Солнце над рекой Сангань

Летом того же года в Теплых Водах организовалась ячейка коммунистов. Чжан Юй-минь привлек в нее Ли Чана и Чжан Чжэн-го. К зиме они получили два ружья: охотничье и кустарное, и в строжайшей тайне организовали отряд народного ополчения. Посещения из Восьмой армии участились. Иной раз бойцы шли прямо к старосте, и тогда вынужден был охранять их сам Цзян Ши-жун, или же на западную окраину, где выставляло свои патрули народное ополчение.

Но вести агитацию было нелегко. Крестьяне ненавидели своих помещиков — все восемь семей, но и боялись их. Староста Цзян Ши-жун тоже был одним из восьми и сумел сколотить на этой должности неплохой капиталец. Ссылаясь то на японцев, то на Восьмую армию, он выжимал из народа все соки. Среди восьмерки были помещики и хуже его, но в то время он вызывал наибольшую ненависть крестьян.

Товарищи из Восьмой армии поручили Чжан Юй-миню и другим вести агитацию за снижение арендной платы и ростовщического процента. Крестьяне слушали и соглашались, но выступить открыто не решались. Только летом 1945 года состоялось собрание, на котором были переизбраны деревенские власти.

Произошло это так: однажды ночью отряд народного ополчения и бойцы Восьмой армии внезапно окружили деревню, расставили патрули и созвали в школу на собрание всех крестьян. Вид связанного Цзян Ши-жуна придал всем храбрости. Ночь выдалась темная, лиц нельзя было разглядеть, и крестьяне осмелели. Впервые деревня заговорила, излила свою ненависть, выразила свою волю поднятием рук. Цзян Ши-жун был смещен. Вместо него выбрали Чжао Дэ-лу, умного, работящего бедняка. Сначала он отказывался, опасаясь, что помещики легко расправятся с ним, но за него поднялось столько рук, что, польщенный доверием односельчан, он согласился. С помощью районных работников Восьмой армии, советуясь с Чжан Юй-минем и другими активистами, Чжао Дэ-лу сумел так поставить дело, что японцы и не подозревали о том, что произошло, и вполне доверяли новому старосте.

С помещиками активисты обходились по-разному: они то объединялись с ними для сношений с японскими оккупантами, то отстраняли их от участия в делах деревни; но воли им не давали и распри между ними использовали в интересах крестьян. Даже Сюй Юу и Цянь Вэнь-гуй не сумели сразу сообразить, что им теперь делать. Так перешла к народу власть в деревне Теплые Воды.

Вскоре Япония капитулировала — и секретарь партийкой ячейки Чжан Юй-минь вышел из подполья. Два раза он возглавлял борьбу с предателями, с помещиками. Теперь бедняки шли к нему со всеми своими нуждами и безгранично доверяли ему.

— Вот каким стал человеком! Восьмая армия воспитала его! Умная голова!

Были и такие, кто в душе презирал его, нищего мальчишку, старался исподтишка вредить ему; но при встречах все почтительно обращались к нему «Третий брат».

Почему «третий»? Этого Чжан Юй-минь и сам не понимал. Может быть, оттого, что у его дяди было два сына[15], которые, спасаясь от голода, бежали на северо-восток Китая и там пропали без вести, когда он был еще совсем мал. Прежде его редко называли Третьим братом. Но теперь это почтительное обращение как-то само собой пристало к нему.

ГЛАВА X

Брошюра

Чжан Юй-минь и Чэн Жэнь получили в районе литографированную брошюру о земельной реформе, изданную уездным комитетом партии. Не очень сильные в грамоте, они разыскали агитатора партийной ячейки Ли Чана и вечером, усевшись рядом перед плошкой с конопляным маслом, стали читать ее медленно, строка за строкой.

С некоторых пор Ли Чан привык заносить в свою записную книжку все, что ему казалось важным и нужным: клятву, приносимую при вступлении в партию; основные требования, предъявляемые к членам партии, как, например, требование хранить до смерти верность делу бедняков, быть единодушными в опасности («Бросаться в Хуанхэ — так всем вместе»), дружно принимать решения, подчиняться приказу, платить членские взносы, соблюдать тайну даже от отца, матери, жены, если они беспартийные… В трудные минуты, перелистывая свою книжку, Ли Чан находил там ответ на свои вопросы и сомнения. У этого некрасивого, веснушчатого юноши был общительный, веселый характер, он умел и поговорить, и песню спеть.

Все трое усердно изучали «Вопросник по земельной реформе». Но каждый по-своему понимал прочитанное. Перед Ли Чаном, быстро воспринимавшим все новое, сразу вставали живые люди деревни. Он тут же указывал, кто из них помещик, кто кулак, кто середняк, с кем следует бороться, о ком следует позаботиться.

— Вот это здорово! Правильно! — Он не переставал восхищаться партией, председателем Мао, и постоянно восклицал — Так и нужно расправляться с кровопийцами! Наконец-то бедняки вздохнут свободно!

Земельная реформа в деревне Теплые Воды казалась ему несложным делом, и он думал, что они легко с нею справятся.

У Чэн Жэня было больше опыта. Еще прошлой весной он участвовал в новом, справедливом распределении трудовых повинностей. Перелистывая список жителей деревни с обозначением количества земли у каждого, он характеризовал крестьян, вынося свои суждения с большой осторожностью.

— О небо! — восклицал он. — У Ли Да-хая тридцать му земли! Но разве он кулак или середняк? Ведь такую землю и даром никто не возьмет!

Или:

— Что? У Лю Чжэнь-дуна мало земли? Всего три му? Но ведь это земля орошаемая!

Или:

— Ли Цзэн-шань — бедняк? Но ведь у него ремесло! И он женился, а у жены даже новое ватное платье!

К переделу земли он относился с чувством величайшей ответственности. Хорошо, если удастся удовлетворить всех в деревне, если все признают передел справедливым. А если они не справятся с этой задачей и допустят ошибки? Тогда неизбежно недовольство, работа может провалиться.

Чжан Юй-минь внимательно слушал товарищей, но сам высказывался мало. Его заботило только одно: сколько у них сил, на кого можно будет опереться, и сумеют ли они окончательно подавить силы старого. Он твердо знал, что передел будет осуществлен — ведь за него партия и Восьмая армия. Против земельной реформы никто не посмеет выступить открыто. Но как воодушевить и поднять народ, чтобы он сам добился своего освобождения, чтобы он с корнем вырвал феодализм?

Чжан Юй-минь понимал, что активу необходимо опираться на массы. «А народ еще темен, — думал он, — часто колеблется, еще не умеет заглядывать в будущее, при первой неудаче принимается бранить активистов».

При этом он отлично понимал, что активисты еще недостаточно умело руководят крестьянами. Он надеялся, что из района пришлют более опытных людей, которые помогут провести земельную реформу.

Вскоре в деревне Мынцзягоу (в семи ли от Теплых Вод) было созвано собрание. Там состоялся суд над знаменитым на всю округу помещиком-злодеем. Избить любого, кто ступил на его землю, изнасиловать женщину — было для него делом обычным. Все знали, что он торговал опиумом, прятал оружие и боеприпасы.

На суде присутствовало много крестьян из деревни Теплые Воды во главе с активом. Каждый обвинитель — их были десятки — как только начинал перечислять преступления помещика, не выдержав, тут же набрасывался на Чэнь У. Даже женщины вскакивали с мест, понося его, размахивая руками в браслетах.

Крестьяне из Теплых Вод сначала удивленно, молча, наблюдали за происходившим, но скоро и сами присоединились к общему возмущению. Тут они поверили, что придет черед и Теплым Водам рассчитаться со своими угнетателями. На другой же день решено было, что медлить больше нельзя: надо снова отправить Чжан Юй-миня в район, с просьбой поскорее прислать опытных людей. И вот через два дня в деревне появилась группа товарищей в военных гимнастерках, с вещевыми мешками на спине.

ГЛАВА XI

Люди из района

Августовским вечером, около середины седьмой луны по старому календарю[16], бригада из района вошла в деревню через решетчатые ворота с северо-восточной стороны. Член бригады Дун, председатель районного комитета профсоюза, тридцать лет проработавший в батраках, направился к зданию кооператива искать Чжан Юй-миня. Трое его спутников — по внешнему виду это были люди из уезда или, может быть, даже из центра провинции — остались дожидаться у ворот школы. Они сняли вещевые мешки, вытерли потные лица и стали с интересом озираться вокруг, читая расклеенные на стенах лозунги, заглядывая во двор школы.

Напротив школы, под деревьями, сидели, отдыхая, крестьяне. Они с любопытством рассматривали вновь прибывших и втихомолку обменивались замечаниями. Возвращавшиеся с полей тоже задерживались, приглядываясь к незнакомцам. Всеобщее внимание привлек молодой человек среднего роста с высокомерным лицом, который попытался было пошутить с вертевшимся тут же мальчиком. Но тот, непривычный к чужим, смущенно закрыл лицо руками и убежал.

Второй, ростом пониже, постоял немного и пошел вслед за Дуном к кооперативу, спросив на ходу:

— Эй, земляки, Чжан Юй-минь в кооперативе?

Третий, самый худощавый из них, спокойно продолжал стаять у ворот, вторя песне, доносившейся из школы: «Восток алеет, солнце встает. Родился в Китае Мао Цзэ-дун…»

Из кооператива вышли Чжан Юй-минь со старым Дуном и Ли Чан с Лю Манем, загорелым дочерна молодым парнем. У школы они поздоровались с прибывшими, вскинули на спину их вещевые мешки и повели гостей в южную часть деревни. Худощавый бросился за своим мешком, но споткнулся о камень и еле удержался на ногах. Кругом засмеялись. Смущенный парень снова кинулся было догонять, но Ли Чан с Лю Манем отошли уже довольно далеко, и он только крикнул им вслед:

— Нет, нет, я сам понесу свой мешок!

Чжан Юй-минь привел бригаду в дом старика Ханя, бедняка, этой весной вступившего в партию. Он занимал один из домов Сюй Юу, который ему выделили по предложению Чжан Юй-миня. Сын старого Ханя только недавно, после демобилизации, вернулся из провинции Шаньдун. Восьмилетний внук Ханя уже ходил в школу. Старый Хань поместил приезжих в пустовавшей западной комнате, опрятной и тихой, и стал вместе со своей старухой хлопотать на кухне, чтобы накормить и напоить их. Ли Чан с хозяйским видом сразу предложил усесться на кане и, обведя всех дружелюбным взглядом, с удивлением заметил хуцинь[17], привязанный к вещевому мешку одного из прибывших.

Старый Дун перезнакомил товарищей:

— Это Чжан Юй-минь, секретарь партийной ячейки. А это, — указал он на человека с высокомерным лицом, у которого за поясом торчал револьвер, — Вэнь Цай, а тот, сухощавый, — Ху Ли-гун, а вот этот, самый младший, — товарищ Ян Лян.

Затем Дун вытащил из-за пазухи и передал Чжан Юй-миню пакет с письмом секретаря районного партийного комитета, в котором он уполномочивал бригаду провести земельную реформу в Теплых Водах.

— Сколько у вас членов партии? — тоном следователя задал вопрос Вэнь Цай, не обращая внимание на предостерегающий взгляд Ян Ляна.

— Товарищи, наверно, проголодались, надо сначала накормить их, — сдержанно ответил Чжан Юй-минь. — Хань Тин-шуй, помоги отцу поскорее приготовить ужин, а ты, Лю Мань, беги в кооператив, отвесь муки.

Не слушая протестов Ян Ляна, заявившего, что они будут столоваться у крестьян, как полагается командированным, получая зерно по талонам, а приварок за деньги, Чжан Юй-минь пошел в комнату хозяйского сына, принес оттуда лампу на высокой ножке и зажег ее.

— Отдохните немного, я скоро приду, — сказал он старому Дуну и торопливо вышел.

С приезжими остался один Ли Чан. Он отвязал от мешка хуцинь и, настраивая его, стал расспрашивать Ху Ли-гуна, умеет ли тот петь шэньсийские песни.

Вэнь Цай подошел к раскрытой двери и выглянул во двор. Уже темнело; двор был пуст, в кухне напротив суетились старик с женой и сыном, раздувая огонь мехами, лампа тускло светила сквозь пар, поднимающийся над котлом.

Вэнь Цай снова вернулся в комнату и, стараясь рассеять неприятное чувство, вызванное уклончивым ответом Чжан Юй-миня, подозвал старого Дуна. Дун что-то писал, лежа на кане. Старый батрак гордился тем, что, вступив в партию, научился грамоте и теперь умел сам писать письма. Все хвалили его за это. При первой возможности он принимался писать, никогда, не забывал брать с собой бланки профсоюза и собственную печать. Но он не прочь был и поговорить, если к тому представлялся случай.

Когда Чжан Юй-минь вернулся, все уже сидели за ужином. Молча покуривая, он присел сбоку к столу. Ян Лян попенял ему за излишние хлопоты, за белую муку. От раскрытой волосатой груди Чжан Юй-миня несло потом, но Вэнь Цаю почудился и запах вина. В его памяти сразу всплыл рассказ секретаря районного комитета о том, что одно время Чжан Юй-минь, заразившись дурным примером, пил и играл в кости; но Вэнь Цай намеренно пренебрег другой, положительной характеристикой Чжан Юй-миня как секретаря партийной ячейки в Теплых Водах: батрак, дельный работник.

После ужина Ян Лян и Ху Ли-гун предложили поговорить об обстановке в деревне, еще не совсем ясной им, несмотря на общую оценку, которую дали ей секретарь районного комитета и старый Дун. Чжан Юй-минь и Ли Чан выразили свое согласие, но Вэнь Цай нашел собрание слишком малолюдным и предложил ввиду серьезности вопроса созвать весь актив.

— Надо идти вместе с народом, — пояснил он. Чжан Юй-минь и Ли Чан отправились на розыски. Скоро все восемь активистов оказались в сборе: заместитель старосты Чжао Дэ-лу, милиционер Чжан Чжэн-дянь, командир отряда народного ополчения Чжан Чжэн-го, председатель Крестьянского союза Чэн Жэнь, председатель местного профсоюза батраков Цянь Вэнь-ху, заведующий орготделом партийной ячейки Чжао Цюань-гун, агитатор партийной ячейки Ли Чан я секретарь ее Чжан Юй-минь. Не пригласили лишь старосту деревни — Цзян Ши-жуна. Весной его снова вернули на этот пост по предложению Чжао Дэ-лу. «Человек он богатый, — объяснил Чжао Дэ-лу, — времени у него много, пусть побегает по общественным делам. Только большой власти ему нельзя давать». Деревенский актив не протестовал — и Цзян Ши-жун вернулся на старое место.

Активисты не подготовились к собранию и, несмотря на то, что приход бригады обрадовал их, боялись высказываться перед новыми людьми; даже такой испытанный член партии, как Чжан Чжэн-го — командир ополченцев, — о котором говорили, что он не боится ни воды, ни огня и готов все свои силы и самую жизнь отдать на служение бедноте, чувствовал себя связанным; в голове у него теснилось много мыслей, но высказать он их не умел, слова не шли с языка. Не решаясь присесть с другими на кан, он остался стоять в дверях.

Первым заговорил старый Дун.

— Земельная реформа направлена на уничтожение феодальных эксплуататоров, помещиков… — начал он, — крестьяне не должны бояться…

Словоохотливый Дун так увлекся, что заговорил о забастовках канадских рабочих, об итальянских моряках… Слушатели перестали его понимать, а он все более уклонялся от предмета своего выступления — земельной реформы.

Наконец, Вэнь Цай прервал его и предложил собранию перейти к обсуждению конкретных вопросов и прежде всего уяснить себе сущность реформы. Взяв слово, он стал объяснять собранию инструкцию Шаньси-Чахар-Хэбэйского бюро ЦК, которую знал наизусть. Так они беседовали до поздней ночи, пока не убедились, что все они ясно представляют себе стоящую перед ними задачу.

Предполагалось, что вся работа по проведению реформы будет закончена в течение недели или самое большее десяти дней, так как необходимо было считаться и с угрозой гоминдана снова пустить в ход оружие, и с острым положением на Бэйпин-Суйюаньской железной дороге. Вэнь Цай решил назначить на следующий вечер собрания во всех общественных организациях с тем, чтобы все члены бригады выступили с разъяснением политики партии. Крестьян надо было оповестить с утра, прежде чем они выйдут в поле.

Когда активисты разошлись, Чжан Юй-минь задержался, собираясь, видимо, что-то сказать, но Вэнь Цай, не замечая этого, еще раз напомнил ему, что необходимо смелее привлекать массы и развязывать их инициативу. Он высказал удивление, что в деревне так мало членов партии.

Чжан Юй-минь молча выслушал эти упреки. Члены бригады громко зевали от усталости, и ему пришлось уйти. Перед самым уходом Чжан Юй-минь сообщил, что вокруг дома расставлены патрули, а в переулке, за стеной, живут свои люди и что вообще в деревне все спокойно.

Едва Чжан Юй-минь шагнул через порог, Вэнь Цай заметил:

— К чему такие предосторожности? Можно подумать, что это заговорщик из старого тайного общества.

ГЛАВА XII

Споры

С чувством неудовлетворения, разочарования и досады вышел Чжан Юй-минь во двор. Старый Хань, отдыхавший в прохладе у дверей кухни, окликнул его:

— Ты еще вернешься?

— Нет, запирай ворота.

Провожая его на улицу, старик шепнул Чжан Юй-миню:

— Всем уже известно, вся деревня нас спрашивает о прибывших: откуда они — из района или уезда? А может быть, даже из центра?

— Отвечай, что из района.

Не оглядываясь, Чжан Юй-минь свернул из переулка на южную улицу. Увидев уже стоявшего на посту с винтовкой на плече Чжан Чжэн-го, он подумал про себя: «Вот это парень надежный!»

Во время собрания в душной комнате Чжан Чжэн-го сильно клонило ко сну. На улице повеяло прохладой, и сон у него как рукой сняло. Заметив Чжан Юй-миня, он задел его локтем и шепотом произнес «в кооперативе». Чжан Юй-минь молча кивнул головой и свернул к площади. Ворота кооператива не были заперты и раскрылись от первого толчка. Уже во дворике он отчетливо услышал голоса; из дверей на него пахнуло жаром. Перед прилавком у входа, скрестив на груди руки, стоял только один полуголый Лю Мань с сигаретой во рту. Он сердито оглядел Чжан Юй-миня, но тот, словно не замечая его, стал прислушиваться к словам, доносившимся из комнаты.

— Ты говоришь, Чжан Чжэн-дянь, что у Гу Юна много земли, что он помещик! Но ведь он работает сам, он трудящийся помещик, — доносился голос Чжао Цюань-гуна, — постоянных батраков он не держит, берет только на поденщину.

— Гу Юн трудящийся помещик? И ты считаешь его помещиком? Вот-те на! — подхватил Чэн Жэнь. — Но что общего у него с Ли Цзы-цзюнем? Ли Цзы-цзюнь посиживает, палец о палец не ударяет, сладко ест, одевается франтом, играет в азартные игры… А старый Гу добыл все по́том и кровью! Жизнь у него нелегкая, он отказывает себе во всем. Скажу прямо — многим не понравится, если мы сравняем его с Ли Цзы-цзюнем.

— Отобрать землю у Ли Цзы-цзюня, — вмешался заведующий кооперативом Жэнь Тянь-хуа, — значит пустить его по миру! Ведь он слабосильный, больной. Как-то случилось ему самому пойти за водой к колодцу. Он понес на коромысле два полведра, дошел до ворот, свалился и два месяца проболел.

— К чорту такого председателя Крестьянского союза, как Чэн Жэнь! — вдруг заорал Чжан Чжэн-дянь. — Вы вот кричите: все для народа, все для народа! А когда дошло до дела, когда настал час забрать у помещиков землю, вы разжалобились, размякли! Эх вы, мягкотелые!

Раньше милиционер Чжан Чжэн-дянь пользовался доверием деревни. Уважал его и Чжан Юй-минь. Но за последние полгода он все чаще расходился во мнениях с другими и, чувствуя на себе косые взгляды, стал реже вмешиваться в общественные дела. И сейчас, хотя в его словах была правда, они заставили Чжан Юй-миня насторожиться.

Однако он все еще не входил в комнату, куда сошлись почти все, кто был на собрании в доме старого Ханя; там они молчали, сидели сонные, но теперь у всех нашлось, о чем поговорить. Все были взволнованы, домой не хотелось; и все отправились в кооператив и разбудили заведующего Жэнь Тянь-хуа. Особых разногласий у них как будто не было, но не было и единого плана действий. Никто не знал толком, как приступить к переделу земли. Чжао Дэ-лу молча сидел на ящике с мукой; он чувствовал себя особенно скверно. Вэнь Цай назвал его поведение оппортунистическим и сказал, что оставлять Цзян Ши-жуна в старостах было очень опасно.

«Ведь решал не я один, — думал он. — Я стал старостой еще при японцах, и сейчас я заместитель. Уже больше года как мне приходится постоянно упускать заработок. Ведь я бедняк, у меня пять ртов и всего три му земли на косогоре. Без поденщины мне не прокормиться, а при переделе мне ничего не досталось. У Цзян Ши-жуна всего вдоволь, человек он умный, что тут плохого, если он побегает по общественным делам? А теперь говорят, что я передал рукоять меча в руки врагу… Чепуха! Цзян Ши-жун не посмеет и пошевелиться. Ведь до сих пор он во всем нам послушен. Да и я не дурак, меня не проведешь!»

Чжао Дэ-лу вспомнил, как Цзян Ши-жун, зная о его нужде, потихоньку, через подставное лицо, дал ему взаймы два даня зерна. Если бы не это зерно, его семья давно бы голодала.

В кооперативе оказался и Цянь Вэнь-ху, человек скромный и честный.

Целый десяток лет проработал он батраком, но теперь вынужден был перейти на поденщину, так как после освобождения никто больше не держал постоянных батраков. Всем было известно о его дальнем родстве с Цянь Вэнь-гуем, но знали также, что они не в ладах: о Цянь Вэнь-гуе даже родственники отзывались дурно.

Тем временем спор между активистами разгорался все сильнее. Ли Чан не соглашался с Жэнь Тянь-хуа, но резко возражал Чжан Чжэн-дяню, обвинившему всех в мягкотелости.

— Вот увидишь! — кричал Ли Чан. — Теперь мы не те, какими были в прошлом году. Тогда Сюй Юу сам удрал в Пекин, и семья его уехала. С кем же было бороться? Предков его обвинять? Весной накинулись на старого Хоу. Сам Хоу лежал больной, сын у него малолетний. Взяли с него сто даней зерна и на этом покончили! Эй, Чэн Жэнь! Ты ведь председатель Крестьянского союза, вот и скажи: с кем нам теперь бороться?

— Будем ли мы только землю делить или за все рассчитаемся? — добавил Чжао Цюань-гун.

— Земельная реформа — это, прежде всего, конечно, передел земли. Но без борьбы не обойтись, — ответил Чэн Жэнь, вспомнив суд в Мынцзягоу.

— Какая же реформа без борьбы? — уверенно вставил Ли Чан.

— Но ведь в Мынцзягоу был помещик-злодей, а у нас нет насильников, нет даже крупных помещиков, — подал голос Чжан Чжэн-дянь. — Вот и в деревне Байхуай у помещиков было по нескольку сот цинов[18] земли. Было из-за чего бороться. Там еще и до передела не дошло, а сколько шелковых одеял очутилось на канах у тамошних активистов! — с явной завистью воскликнул Чжан Чжэн-дянь и, наклонившись к мрачно насупившемуся Чжао Дэ-лу, зашептал:

— Да, наша деревня освобождена, но разве мы, коммунисты, можем чувствовать себя вольно, как рыба в океане? У нас семьи. Из своей деревни нам не уйти. Обидим всех богачей, восстановим их против себя… А вдруг Восьмая армия не удержится? Пришлые люди быстро скроются. А мы куда денемся? Будем метаться, как гольцы в высохшем пруду.

Чжао Дэ-лу с презрением слушал его. «Трусишь! Ну, и не брался бы, — думал он, — колеблющихся нам не надо». Но вслух своего мнения не высказал.

Чжан Чжэнь-дянь знал, что товарищи не одобряют его женитьбы на дочери Цянь Вэнь-гуя, считают, что Цянь Вэнь-гуй поймал его, в ловушку. А ему самому казалось, что они несправедливы к его тестю. Цянь Вэнь-гуй — вовсе не реакционер. И не помещик. У него даже сын в Восьмой армии. Почему же ему, Чжан Чжэн-дяню, нельзя было жениться на его дочери? Пройдет несколько лет, и Цянь И получит большой чин. А что они тогда скажут?

Опасаясь нападок, он то прикидывался крайним левым, то отмалчивался, изливая свою злость за спиной активистов.

Ли Чан настойчиво повторял:

— С кем же нам теперь бороться?

Все были в затруднении. Богатеев выходило то слишком много, то слишком мало. У всех на языке было одно имя — «Цянь Вэнь-гуй», но никто не решался произнести его в присутствии Чжан Чжэн-дяня.

А тот вдруг решительно заявил:

— Нечего голову ломать! Выберем самого богатого! Эх, сладок хлеб у Ли Цзы-цзюня! Вы что? Онемели? Разве Дун из бригады не объяснил нам, что нужно уничтожить феодальных эксплуататоров-помещиков? Завтра же его арестуем, а на послезавтра назначим общественный суд.

Ли Чан снова возразил:

— Вырывать сорняки, так с корнем, бороться со злодеями, так начинать с главного. Я не потому защищал Ли Цзы-цзюня, что мы с ним одного рода. Он, конечно, богат. Но разве он нам в чем-либо перечит? Разве он посмеет нас тронуть? Разве он побежит на запад, если прикажем ему идти на восток?

Но Чжан Чжэн-дянь накинулся на него:

— По-твоему, нам нужно защищать помещиков, а не бороться с ними? Что? Бороться можно только с Сюй Юу? В Пекин, что ли, поехать за ним? Ты говоришь, мы боимся Сюй Юу? Ладно! Раздобудь его нам! Увидишь, что мы из него сделаем!

— Тьфу! Что напрасно болтать! — не выдержал и Чжао Цюань-гун. — Довольно выгораживать помещиков! Довольно поблажек тем, кто живет несправедливостью, кто притесняет крестьян!

Оба спорщика сорвались с мест и бросились к Чжао Цюань-гуну, а тот спокойно сказал: