Кроссан. В марте 2005 года в Новом Орлеане проходили открытые дискуссии, где Кроссан назвал эту особенность «эсхатологией сотрудничества». Думаю, я понимаю ее примерно так же, как понимал он, и могу сформулировать ее следующим образом. Поскольку первые христиане верили, что «воскресение» началось с Иисуса и завершится великим окончательным воскресением в последний день, они верили также и в то, что Бог призвал их сотрудничать с Ним силою Духа, чтобы осуществлять начатое Иисусом и таким образом предвосхищать последнее воскресение в личной и общественной жизни, в своей миссии и в святости. Недостаточно сказать, что Бог просто объявил о приближении «конца»; Иисус, Мессия, сам был таким Концом, будущим Бога, ворвавшимся в настоящее, а потому те, кто принадлежат Иисусу и следуют за ним, исполненные силой его Духа, ответственны за преображение нынешней жизни, насколько это в их силах, в свете такого будущего.

(6) Шестое значимое изменение иудейских представлений касается совершенно иного использования «воскресения» в метафорическом смысле. В рамках иудаизма воскресение могло служить как метафорой, так и метонимией для возвращения из изгнания. Сам Иезекииль в главе 37 явно пользуется им как метафорой; со временем раввины стали понимать воскресение иначе, и это видно уже во Второй книге Маккавейской, Четвертой книге Ездры и в других текстах, а также в Евангелиях,[70] где это — метонимия, то есть одна часть великого эсхатологического будущего обозначает такое будущее в целом. И эта иудейская метафора указывает на конкретные вещи: на национальное, этническое и географическое восстановление Израиля. Таким образом, если «воскресение» используется в иудаизме метафорически, оно указывает на восстановление Израиля; но с первых же дней христианства (и это еще удивительнее в силу того, что христианство началось как иудейское мессианское движение) такое значение исчезает — разве что однажды мелькает в вопросе озадаченных учеников в начале Деяний («Господи, не в это ли время восстанавливаешь Ты Царство Израилю?»)[71]

Вместо этого появилось также важное новое метафорическое значение воскресения, которое уже ко временам Павла пустило глубокие корни: это воскресение как метафора крещения — смерти и восстания со Христом, — а также как метафора новой жизни в ревностном нравственном послушании, рожденной Святым Духом, к которой призван каждый верующий. Надо заметить, что нередко в одном и том же тексте, скажем в Послании к Римлянам, метафорическое использование «воскресения» соседствует с буквальным — с указанием на грядущее телесное воскресение; иными словами, никак нельзя сказать, что тут слово начинает все больше и больше обретать переносный смысл. Обратим внимание также на то, что этот метафорический смысл указывает на конкретные вещи — крещение и нравственность, — а не на абстрактные или «духовные», столь любезные сердцам появившихся позднее гностиков.

Такова шестая модификация иудейских представлений: слово «воскресение» продолжает в буквальном смысле обозначать будущее существование в теле, а в то же время теряет прежнее метафорическое значение как яркий образ обновления этнического Израиля и обретает новое — становится образом обновления жизни человечества в целом. Фактически у первых поколений христиан мы видим образы возвращения из изгнания, а также этнического и территориального восстановления Израиля, которые используются уже метафорически, чтобы указать как на нынешнее обновление человека, так и на его последующее телесное воскресение. И снова мы видим удивительную вещь: все эти значения имеют смысл только в рамках иудейского мышления, однако до появления христианства ни один иудей не пользовался ими таким образом. Следовательно, перед нами еще одна яркая модификация внутри иудаизма.

(7) Седьмая, и последняя, особенность состоит в том, что вера иудеев в воскресение переплелась с представлениями о Мессии. В рамках иудаизма никто не думал, что Мессии предстоит смерть, а потому, естественно, никто не мог вообразить себе воскресение Мессии из мертвых. Это — значимая модификация не только представлений о воскресении, но и представлений о мессианстве. Когда иудеи размышляли о мессианстве (и снова нужно сказать, что этому посвящены далеко не все тексты, но в христианстве данная тема сразу заняла центральное место), они думали, что Мессия одержит победу в битве Бога против нечестивых язычников, восстановит или очистит Храм и принесет в мир Божью справедливость. Оказалось, Иисус не выполнил ни одной из этих задач. Он перенес на себе последствия банальной несправедливости, царящей в мире; Он устроил странную и явно неэффективную акцию в Храме и был убит руками язычников, вместо того чтобы одержать над ними славную победу. Ни одному иудею того времени, знакомому с представлениями о мессианстве, не могло после распятия прийти в голову, что Иисус из Назарета — настоящий Помазанник от Господа. Но очень скоро, о чем свидетельствуют исповедания веры, вероятно, созданные еще до появления посланий Павла, христиане начали утверждать, что Иисус есть Мессия. И главным основанием для такого утверждения было его воскресение.

Тут нужно сделать одно важное отступление: практически невозможно объяснить веру первых христиан в то, что Иисус есть Мессия, без воскресения. Мы знаем о некоторых других движениях в иудаизме, мессианских или пророческих, зародившихся на одно–два столетия раньше или позже времени общественного служения Иисуса. Как правило, они кончались насильственной смертью лидера. После этого члены движения (если им удалось спасти свою жизнь) стояли перед выбором: отказаться от своих планов либо найти нового Мессию. Если бы христиане выбрали второе, у них был очевидный кандидат на пост Мессии — Иаков, брат Господень, знаменитый и ревностный учитель, один из высочайших авторитетов среди первых христиан Иерусалима. Но никому в голову не приходило думать об Иакове как о Мессии. Иосиф Флавий — хотя и не без высокомерия отзывается о нем, но, по–видимому, это отражает тогдашние разговоры — именует Иакова «братом так называемого Мессии».[72]

Это позволяет нам не принимать во внимание мнений многочисленных авторов, которые в последние годы утверждают, что воскресение Иисуса было выдумано задним числом. Многие говорили, что после смерти Учителя его ученики, дескать, были в такой глубокой скорби, что жадно ухватились за идею воскресения, позаимствовав ее из окружающей культуры, и начали убеждать себя, что Иисус восстал из мертвых, хотя они, конечно, знали, что это не так. Некоторые высказали мнение, что первые христиане верили в восхождение Иисуса на небеса либо пережили ощущение, что призваны распространять весть о Божьем царстве, и из–за этого начали говорить, что Иисус был воздвигнут из мертвых.

Но имеют ли эти рассуждения какую–либо основу? Чтобы в этом разобраться, проделаем мысленно эксперимент. В 70 году н.э. римляне покорили Иерусалим и взяли в плен человека, которого считали предводителем еврейских повстанцев, «царя иудейского» — Симона бар Гиору. Он вступил в Рим в конце триумфальной процессии, а после торжества Симона бичевали и затем казнили.[73]

Теперь давайте представим себе кучку еврейских мятежников три дня или три недели спустя. Один из них заявляет: «Знаете, я думаю, Симон действительно был Мессией — и остается Мессией!»

Прочие озадачены. Этого не может быть; римляне одолели его, они всегда побеждают. Если нам нужен Мессия, лучше поискать кого–то еще.

— Но послушайте, — отвечает первый, — я верю, что он восстал из мертвых.

— О чем ты говоришь? — удивляется его товарищ. — Он умер, и его похоронили.

— Нет, я не об этом, — говорит первый. — Я верю, что он восшел на небеса.

Его слушатели пожимают плечами. Все праведные мученики пребывают с Богом, каждый это знает; их души в руке Божьей, но это ни в коей мере не значит, что кто–либо из них уже был воздвигнут из мертвых. В конце времен всем нам предстоит воскреснуть, но ни с кем этого не может произойти ранее общего срока.

— Да нет же, — говорит первый, — вы не понимаете. У меня появилось сильное чувство, что меня окружает Божья любовь. Я ощущаю, что Бог меня простил — и простил всех нас. В моем сердце появилась особая теплота. Это еще не все: прошлой ночью я видел Симона, он был со мною».

Его слушатели уже начали сердиться. У всех бывают видения. Многим людям снятся недавно умершие друзья. Иногда эти образы очень яркие. Но это не значит, что те друзья восстали из мертвых. И разумеется, это не значит, что кто–то из них Мессия. И если ты чувствуешь теплоту в сердце, читай псалмы, но не надо говорить безумные вещи о Симоне.

Подобный разговор должен был бы произойти между учениками, если бы, как считают эти критики, кто–то из них призвал других верить в воскресение Иисуса. Но такая вещь не просто маловероятна, она невозможна. Если правы критики, между учениками должны были происходить подобные разговоры. Всего одна капля трезвого исторического воображения позволяет отбросить в сторону гигантские стопки томов, созданных представителями так называемого историко–критического метода.

Более того (если вернуться к седьмой особенности христианских представлений о воскресении), именно потому, что христиане верили в Иисуса как в Мессию, мы можем видеть, как у них быстро появляются представления о том, что Иисус есть Господь, а следовательно, кесарь таковым не является. Но это отдельная серьезная тема, о которой мы еще поговорим. Однако уже у Павла воскресение — как Иисуса, так и, в будущем, его народа — основа для присяги на верность иному царю, иному Господину.[74] Смерть — последнее оружие тирана; суть же воскресения, хотя многие понимают это неверно, состоит в победе над смертью. Воскресение не есть новое понимание смерти; им смерть побеждена, а вместе с нею и те, чья власть основана на смерти. Несмотря на пренебрежительные насмешки некоторых современных исследователей, именно тех, кто верил в воскресение, сжигали, привязав к столбам, и бросали львам. Воскресение никогда не помогало удобно устроиться и стать респектабельным; об этом вам могли бы многое рассказать фарисеи. Именно гностики, которые, говоря о «воскресении», имели в виду приватную духовную жизнь и дуалистическую космологию, то есть в каком–то смысле изменили смысл этого слова на прямо противоположный, могли не опасаться гонений. Какой император мог бы не спать ночью из–за беспокойства, что его подданные изучают Евангелие от Фомы? Вера в воскресение всегда была чревата неприятностями, которые часто становились реальностью.[75]

Итак, мы рассмотрели семь главных модификаций иудейских представлений о воскресении, причем христианство первых двух веков повсеместно придавало важное значение всем этим новым особенностям. На карте представлений Древнего мира вера первых христиан в воскресение, безусловно, помещается там же, где и иудаизм, но не там, где язычество, однако в рамках иудейского богословия монотеизма, избранничества и эсхатологии эта вера породила совершенно иной подход к истории, надежде и герменевтике. Историк должен найти этому какое–то объяснение. Почему первые христиане внесли в иудейские представления о воскресении семь важных изменений и почему эти изменения столь устойчивы и встречаются повсеместно? Если мы зададим историкам такой вопрос, они, разумеется, ответят: все это объясняется верой христиан в то, что произошло с Иисусом на третий день после Его смерти. Это подводит нас к следующей главе, где мы зададимся вопросом: что можно сказать об этих рассказах, посвященных чрезвычайно странным событиям угра Пасхи?

4. Странные пасхальные события

1. Беспрецедентные истории

Когда мы читаем описание пасхальных событий — этому посвящены последние главы четырех канонических Евангелий, — мы снова как бы сталкиваемся с кочергой Витгенштейна. Всем известно, что детали этих рассказов не совпадают.[76] Сколько женщин пришло к гробнице и сколько ангелов (или «мужей») они там увидели? Где ученики встретились с Иисусом: в Иерусалиме, в Галилее или в обоих этих местах? И так далее. Но и в Кембридже в 1946 году, и в Иерусалиме в 30 году н.э. (или около того) что–то должно было произойти, несмотря на поверхностные отличия в показаниях очевидцев. В самом деле, у нас есть все разумные основания думать, что в Иерусалиме случилось нечто особое, и это удивительное событие настолько поразило учеников, что они даже начали сбиваться в своих показаниях.

Я рассматривал этот вопрос в другой книге, где выделил четыре удивительные черты, которые присущи все рассказам канонических евангелий. И я полагаю, что эти черты заставляют думать, что здесь мы имеем дело с самыми ранними свидетельствами, но отнюдь не с позднейшей выдумкой, как многие считают.[77]

(1) Прежде всего бросается в глаза поразительное отсутствие ссылок на Библию. До рассказа о воскресении все четыре евангелиста активно используют цитаты, аллюзии и параллели, желая тем самым показать, что Иисус умер «по Писаниям». Даже рассказ о погребении наполнен параллелями с Библией. Но повествования о воскресении, за исключением одного–двух мест, почти начисто лишены чего–либо подобного. Это должно удивить нас еще больше, если мы вспомним, что в исповедальной формулировке, которую приводит уже Павел, говорится о том, что Иисус воскрес также «по Писаниям», да и сам Павел, вместе с прочими первыми христианами, активно ищет в псалмах и у пророков слова, которые позволили бы объяснить недавнее событие воскресения и показать, что оно было кульминацией продолжительной истории отношений Бога и Израиля. Почему же мы не находим ничего подобного в евангельских рассказах о воскресении? Матфей без особого труда мог бы показать, что это событие стало воплощением одного или двух пророчеств Писания, однако он этого не делает. Иоанн говорит нам, что ученики еще не знали Писания, возвещавшего воскресение Мессии, но он не приводит соответствующей цитаты.

Разумеется, кто–то может на это возразить, сказав, что хитрые создатели данных повествований пытались придать этим текстам такой вид, чтобы они выглядели старинными, подобно человеку, который намеренно удаляет из дома электропроводку, чтобы его жилище выглядело как дом столетней давности. Большинство ученых придерживается мнения, что эти истории появились во втором поколении христиан, не позже, скажем, 80–х или 90–х годов I века. Это плохо увязывается с одним фактом: хотя эти повествования согласуются (как мы увидим) с богословием Павла, из них как будто нарочно устранены все библейские аллюзии, которыми изобилуют такие тексты Павла, как глава 15 Первого послания к Коринфянам.

Этот довод критиков был бы несколько правдоподобнее, если бы мы имели только один рассказ о воскресении или несколько рассказов, созданных на основе одного–единственного. Но это совершенно не так.[78] Так что остается одно из двух: либо надо себе вообразить, что четверо совершенно разных авторов решили придумать рассказ о пасхальных событиях на основании богословия ранней церкви, но выкинули из него все библейские аллюзии и умудрились сделать это совершенно разными способами, не допустив богословских расхождений; либо надо признать (и, на мой взгляд, это стократ правдоподобнее), что эти истории, даже если они были записаны позднее, восходят к самой что ни есть ранней традиции, которая сформировалась (и в таком виде отложилась в умах евангелистов) еще тогда, когда у рассказчиков не было времени спокойно поразмышлять над Библией.

(2) Вторая странная черта этих повествований чаще привлекает к себе внимание. Это тот факт, что главными свидетелями события были женщины. Нравится нам это или нет, в античном мире женщины не считались надежными свидетелями. Когда у христиан появилось время создать готовую формулировку, которую приводит Павел в 1 Кор 15, они тихо исключили оттуда женщин, которые здесь совершенно невыгодны с точки зрения апологетики. Но в евангельских рассказах они играют и главные, и второстепенные роли, это — первые очевидцы, первые апостолы. Такое нельзя придумать. Если бы традиция началась со свидетелей — мужчин (что мы видим в 1 Кор 15), никто, переписывая ее, не стал бы включать туда женщин. Но все евангелия говорят именно о женщинах.

(3) Третья странность касается описания воскресшего Иисуса. Если бы евангельские повествования — как думали многие критики — строились на основе образов Писания или отражали внутренний опыт первых христиан, можно было бы ожидать, что воскресший Иисус сиял, подобно звезде. Об этом говорится в Книге Даниила. Это могло быть отражением внутреннего света. Это соответствует описанию преображения. Но ни один из евангелистов не описывает воскресшего Иисуса таким образом. Он является как обычный человек с обычным телом, так что Его можно принять за садовника или за случайного попутчика на дороге. Но одновременно эти истории говорят нам — и это делает их самыми поразительными в мире, — что это было преображенное тело. Оно, вне сомнения, материально: оно вобрало (если так можно сказать) материю распятого тела, так что могила осталась пустой. Но в то же время оно способно проходить сквозь закрытые двери, не всегда можно увидеть в нем знакомые черты, а в конце оно уходит в Божье пространство, то есть на небеса, через тонкую преграду, которая, как полагали большинство иудеев, отделяет место обитания Бога от места обитания человека. И эта история не похожа на что–либо известное ранее. Ни один из текстов Ветхого Завета не говорит о теле, обладающем такими свойствами. Никакие мысли богословов не могли пересказать то, что поведали евангелисты, — и снова заметим, что евангелисты рассказали нам на удивление разные истории.

В частности, это позволяет полностью опровергнуть вздорное мнение старых ученых о том, что наиболее «физические» описания у Луки и Иоанна были созданы в конце I века для борьбы с докетизмом (представлением о том, что Иисус не был реальным человеком, но лишь «казался» таковым).[79] Если бы у этих евангелистов воскресший Иисус просто ел печеную рыбу (Лука) и предлагал Фоме к нему прикоснуться (Иоанн), тут еще была бы хотя бы видимость правдоподобия. Но если предположить, что Лука и Иоанн просто придумали эти истории для полемики с докетами, надо признать, что они сделали это крайне неудачно: Воскресший у этих евангелистов входит через закрытую дверь и внезапно исчезает, иногда Его узнают а иногда нет, и в конечном счете Он восходит на небеса.

(4) Четвертая загадочная особенность рассказов о воскресении состоит в том, что они буквально ни словом не упоминают о христианской надежде на будущую жизнь. Практически в любом другом месте Нового Завета, когда речь заходит о воскресении Иисуса, оно связано с последней надеждой на то, что в один день его народ восстанет, подобно Христу, и что христиане уже предчувствуют это в крещении и в своей жизни. В отличие от тысяч пасхальных песнопений и миллионов пасхальных проповедей, в евангельских рассказах о воскресении ни разу не говорится о чем–то вроде того, что «Иисус воскрес, а значит, нас ждет новая жизнь после смерти», — и уж, разумеется, не говорят: «Иисус воскрес, а потому и мы после смерти отправимся на небеса». Они не повторяют традиционных слов первых христиан: «Иисус воскрес, а потому и мы будем воздвигнуты из мертвых после сна смерти». Ничего такого мы не находим. В описаниях евангелистов воскресение — событие в этом мире и в настоящем времени: Иисус был воздвигнут из мертвых, следовательно, Он — Мессия, а потому есть также подлинный Господин мира; Иисус воскрес, а значит, Бог уже начал дело нового творения — и у нас, последователей Иисуса, появилась новая задача! Иисус воскрес, и мы должны стать его посланцами и возвестить всему миру о его господстве, чтобы его царство осуществилось и на земле, как на небесах! Без сомнения, уже у Павла мысль о воскресении Иисуса тесно связана с мыслью о воскресении всего народа Божьего. Если бы евангельские повествования были выдуманы в конце I века, в них бы непременно упоминалось об окончательном воскресении всего народа Божьего. Но они об этом молчат, потому что были созданы раньше.

Можно еще многое сказать об этих евангельских повествованиях. Но я хочу завершить данный раздел выводом: стократ правдоподобнее мысль о том, что эти истории появились еще прежде Павла, и потом не подвергались существенной переработке в процессе передачи и редактирования, разве что разные авторы, каждый по–своему, расставляли акценты. И действительно, повествования отражают богословские особенности каждого евангелиста: скажем, у Матфея в них звучат те же темы, что и в других евангелиях, и т.д. Но то же самое происходит и тогда, когда разные художники пишут портрет одного человека. Мы видим, что вот перед нами произведение Рембрандта, а вот — Гольбейна. Можно узнать руку любого мастера, но одновременно мы распознаем и его модель. Художник не менял цвет ее волос, форму носа или особую задумчивую улыбку. И когда мы задаем себе вопрос, почему эти истории — во многом различные, но все же во многом столь удивительно сходные — были созданы так рано, первые христиане дадут нам на это простой ответ: потому что это событие произошло, хотя тогда его было крайне трудно описать, да и в нем было много загадочного. Эти рассказы, слегка отредактированные и записанные позднее, восходят к самым первым временам. И гипотеза, что это — легенды, которые были записаны намного позднее, чтобы дать историческое обоснование тому, что по существу было частным внутренним опытом, начисто лишена правдоподобия.

Об этом свидетельствуют практически все первые христиане: люди особого образа жизни, и их истории — не результат новых религиозных переживаний и прозрений, но следствие определенного события. Это событие произошло с распятым Иисусом, и оно означало, что Иисус действительно оказался Мессией и что Божий новый век уже ворвался в нынешнее время, а также, что христиане получили новое задание. Это заставило их с новой силой утверждать иудейскую веру в воскресение, они не заменили эту веру каким–либо альтернативным языческим представлением, но внесли в нее несколько значимых изменений. И теперь настало время спросить себя: что может сказать историк об этом событии? Данному вопросу посвящен второй раздел этой главы.

2. Воскресение Иисуса в свете исторической науки

Начну с того, что я считаю убедительными историческими фактами. Единственное объяснение того феномена, о котором мы говорим, дает гипотеза, состоящая из двух частей: во–первых, могила Иисуса действительно оказалась пустой; во–вторых, ученики действительно пережили встречу с ним, где могли убедиться, что перед ними не просто призрак или галлюцинация. Кратко рассмотрим обе эти части.

Если бы ученики просто увидели (или им так показалось бы) кого–то, кого они приняли за Иисуса, это само по себе не породило бы тех евангельских повествований, что дошли до нас. Античный мир не сомневался в том, что иногда люди сталкиваются с загадочными явлениями — они встречаются с умершими, особенно с умершим недавно. Они знали не хуже нас обо всем, что касается таких видений, о духах и сновидениях, и понимали, что подобное происходит со скорбящими близкими покойного. Когда говорили о подобных феноменах, никогда не употребляли слово «воскресение». Сколько люди ни сталкивались бы с подобными видениями, они никогда не сказали бы, что Иисус был воздвигнут из мертвых; это резко отличалось от их представления о воскресении.

И в любом случае — люди об этом часто забывают, быть может, потому, что так думать удобнее, — Иисуса похоронили в соответствии с иудейской традицией, согласно которой похороны делились на две стадии. Сначала тело заботливо заворачивали в полотно, пропитанное благовониями, и помещали в одно из мест в гробнице. А затем, когда тело разлагалось (стремление избавиться от неприятного запаха и заставляло применять ароматические вещества, поскольку гробница использовалась для нескольких тел), кости собирали, с благоговением складывали в определенном порядке и помещали в специальное хранилище в виде короба — в оссуарий. Если бы Иисус не воскрес, значит, позже кто–то должен был бы прийти, взять его кости и поместить в оссуарий. И даже если бы этот человек слышал утверждения о воскресении Иисуса, Его останки свидетельствовали бы об обратном. В иудейском мире в подобном случае никто не стал бы говорить о воскресении умершего.

Поэтому, если бы не пустая гробница, сами ученики, как и современные люди, быстро пришли бы к выводу, что это была «галлюцинация». Значит, их «встречи» с Иисусом ничего не значат, они просто видели привидение.

В равной степени и сама по себе пустая могила практически ничего не доказывает. Может быть (как часто думают), они перепутали гробницу, хотя, если мы немного поразмыслим, придется отбросить эту версию. Либо кто–то — солдаты, садовник, первосвященники, другие ученики — по той или иной причине унес оттуда тело. Грабителей могил в те дни было немало. К этому заключению приходит Мария в Евангелии от Иоанна: его забрали отсюда, может быть, это сделал садовник. Это же заявили иудейские вожди: тело похитили ученики. Масса подобных гипотез выдвигалась и еще будет выдвигаться, но они мало что объясняют, поскольку, кроме пустой могилы, ученики видели Иисуса, встретились с Ним. Таким образом, если мы как историки хотим объяснить особенности веры первых христиан в воскресение Иисуса, нам придется признать, что гробница оказалась пустой, если не считать погребальных одежд, и что ученики действительно видели кого–то и говорили с кем–то, кто выглядел как живой и телесный Иисус, хотя с Ним произошли некоторые поразительные изменения, которые им было трудно подробно описать.

С одной стороны, встречи с Иисусом, с другой — пустая гробница: оба эти обстоятельства стали основой возникновения веры христиан, а также дошедших до нас евангельских повествований. Как того, так и другого по отдельности недостаточно; но стоит их соединить, получаем полноценное и логичное объяснение того, как возникла вера первых христиан.

Существует ли альтернативное правдоподобное объяснение? Но здесь мы должны отказаться от привычной ловушки: дескать, древний язычник верил в возможность воскресения (это неправда) или каких–то более свежих вариаций на ту же тему. Другого объяснения просто нет. Все вопросы, рассматриваемые в данной главе, можно было бы разбирать гораздо подробнее. Но надо признать, что все главные альтернативные объяснения, гипотезы о создании историй о воскресении задним числом, просто неубедительны.

Возьмем феномен «когнитивного диссонанса», о котором так много писали на протяжении всей второй половины прошлого столетия. «Когнитивный диссонанс» означает, что человек оказался в ситуации, когда страстно желает убедиться в верности какой–либо истины, но факты убедительно говорят об обратном. Такой человек может просто отбросить неудобную для него реальность и стать еще более горячим приверженцем своего мнения. На первый взгляд эта теория не лишена правдоподобия. Описаны любопытные примеры такого поведения людей. Но эти теории никогда не смогут объяснить нам феномен появления первых христиан. И фактически даже исследования, на основе которых была создана эта теория, изначально содержали недопустимые ошибки, о чем я писал в другом месте.[80]

И если говорить конкретно, подобная ситуация просто не соответствует положению дел на момент того пасхального утра. Можно увидеть, что ученики именно не ожидали воскресения Иисуса из мертвых — одного, который опередит всех остальных людей. Говорят, что они были иудеями эпохи Второго Храма и мысль о воскресении, как кто–то сказал, там просто «висела в воздухе», но это не объясняет ни те радикальные изменения, которые христиане внесли в иудейские представления, ни удивительные особенности рассказа о событии воскресения.