Солнце над рекой Сангань

Стоял летний полдень, безветренный, знойный. В доме было душно. Цянь Вэнь-гуй приказал жене заварить еще чаю. Обмахиваясь плетеным веером, учитель уставился на фотографии, висевшие на стене, затем стал рассматривать красавиц, вытканных на ширме. Видя, что его собеседнику не по себе, Цянь Вэнь-гуй предложил ему сигарету:

— Не теряй мужества, Жэнь. Как говорится в пословице: «вдовушке снятся мужчины»… а беднякам — земля. Сон так и останется сном! Вот если старый Чан Кай-ши даст волю коммунистам, тогда я проиграл! Но мы еще посмотрим, кто останется хозяином, кто будет управлять деревней! Неужели босяки станут владыками гор и рек? Нынче у нас всем ведает Чжан Юй-минь. Без него ничего не решают. А кто он такой? Батрак Ли Цзы-цзюня! Прежде гнул спину перед каждым. Да еще председатель Крестьянского союза Чэнь Жэнь! Тот самый, что работал у меня поденщиком. И это актив коммунистов! И эта шайка вершит дела! Воображаю, что из этого получится! Они бряцают оружием, ведут борьбу — сводят счеты с помещиками да твердят о переделе земли, о раздаче зерна, вот и подкупают бедноту. У бедняков глаза разгораются. Ну и дураки! Любопытно, кто их поддержит, когда вернется гоминдановская армия и коммунисты бросятся врассыпную!.. Все опять пойдет по-старому. Кто был головой, тот и останется. А тебе, учитель, по грамоте равного в деревне нет. Конечно, ты нездешний, ну что ж, без награды не останешься.

— Да что вы, Цянь Вэнь-гуй, мое дело детей учить! Стать чиновником я и не собираюсь. Не могу только видеть, как унижают хороших людей! И повторяю еще раз: будьте осторожнее. Земельная реформа — не шутка!

Цянь Вэнь-гуй нетерпеливо отмахнулся.

— Что мне земельная реформа? Самое большое — придется отдать два му орошаемой земли. Мой сын ушел в Восьмую армию, а нам с женой много ли нужно? Но вот беднякам, конечно, грозит беда. Их надо предупредить, чтобы не брали землю! Поговори с детьми бедняков в школе. Пусть расскажут дома, что коммунисты вряд ли долго продержатся. Заслужишь благодарность порядочных людей.

Учителю совет пришелся по душе. Вот ему и работа. Уж он-то сумеет незаметно настроить детей! Но самоуверенность Цянь Вэнь-гуя беспокоила его, и он снова вернулся к той же теме:

— Все же Чжан Юй-минь — человек опасный! Сущий дьявол! Да и кроме него могут найтись враги.

— Не беда, это меня мало заботит. С такими юнцами я справлюсь. Ступай-ка домой да думай о нашем деле. Услышишь новости, приходи. А прочитаешь в газетах про победы гоминдановской армии — расскажи людям. Не грех и от себя добавить. Не все же в деревне дураки, кое-кто и задумается над будущим. А теперь прощай, — заключил Цянь Вэнь-гуй, слезая с кана.

Жэнь надел туфли и, улыбаясь, взял со стола сигарету. Цянь Вэнь-гуй поднес ему спичку.

За занавеской послышался шум. Друзья насторожились.

— Кто там? — крикнул Цянь Вэнь-гуй.

— Это я, дядя, — отозвалась Хэйни, — выгоняю кошку. Надоела ока мне.

Учитель Жэнь невольно снова опустился на край кана, и Цянь Вэнь-гуй вдруг догадался, что́ привлекает молодого человека в его дом. Он многозначительно посмотрел на гостя.

— Я тебя не задерживаю; дети, наверное, уже собрались в школе после обеда. Будет время, заходи.

Хозяин приподнял занавеску из японского тисненого шелка — и учителю осталось только шагнуть через порог. Он очутился в центральной зале, где приносили жертвы предкам и богу богатства: на красном лакированном шкафу стояли начищенные до блеска медные сосуды; из соседней комнаты доносилось шуршанье бумажного веера.

Цянь Вэнь-гуй приподнял бамбуковую штору, и они вместе вышли во двор.

Зной обдал их горячей волной. Пчелы с жужжаньем бились об окна. Цянь Вэнь-гуй проводил учителя до сторожевой башни. Обменявшись сочувственно-понимающим взглядом, они расстались.

ГЛАВА VII

Председательница Женского союза

В тот же день после обеда сноха Гу Юна выбрала свободную минуту и побежала в отцовский дом, чтобы поделиться новостями со своей невесткой Дун Гуй-хуа.

Та жила на западной окраине деревни в глинобитной фанзе, обнесенной плетнем из гаоляна. И домик, и узенький дворик, в котором рос виноград, выглядели чисто и приветливо.

Дун Гуй-хуа, только что вернувшаяся с поля, куда она относила обед, принялась было мыть посуду. Но когда невестка, запыхавшись, вбежала в комнату и, поглядывая на окно, зашептала с таинственным видом, Дун Гуй-хуа потянула ее к двери подальше от теплого кана.

— Значит, верно, что будет реформа? — спросила Дуй Гуй-хуа, выслушав сбивчивый рассказ невестки. — А наши пять му! Как я отговаривала Ли Чжи-сяна от покупки виноградника! Ведь мы заняли десять даней бобовой муки, чтобы купить эти пять му. Сами себе вырыли яму!

Дун Гуй-хуа совсем растерялась. Новость казалась очень важной, сулила что-то большое, но в то же время и пугала. Дун Гуй-хуа сняла с проволоки во дворе рваное мохнатое полотенце, вытерла пот с лица и уселась на низенькую скамеечку, чтобы обдумать все по порядку. Невестка уже ушла, ей некогда было ждать, пока Дун Гуй-хуа соберется с мыслями. Она прибежала сюда в тревоге за брата и невестку, у которых, кроме этого дворика и виноградника, были одни долги. А тут еще, думала она, новая беда, — Дун Гуй-хуа стала активисткой и ее выбрали в председательницы Женского союза.

Четыре года назад Дун Гуй-хуа, спасаясь от голода, бежала из-под Шаньхайгуаня к родственникам в Теплые Воды. Здесь ее сосватали с Ли Чжи-сяном; он был очень беден и давно искал невесту, которую отдали бы за него без свадебного подарка; ей же он показался честным и надежным человеком. Дун Гуй-хуа была женщина умная и скромная. Бедность ее не страшила, и с мужем они жили в ладу. За сорок лет своей жизни Дун Гуй-хуа видела много горя; она берегла каждый грош, и при всей их бедности ей с Ли Чжи-сяном удалось завести небольшое хозяйство. Все в один голос хвалили ее, говорили, что Ли Чжи-сяну повезло: не жена у него, а клад. Год назад, после освобождения, когда в деревне стали создавать Женский союз, Дун Гуй-хуа тоже привлекли к работе. Она отказывалась, уверяла, что ничего не понимает в этих делах, что она не здешняя, но ее все же выбрали в председательницы Женского союза. Она созывала женщин на собрания, вникала во все женские нужды, организовала школу для взрослых.

Сидя на низенькой скамеечке, Дун Гуй-хуа устремила взгляд на небо. Безоблачная синева его вызывала в ней недоумение. Вот-вот разразится буря, вот-вот придет день, когда опять вся деревня всколыхнется, когда люди захмелеют от радости. Как может природа оставаться бесстрастной, когда творятся такие дела?

Она вспомнила, каких трудов стоило ей в прошлом году, да и этой весной, собирать женщин, как мужчины их бранили за отсталость, а те все твердили:

— Мы ничего не знаем, мы ничего не понимаем.

На собраниях женщины не раскрывали рта, не поднимали рук. И сама Дун Гуй-хуа что-то кричала с трибуны, еще плохо разбираясь в происходящем. При переделе ей с мужем земли не досталось, а полученного зерна хватило ненадолго. Только дешево приобрели виноградник, да и то пришлось влезть в долги: из общественных запасов они взяли вперед десять даней бобовой муки. А теперь опять начинается… Ах, как хорошо было бы вернуть этот долг, но…

Зазвонил школьный колокол. Дун Гуй-хуа быстро поднялась, пригладила волосы, сменила рваную синюю кофту на белую, новую. Посуда так и осталась невымытой. Заперев дом на замок, она торопливо направилась к школе. Ей так хотелось поделиться с кем-нибудь новостями!

Школа для взрослых помещалась в зале большого дома Сюй Юу. Еще в прошлом году его дом разделили между несколькими семьями. Дорогая мебель теперь была поломана, дом запущен. Уцелевшие столы были составлены в зале для занятий.

Учащиеся уже собирались, и в зале стоял шум. Молодые женщины, рассматривая расшитую цветами подушку, оживленно болтали о ценах на шелковые нитки и на шерсть, не замечая волнения Дуй Гуй-хуа; матери унимали грудных детей. Наконец пришла Хэйни, и занятия начались. Только в заднем ряду слышался шепот — там судачили об учительнице.

Дун Гуй-хуа одиноко сидела в стороне. У нее пропало желание поделиться с кем-либо здесь своими мыслями. Обведя глазами залу, она вдруг поняла, что бо́льшая часть сидящих здесь женщин принадлежит к зажиточным слоям деревни. Дочерям и женам бедняков было не до занятий. Даже когда их обязывали посещать школу, они очень скоро бросали учебу и оставались работать дома или в поле. Только зажиточные и праздные молодые женщины и девушки прибегали сюда ежедневно на два-три часа, заучивали два-три иероглифа, встречались с приятельницами, болтали, перекидывались шутками. И председательница впервые заметила, как далека она от этой молодежи. Правда, она умела обращаться с людьми, находить доступ к их сердцам. Она еще не состарилась, не утратила сил. Но тяжкий труд, все пережитое ею лишали ее жизнерадостности.

И вдруг ей показалось, что эта молодежь нисколько не нуждается в ней, а может быть, даже и не уважает, ей же приходится возиться с ними ежедневно, отдавать им по три часа своего рабочего времени.

Чжан Юй-минь объяснял ей как-то, что женщины только тогда добьются свободы, когда будут бороться организованно, а равноправие им даст только грамотность.

Но сегодня ей все казалось ненужным. Зачем раскрепощение или равноправие всем этим женщинам? Что толку от ее сиденья в школе? Как чудесно все это расписывал Чжан Юй-минь, когда убеждал идти в Женский союз работать для бедняков! Для забитых, веками живших под гнетом бедняков. Но разве тут, в школе, бедняки? И она и Ли Чжи-сян мирились со своей бедностью, в особенности она, которой столько раз грозила голодная смерть. Нужно довольствоваться тем малым, что у них уже есть. Конечно, они надеялись стать на ноги. Еще немного — и они были бы у цели. Но ее пугала осень: если они не расплатятся с долгом, жизнь станет еще тяжелее.

— Вот иероглиф «фын», из слова «фынфу», означает — много, излишек. А это иероглиф «и», из слова «ифу», — платье, которое мы носим… — рассыпался серебром голосок Хэйни, стоявшей у доски.

«Какие там излишки в одежде?! Пошла ты к…» — Дун Гуй-хуа поднялась, окинув сердитым взглядом Хэйни, а ведь она всегда любила ее, — и вышла во двор.

Впервые она так рано уходила из школы. Ее охватила тоска. Переулок был пуст. Только лениво плелись две собаки, высунув язык от жары.

Ей не хотелось возвращаться домой, и она пошла к жене пастуха — Чжоу Юэ-ин, своей заместительнице по Женскому союзу. Уж с ней-то она поговорит по душам.

ГЛАВА VIII

Ожидание

Слухи, вызванные появлением новой телеги Гу Юна, постепенно распространились по всей округе. Кое у кого были, конечно, и более точные сведения из достоверных источников. Но и они передавались со всевозможными добавлениями, в которых люди выражали свои мечты и надежды. Все слухи, однако, сходились на одном: коммунисты снова пришли на помощь беднякам, коммунисты создают для них новую жизнь, богачам придется плохо.

Располагаясь в полдень в тени деревьев, крестьяне невольно смотрели вдаль, на долину реки Сангань, где уже пылало пламя мести, они пересчитывали по пальцам помещиков, прославившихся на всю округу своими злодеяниями. Всякое сообщение о наказании их, о разделе их имущества вызывало радостное оживление.

Здесь, в Теплых Водах, уже судили двух помещиков. Кое-кому удалось получить долю при разделе, и эти чувствовали благодарность к коммунистам. Но были и недовольные. Обвиняя деревенское руководство в несправедливости, они все еще ждали своего часа, чтобы высказать открыто ненависть к угнетателям и получить свою долю земли.

Все чаще собирались бедняки в поле, сходились по вечерам на улицах и в переулках. Толковали все об одном: о расчетах с помещиками.

А среди зажиточных крестьян росла тревога: вот расправятся с помещиками — и возьмутся за кулаков, расправятся с кулаками — как бы не взялись за середняков. Они тоже сходились вместе, обменивались новостями, переглядывались, шептались. Завидев постороннего, они заводили разговор о погоде, о женщинах, принимались выколачивать трубки.

Все как-то сразу переменились, стали очень понятливыми. Стоило появиться кому-нибудь из района либо отлучиться Чжан Юй-миню с Чэн Жэнем, как по деревне распространялись слухи, что активисты отправились за указаниями, что передел вот-вот начнется. От волнения крестьяне бросали полевые работы и только и делали, что ходили друг к другу в надежде узнать что-нибудь новенькое.

Было много и намеренно распускаемых слухов. Говорили, что движение по железной дороге прервано, что гоминдан снова перебросил тьму солдат с американскими пушками, что американские пушки намного лучше японских. Восьмая армия таких и в глаза не видала! Говорили, что какой-то американец Масир[13] прибыл мирить гоминдан с коммунистами, что теперь и он недоволен коммунистами, и на мир надежды нет. Американцы привозят теперь гоминдановцам танки, пушки, самолеты, организуют для них офицерские школы. Говорили, что коммунистам с гоминдановцами не справиться. У Восьмой армии негодные винтовки, мало солдат. Не устоять ей. Придет день, когда ее бойцы вскинут на спину вещевые мешки и уйдут. И еще говорили, что в Теплых Водах предстоит снова смена власти. А тогда крикунам несдобровать, могут поплатиться головой. Разве что они бросят семьи и уйдут с Восьмой армией…

Откуда шли эти слухи? Кто их распространял? Они как будто шли из народа. Но народ всей душой стоял за Восьмую армию и вовсе не хотел, чтобы коммунистов разбили. А слухи росли…

Неизвестность томила, как полуденный зной. И все в душе хотели одного: скорее бы уж! Чему быть, того не миновать.

Чжан Юй-минь и Чэн Жэнь побывали в районе, но все оставалось по-прежнему. Оба они продолжали работать в поле. Люди постепенно успокаивались, точно пчелы в потревоженном улье. Перед третьей прополкой прошли дожди, трава пошла в рост, работы было по горло. Все перенесли свои мысли и заботы на хлеба, на посевы сорго, гаоляна, конопли, на фруктовые сады и огороды. Сомнения исчезли так же быстро, как быстро проходит летний ливень. Мало-помалу все улеглось. К россказням перестали прислушиваться. Прервано движение по железной дороге? От Теплых Вод до железной дороги все равно далеко. Придет гоминдановская армия? А Восьмая армия на что? Ее дело — разгромить гоминдановцев. Да и то сказать: в гоминдановской армии тоже китайцы… Мы землей кормимся. В чиновники не собираемся. Мы как были, так и останемся крестьянами.

На фронтах было затишье, дожди прошли вовремя, ждали большого урожая фруктов и еще более богатого урожая с полей.

ГЛАВА IX

Первый коммунист в деревне

Два года назад холодным зимним вечером, когда дул пронизывающий до костей ветер, староста Цзян Ши-жун, накинув на плечи новый короткий тулуп, выскользнул за ворота. Втянув голову в плечи, он повел кругом маленькими глазками — на улице никого не было. Крадучись, он пробрался к дому известной в деревне шаманки, которую за глаза называли богиней Бо. Ворота еще были не заперты, и он шмыгнул во двор. Заметив яркий свет в западной комнате, он остановился и прислушался — в фарфоровой чашке четко перекатывались игральные кости, а грубый мужской голос в азарте выкрикивал:

— Стой, стой, два, три, стой!

Другой хриплый голос рычал:

— Пусть три обернутся шестью! Пусть три обернутся шестью!.. Ха-ха, семь, семь! — крикнул он, торжествуя над неудачливым партнером.

Крики смолкли, стук костей прекратился, зашелестели бумажные деньги, в окне замелькали тени. Цзян Ши-жун быстрым неслышным шагом прошел в дом, уже ощущая привычный и любимый запах опиума, доносившийся из-за занавеса.

Богиня Бо лежала поперек кана и при маленьком светильнике убирала прибор для курения опиума. При виде старосты она поспешно поднялась и приняла у него тулуп.

— Снег все еще идет? — спросила она. — Ты озяб. Ложись скорее на кан, погрейся. В западную комнату не заходил? Погода плохая, народу мало, и то одна лишь голытьба.

Цзян Ши-жун снял меховую шапку, стряхнул с нее снег и присел на теплый кан. Шаманка взяла с печурки чайник, насыпала в чашку щепотку чая, залила кипятком и подала чашку гостю.

— Не хочешь ли опиума? Я приготовлю тебе затяжку.

Цзян Ши-жун охотно согласился и улегся поудобнее на кане.

— Чжан Юй-минь там? — спросил он.

— Только что пришел, где-то уж успел выпить.

— Позови его!

Он взял из ее рук тонкую длинную иглу и, набрав немного опиумной массы, положил на язычок огня. Богиня Бо одобрительно кивнула и вышла в соседнюю комнату.

Она скоро вернулась, пропуская вперед Чжан Юй-миня. Это был парень крепкого сложения, в распахнутой ватной куртке, с поношенной меховой шапкой в руках. Он прикидывался равнодушным, хотя ему было очень любопытно: зачем это он мог понадобиться старосте?

— А, Третий брат! Иди сюда! Садись! Я приготовлю тебе затяжку.

Что староста первый приветствует его, да еще называет «Третьим братом», показалось Чжан Юй-миню тоже необычным.

— Я не курю опиума, только сигареты. — Чжан Юй-минь взобрался на кан. Поджав одну ногу под себя и согнув другую в колене, он прислонился головой к стене и вытащил из-за пазухи собственные сигареты, а ту, которую предложила шаманка, положил обратно на поднос.

Цзян Ши-жун приподнялся, взял с подноса сигарету, прикурил от светильника и, заискивающе улыбаясь, сказал:

— Мы ведь люди свои, Третий брат, можем толковать обо всем… И ты пришел сюда позабавиться? Ха-ха! Ну, как дела?

Чжан Юй-минь хотел было тоже ответить шуткой: пришел, мол, сюда на ночлег, дома кан холодный. Но раздумал и сказал почти серьезно:

— Последние дни мне не везет — живот болит. Слышал я, что дух змеи у богини Бо творит чудеса, вот и пришел показаться ему. Не знаю только, верить ли этому чудотворцу…

В тусклом свете лампы, на шкафу, напротив кана, из-под тяжелых занавесей виднелась обтянутая шелком божница.

Словно не слыша насмешки Чжан Юй-миня, богиня Бо высоко подняла руки к кальяну, стоявшему рядом с божницей. Она зажгла свернутую трубочкой бумажку и, прислонившись к шкафу, стала затягиваться. В кальяне забулькала вода.

— По правде говоря, у меня к тебе дельце. Приходится тебя кое о чем попросить. Хочешь — не хочешь, а помогай. — Лицо старосты стало серьезным.

— Ладно, говори, в чем дело, — ответил Чжан Юй-минь.

Цзян Ши-жун мигнул женщине, она вышла.

Откашлявшись, он принялся рассказывать про свою беду.

В прошлом месяце староста получил из Восьмой армии письмо. Очень спокойное, вежливое. Но не успел он еще донести о нем японцам, как к нему пришли люди из Восьмой армии.

— Молодые, но строгие; говорят складно — то мягко, а то и жестко. Меня не упрекают за то, что я староста, сказали они, но я китаец и не должен терять совесть. «Нам в твоей деревне нужно только зерно, — заявили они. — Привезешь, — ладно, а если совести у тебя нет, если откажешься, — тоже ладно. Убивать тебя мы не станем, сообщим только в японский гарнизон — там у нас есть свой человек — про твои связи с Восьмой армией».

Опасаясь за свою жизнь, Цзян Ши-жун с перепугу согласился отправить им зерна да еще выдал в том бумагу за своей подписью. Он готов был сделать все что угодно, лишь бы они ушли. Но как ему быть теперь? Донести японцам? Нельзя: ведь у бойцов на руках его расписка. Не докладывать? Страшно: узнают японцы — снимут голову. Он кинулся к Цянь Вэнь-гую. Но тот отмахнулся: Восьмая армия только запугивает, не стоит обращать на нее внимания.

Староста было успокоился, но из Восьмой армии снова прислали письмо, а после него пришли люди. Он не может отказать им, а теперь Цянь Вэнь-гуй еще грозит донести в волость о его связях с Восьмой армией. Приходится ему теперь и Цянь Вэнь-гую платить за молчание, и в Восьмую армию отправлять пшено и белую муку. Да еще вопрос — кто же возьмется отвезти это в Восьмую армию? Тут нужен человек осторожный, чтобы не узнали японцы, да и смелый, который не побоится встретиться с головорезами из Восьмой армии. При неудаче его ждет по меньшей мере тюрьма, а она никому не понравится. И вот после долгого раздумья он вспомнил о Чжан Юй-мине. Ведь Чжан Юй-минь недавно, разругавшись с Ли Цзы-цзюнем, отказался у него работать и теперь бедствует. Он смел, осторожен и справится с этим делом. Поэтому староста и пришел за ним сюда, к шаманке. Это услуга не только ему, старосте, но и всем односельчанам. Восьмая армия способна сжечь всю деревню, и староста стал расписывать беды, которые принесет крестьянам Восьмая армия.

Сообразив, чего от него хотят, Чжан Юй-минь про себя уже решил согласиться на предложение старосты, однако же не перебивал его, а только сочувственно поддакивал:

— О! Неужели? Да! Ах! Вот это беда так беда!..

— Уж постарайся, Третий брат… ведь справишься? А придется тебе трудно, положись на меня! Мы люди свои, разве я допущу, чтобы ты терпел нужду? — уговаривал его староста.

— Не то чтобы я не хотел тебе помочь, — закуривая новую сигарету, уклончиво отвечал Чжан Юй-минь, — но я, право, не справлюсь. Человек я простой, не знаю ни одного иероглифа, говорить не умею. Дело как будто нехитрое: отвезти просо, муку, только и всего. Но ведь это «сношения с врагом»! Нет, нет! Не того ты выбрал. В деревне найдутся другие, сумеют и поговорить, и дело сделать. Вот если бы мотыгой работать, бревно поднять, плуг тащить — тут я готов помочь тебе…

Цзян Ши-жун велел шаманке подать вина и закуску, и сама она подсела к ним для компании, помогая обхаживать Чжан Юй-миня. А тот смеялся про себя. Поручение пришлось ему по душе: побывать у прославленных героев Восьмой армии — об этом он уже давно мечтал со всем пылом юности. Ни в какие убийства и поджоги он не верил. Ведь они, как в старину витязи с горы Ляншань[14], боролись за справедливость. Но он все еще продолжал отнекиваться, набивая себе цену: Цзян Ши-жун был человек коварный, случись беда — свалит все на него.

Но у Цзян Ши-жуна другого выхода не было. Ему пришлось принять все условия Чжан Юй-миня: снабдить его письмом за своей печатью, деньгами на дорогу и еще раз в присутствии дяди Чжан Юй-миня — Го Цюаня, которого вызвали сюда же — подтвердить, что в случае провала он, Цзян Ши-жун, даст денег для выкупа Чжан Юй-миня. И лишь после этого Чжан Юй-минь как бы нехотя дал свое окончательное согласие.

В ту же ночь Чжан Юй-минь, в новом тулупе Цзян Ши-жуна, погнал на юг двух рослых мулов. Следующей ночью он добрался до деревушки в сорок домов, где встретился с нужными ему людьми.

Бойцы Восьмой армии были одеты, как все крестьяне, только из-за пояса у них торчал уголок красного шелка, в который они обертывали револьвер. Они встретили Чжан Юй-миня тепло и просто, как родного, налили ему вина, чтобы он согрелся после трудной дороги, накормили лапшой, расспросили о житье-бытье.

Присматриваясь к бойцам Восьмой армии, жадно прислушиваясь к их разговорам, он окончательно убедился, что люди они справедливые, что бить японцев и предателей — священный долг всех китайцев. По душе была ему борьба их против богатых, помощь беднякам, их мужество, товарищеское отношение друг к другу. С такими ребятами стоило подружиться. Он и сам стал разговорчивей, сообщил кое-что о деревенских делах. Рассказал им и про Цзян Ши-жуна — эту японскую ищейку, кровопийцу и советовал не доверять ему.

Поездка доставила Чжан Юй-миню много радости, но Цзян Ши-жуну он лишь коротко доложил об удачно выполненном поручении, скрыв от него все остальное. Старосте пришлось неоднократно поручать ему подобные дела, и Чжан Юй-минь смог тесно сблизиться с коммунистами.

Чжан Юй-минь восьми лет остался круглым сиротой. С годовалым братишкой жил он у бабки со стороны матери. Целыми днями работал он в поле вместе с дядей Го Цю-анем, честным, трудолюбивым, как вол, крестьянином, который был так забит нуждой, что не умел даже приласкать племянника. Их связывал только труд — словно плуг и борона шагали они по полю друг за другом. У бабки тоже не находилось для него времени. С младшим внуком за спиной она ходила побираться по соседним деревням, так как зерна, собранного дядей, едва хватало на уплату аренды. Даже в самые урожайные годы им приходилось только глядеть, как другие едят мясо, белую муку и пшено, сами же они редко наедались досыта даже кашей из гаоляна.

Точно бычок, который вырастает крепким на подножном корму, Чжан Юй-минь к семнадцати годам превратился в здорового, сильного парня. Закаленный знойным солнцем и ледяными ветрами, он был очень вынослив, и богачи охотно брали его на работу. Он пошел в батраки, стал жить отдельно, взяв к себе и брата. Худенький мальчик собирал хворост, готовил пищу, выполнял всю домашнюю работу. Жизненный опыт убедил Чжан Юй-миня в одном: бедняка кормят только собственные руки, а если он споткнется и упадет, тут ему и конец.

У бойцов Восьмой армии Чжан Юй-минь впервые согрелся душой. Они многое объяснили ему, ка многое открыли глаза. И он сам рассказал им, точно самым близким родным, про свою жизнь. Тут впервые он осознал свое одиночество, всю горечь и несправедливость пережитого.

Также впервые он понял, что и он кому-то дорог, что кто-то на него возлагает надежды. И ему страстно захотелось поскорее начать жить по-новому, — так, чтобы его жизнь, до сих пор никому не нужная, приобрела смысл, оказалась полезной другим. Он понял, что виновники страданий его самого, дяди и многих других — богатые люди, угнетающие бедняков.

С тех пор Чжан Юй-минь уже не ходил больше к шаманке Бо. Да и в тот раз он попал к ней, удрученный потерей работы. Теперь, когда ему бывало тяжело, он шел к друзьям, к бедняцкой молодежи, рассказывал им о товарищах из Восьмой армии, гордясь своим знакомством с коммунистами.

Он умел теперь — этому его научили в Восьмой армии — поднимать крестьян против тех, кто виноват в их тяжелой жизни. «Неужели же мы родились для того, чтобы остаться на всю жизнь вьючными ослами?» — не уставал он твердить им.