Солнце над рекой Сангань

Хотя Цянь Вэнь-гуй принадлежал к деревенским богачам, старик Гу Юн не очень обрадовался сватам. Не считая Цянь Вэнь-гуя настоящим крестьянином, он не горел желанием породниться с его семьей. Но, как и все в деревне, он побаивался Цянь Вэнь-гуя и, не желая ссориться с ним, согласился на этот брак. Дочь часто прибегала к матери в слезах, несмотря на то, что в семье мужа жилось легче, чем в отцовском доме. У Цянь Вэнь-гуя женщинам не приходилось много работать. Он жил на доходы сдаваемой в аренду земли и, кроме того, занимался какими-то темными делами. И хотя земли у него было всего шестьдесят-семьдесят му, но жил он богаче всех, и в доме у него всегда и во всем был достаток.

Осенью прошлого года один из сыновей Гу Юна ушел в армию.

«Раз Япония капитулировала, — рассуждал старик, — сын прослужит недолго. Как-нибудь обойдемся без него. Ведь двое остались дома. Раз уговаривают — пусть идет».

Воинская часть сына стояла в уездном городе Чжолу, письма от него приходили часто, боев не было, и тревожиться о нем не приходилось.

Весной и Цянь Вэнь-гуй отдал сына в армию. Жена Цянь И не хотела отпускать его; Гу Юн хоть и жалел дочь, однако не посмел перечить Цянь Вэнь-гую. А тот радовался и говорил Гу: «Нынче в мире все пошло по-новому. Нам же лучше, если в Восьмой армии у нас будут свои люди. Ведь мы теперь — «семьи фронтовиков»!

ГЛАВА III

Его не проведешь

Когда в Теплых Водах появилась телега Ху Тая на резиновых шинах, у деревенских сплетников прибавилось заботы: откуда у дяди Гу такая великолепная телега?

Их деревня была расположена у подножья самых гор, вдали от оживленных дорог, поэтому ни у них, ни в окрестных деревнях не нашлось бы такой красивой, большой телеги. Правда, у помещика Ли были две отличные двуколки, но года два назад он одну сбыл соседу — помещику Цзян Ши-жуну, а другую совсем недавно продал кооперативу.

Любопытные отправились на разведки. Оказалось, что все обстоит довольно просто: старый Ху Тай заболел, телега стояла у него без дела, и он на несколько дней уступил ее Гу Юну. Вот и все. Гу Юн на другое же утро в самом деле отправился в Нижние Сады и возил оттуда уголь на новой телеге несколько дней подряд. Все поверили объяснению Гу Юна и перестали допытываться. Только один Цянь Вэнь-гуй отнесся к нему недоверчиво. Последние годы односельчане Цянь Вэнь-гуя не раз спрашивали себя с удивлением, кто же он такой? Все хорошо знали его родного брата, Цянь Вэнь-фу, у которого было всего два му огородной земли, все помнили его отца, и все-таки Цянь Вэнь-гуй казался им не крестьянином, а таинственным, словно свалившимся с неба, богачом.

Цянь Вэнь-гуй проучился только два года в домашней школе, но сумел перенять все повадки человека «образованного». Он с детства любил шататься по пристаням, бывал в Калгане и даже в Пекине, откуда вернулся в меховой шубе и меховой шапке. Усы он отпустил, когда ему еще не было тридцати лет[3]. Он дружил со всеми начальниками волостей, называл их «братьями», перезнакомился и с уездными властями, а с приходом японцев получил доступ и в более высокие круги. Как-то само собой получилось, что никто в деревне не смел его ослушаться. Это он решал, кого назначить старостой, кого обложить денежным налогом, кого отправить на трудовую повинность. Он не был ни чиновником, ни старостой, ни вообще каким-либо должностным лицом, не вел торговли, и однако все заискивали перед ним, носили ему подарки и деньги. Все деревенские власти в Теплых Водах были марионетками, которых дергал за веревочки Цянь Вэнь-гуй. Крестьяне называли его Чжугэ Ляном[4], «господином с веером из гусиного пуха».

В семье человека, обладавшего такой силой, разумеется, жили по-городскому. В доме всегда было вино, душистый чай, ели только пшеничную муку и рис. Лепешки из кукурузы или гаоляна не подавались к столу годами. Все женщины носили модные платья.

Но теперь, когда японские дьяволы удрали и пришла Восьмая армия, наступили другие времена: коммунисты установили свои порядки. Повсюду стали расправляться с врагами народа, рассчитываться с помещиками.

В прошлом году в деревне началась борьба против Сюй Юу, начальника волости. Но он сбежал в Пекин, а его семья уехала в Калган. Имущество их было конфисковано. Весной заставили уплатить сто даней[5] пшена другого помещика — Хоу Дянь-куя.

А Цянь Вэнь-гуй все еще жил в своем доме, бездельничал, покуривал сигареты, обмахивался веером. Сын его ушел в Восьмую армию, в зятья он выбрал себе милиционера, среди деревенских руководителей у него тоже завелись друзья. Разве кто-нибудь осмелился бы тронуть хоть волосок на его голове?

При встрече с ним крестьяне произносили с улыбкой обычное приветствие «Обедали, дядя Цянь?», но старались не попадаться ему на глаза в недобрую минуту: того и гляди, шепнет, где нужно, несколько слов, придет беда — и не узнаешь откуда. За спиной же его честили кровопийцей, да еще самым зловредным из всех восьми помещиков в деревне.

Когда Цянь Вэнь-гуй услышал, что Гу Юн взял телегу у Ху Тая, он посмеялся в душе: «Честный старик, а тут соврал! Будь Ху Тай болен, разве он отпустил бы сноху к родным в дни уборки чеснока? У Ху Тая, наверное, под чесноком четыре или пять му, а ведь его вяжут только женщины из своей семьи. Без снохи им не управиться. Что-то тут не так». Додумавшись до этого, Цянь Вэнь-гуй решил разобраться во всем до конца. Он никогда не успокаивался, пока для него что-то оставалось неясным.

За завтраком он внимательно наблюдал за своей младшей снохой, дочерью Гу Юна. Она быстро расставила кушанья на маленьком столике посреди кана[6] и заторопилась было обратно на кухню: она боялась свекра. Но Цянь Вэнь-гуй задержал ее:

— Побывала уже у своих?

— Нет, — ответила она, поглядывая на него с опаской.

Свекор посмотрел на ее блестящие черные волосы.

— Твоя сестра приехала.

— Еще вчера, вместе с отцом! Говорят, разодета, вся в пестром! Да, Балицяо — большое село, там женщины знают толк в нарядах! — вставила жена Цянь Вэнь-гуя, только что взявшаяся за палочки. Она была женщина не старая, лет пятидесяти. У нее уже не хватало двух передних зубов, но свои фальшивые волосы она всегда украшала свежим цветком.

Свекор уставился на руку снохи с серебряным браслетом на запястье. Смущенная его упорным взглядом, она примялась теребить край кофты из белоснежной ткани, и длинный рукав закрыл ее дочерна загорелую кисть. Пока свекор наливал себе вина, она снова попыталась уйти, но он опять остановил ее:

— Поешь и сходи домой, порасспроси сестру, какой у них там урожай.

Дочь Гу Юна побежала на кухню, где завтракала старшая сноха с сыном. Хэйни, племянница Цянь Вэнь-гуя, кипятила воду для чая.

— Хэйни! — громко и весело крикнула дочь Гу Юна.

Все уставились на нее, а Хэйни, блеснув большими черными глазами, рассмеялась.

— Ты что кричишь? С ума сошла?

Та хотела было поделиться своей радостью, но тут свекор кликнул племянницу. Хэйни поспешно налила кипятку в чайник, поставила его на маленький поднос, захватила две чашки и побежала на зов. Дочь Гу Юна вышла за ней во двор и залюбовалась олеандрами[7], гранатовыми деревьями и бабочкой, порхавшей между их огненно-красными цветами.

Цянь Вэнь-гуй приказал и Хэйни вместе со снохой навестить старшую дочь Гу Юна да порасспросить, чем болен Ху Тай, какие у них новости. Ведь вблизи их деревни проходит железная дорога, там все узнается быстрее, чем здесь. Что в гоминдановских войсках? Началась ли гражданская война?

— Что мне спрашивать, это нас не касается, — возразила Хэйни.

Но дядя прикрикнул на нее, и она умолкла, подумав с досадой:

«Вот уж любит соваться в чужие дела!»

После завтрака Хэйни приоделась и вместе со снохой отправилась к Гу Юну. Про себя она решила расспросить обо всем, что приказал дядя, но ни о чем ему не рассказывать, потому что боялась и не любила его.

ГЛАВА IV

На разведку

Получив разрешение сходить домой, младшая дочка Гу почувствовала себя точно птица, выпущенная из клетки. Некрасивая, но здоровая и свежая, как терпкий дикий финик, она радовалась прохладе утреннего ветерка, горячему солнцу, как, бывало, радовалась им до замужества.

Выйдя замуж, она не приобрела горделивой уверенности молодой хозяйки. Она очень быстро сжалась и увяла, точно травинка, вырванная из земли. Молодые жили дружно и не давали соседям поводов для сплетен. Правда, весной, когда муж стал собираться в армию, молодая женщина не отпускала его и горько плакала. Цянь И тоже с грустью думал о разлуке, о том, что жена еще так молода и детей у них нет. Но отец настаивал, и Цянь И, скрепя сердце, повиновался. Предполагалось, что после его отъезда жена поселится отдельно от стариков, так как свекор весной сообщил деревенским властям, что он выделил обоим сыновьям пятьдесят му земли. Но раздел, конечно, оказался фиктивным.

— Теперь я пролетарий, мне не по силам нанимать человека для домашней работы. Кто же будет стряпать? — говорил Цянь Вэнь-гуй, не давая семьям сыновей выделиться по-настоящему.

Дочка Гу Юна выросла в крестьянской семье. Она любила работать в поле, любила тяжелый крестьянский труд, а здесь, у свекра, ей приходилось лишь стряпать, шить да ухаживать за стариками. Она скучала, просила, чтобы ей разрешили вместе с Хэйни ходить в школу для взрослых. Но учиться ее не пустили.

Еще сильнее ее мучило другое — страх перед свекром. Не решаясь признаться в этом даже самой себе, она боялась оставаться с ним наедине.

Дочь Гу Юна и Хэйни вышли переулком на главную улицу, к храму царя-дракона[8], лучшему зданию деревни, где теперь помещалась школа. Оттуда неслись звучные песни, радостный смех. Целый день в школе кипела жизнь, и только к вечеру наступало затишье.

Под деревьями, у ворот школы, стояли грубые каменные скамьи. Сюда приходили отдохнуть и посудачить. Мужчины курили трубки, женщины поодаль нянчили детей или тачали подметки.

Против школы находилось ровное квадратное возвышение, оставшееся от снесенных театральных подмостков. Переплетенные ветви двух высоких густых акаций служили естественным навесом, в его тени обычно укрывались разносчики со своими коромыслами или торговцы арбузами.

За бывшей сценой начиналась главная улица. На левом углу виднелась кооперативная лавка, на правом — сыроварня[9]. На стене лавки висела большая классная доска для объявлений, а на стене сыроварни было выведено большими иероглифами: «Всегда с Мао Цзэ-дуном!»

Главная улица была застроена кирпичными домами, где жили богачи. А в переулках и на западной окраине, в грязных и тесных глинобитных фанзах, ютилась беднота.

Завернув за угол, обе женщины пошли в южную часть деревни. Семья Гу Юна уже много лет назад переселилась с западной окраины на главную улицу, в дом помещика Ли Цзы-цзюня.

В это время дня в доме обычно оставались только жена Гу Юна и внуки. Старшая дочь, приехавшая накануне, переодев с утра своих племянников и племянниц во все чистое, взялась за стирку. Дети забавлялись, таская по двору за веревку опрокинутую скамейку.

С утра половина двора оставалась в тени; жара еще не давала себя знать.

Мать примостилась возле дочери и стала чистить зеленые стручки фасоли. За работой они делились семейными новостями.

Пройдя ворота со сторожевой башней, младшая дочь Гу Юна окликнула сестру. Та обернулась и бросилась навстречу гостям, протягивая мокрые руки. Увидев Хэйни, она остановилась и завела было церемонный разговор о погоде, но тут вмешалась мать, старуха Гу:

— Хэйни! Каким ветром тебя занесло к нам? Нет ли письма от твоего двоюродного брата?

Гости уселись в тенистой части двора. Старшая дочь принесла из комнаты веер для Хэйни, и та, развернув его, залюбовалась нарисованными на нем картинками.

Младшая дочь Гу Юна стала помогать матери чистить фасоль. Старшая рассказывала небылицы, которых она наслушалась в своей деревне: о том, как человек превратился в волка, и прочий вздор. Но передавала она эти россказни с такой живостью, точно это были истинные происшествия, и ее слушали с большим вниманием.

Между прочим, она рассказала о каком-то старом сюцае[10] Ма Да, который снова послал в уезд безыменный донос, обвиняя деревенские власти в беззаконии, «несущем гибель стране и народу», называя их марионетками.

А деревенское начальство, которому переслали письмо из уезда, показывает его всем, и люди, смеясь, спрашивают, что такое марионетки. Теперь на этого сюцая никто не обращает внимания. Даже собственные сыновья с ним не разговаривают. От этого старого осла сноха убежала. Ему за шестьдесят, а он до сих пор ни одной женщине проходу не дает.

Старшая сестра кончила стирку и развесила белье на проволоке. Все пошли в дом. Ткань на окне порвалась[11] — старуха не чинила ее, и комната была полна мух. Весь этот большой чужой дом был не прибран, запущен, в чем признавалась и сама хозяйка.

Старуха отнесла на кухню начищенную фасоль, захватила оттуда чайник, и беседа возобновилась. Приезжая дочь рассказала еще о пьесе «Седая девушка», которую она недавно видела в городе Пин-ань.

Молодой помещик требовал, чтобы арендатор отдал ему за долги дочь. Арендатор с горя отравился, помещик взял дочь к себе в дом, где над ней издевалась его старуха-мать, а сам он принуждал ее сожительствовать с ним и в конце концов чуть не продал ее. Когда девушка родила сына, она не знала, куда деваться от стыда и позора. Многие в театре плакали, а особенно одна женщина, судьба которой — все это знали — была похожа на судьбу героини. После спектакля зрители не торопились домой и на обратном пути ругали помещика из пьесы. «Зря отправили его в уезд! Надо было тут же прикончить его всем народом!» — говорили они.

Хэйни устала от этих разговоров, она попрощалась и отправилась домой, забыв о приказании дяди расспросить о новостях. Ее не удерживали, и едва она вышла за дверь, принялись жалеть ее. Девушка на выданье, а все не замужем. Горька сиротская доля! Одета она, правда, неплохо, а ласки материнской не знает… Что-то сулит ей судьба?

От Хэйни снова перешли к деревенским новостям. Старшая сестра заговорила о новых порядках:

— Недавно в городе Пин-ань состоялось собрание сельского актива. Там теперь заседают ежедневно, собираются делить землю и имущество богатых помещиков. Толкуют, что в деревне Балицяо введут такие же порядки. Свекор ходит хмурый. В прошлом году у нас уже рассчитывались с помещиками, одного убили, а имущество отобрали у всех. Иным завистникам давно не терпится: прикидывают, сколько у нас земли. Свекор говорил кое с кем из властей, просил заступиться. Он боится за свои две телеги, оттого и отдал одну на время отцу, а людям сказал, что продал ее. Если гроза пронесется, телегу можно будет взять обратно.

И повторяя, очевидно, слова свекра, она заключила:

— Конечно, все это неплохо. Коммунисты — народ хороший. Но польза от них одним беднякам. Тому, у кого хоть что-нибудь есть за душой, — беда. Правда, бойцы Восьмой армии не бесчинствуют, не обижают, если что возьмут, то возвращают обратно или платят деньги. Дело наше пока идет бойко, живется нам, по совести говоря, куда лучше, чем при японцах. Одно плохо: бедняков все учат бороться за новую жизнь. А новую жизнь можно добыть только своим горбом, богатство собирают по грошам. От чужого добра не разбогатеешь!

ГЛАВА V

Хэйни

Хэйни пошел только шестой год, когда умер ее отец. Земли у них было мало, и мать, овдовев, очень бедствовала. Промучившись несколько лет, она вторично вышла замуж. Цянь Вэнь-гуй не разрешил ей взять к себе дочь: в Хэйни — кровь его брата, и он не отпустит ее в чужую семью. Девочка осталась жить у дяди. В семье ее не любили, сделали из нее служанку, но надеялись со временем поживиться на свадебных деньгах: Хэйни, миловидная девочка с блестящими глазами, обещала вырасти красавицей.

У Цянь Вэнь-гуя была и родная дочь, Дани, старше Хэйни. Некрасивая и хитрая, она вся пошла в отца.

Тетка была женщина незлая, но безличная, всегда и во всем соглашавшаяся с мужем. Она поддакивала ему не потому, что разделяла его взгляды, а лишь для того, чтобы прикрыть свою пустоту и придать себе вес.

Но они не оказали на Хэйни влияния. Со своим добрым сердцем и чистой душой, Хэйни была совсем непохожа на членов этой семьи. Она дружила со своим дядей-огородником; прямодушный и честный старик много раз пытался взять племянницу к себе, но Цянь Вэнь-гуй не отпускал ее.

Десяти лет Хэйни вместе с Дани поступила в школу; училась она лучше всех. Очень общительная, она любила бывать на людях, помогать другим. Многие сначала избегали Хэйни — племянницу кровопийцы, — но при ближайшем знакомстве убеждались, что она хорошая, славная девушка. С годами она расцвела, парни украдкой заглядывались на нее, но она не обращала на них внимания.

Ей было семнадцать лет, когда в доме дяди появился молодой батрак Чэн Жэнь. Землю, которую Чэн Жэнь арендовал у помещика Ли Цзы-цзюня, последний продал Гу Юну. Но тот со своей большой семьей сам обрабатывал, землю и не нуждался в арендаторе. Чэн Жэню пришлось наняться к Цянь Вэнь-гую, который обрадовался молодому и сильному работнику. В то время Цянь И еще жил дома и ухаживал за виноградниками, а Чэн Жэнь работал в поле. С тех пор как он появился в доме, уже не покупали дрова для кухни и не ездили в Нижние Сады за углем — дрова добывал Чэн Жэнь. Он считался дальней родней, и домашние говорили, что взяли его в дом только для того, чтобы помочь ему; на самом же деле, они лишь гнались за дешевым трудом.

Хэйни, воспитывавшаяся из милости, и молодой батрак, прямодушный и серьезный, естественно, стали друзьями. Хэйни часто задерживалась на кухне, помогая ему растапливать печь или мыть посуду. Иногда тайком ходила вместе с ним на гору за дровами. Чэн Жэнь, который тоже рано потерял отца и содержал своим трудом мать, очень привязался к Хэйни. Но их дружба вызывала подозрения домашних. Цянь Вэнь-гуй и мысли не допускал, чтобы его племянница могла выйти замуж за батрака, не имевшего ни кола ни двора. Цянь Вэнь-гуй отказал Чэн Жэню в работе, но дал ему в аренду восемь му земли в расчете на его даровую помощь в хозяйстве.

С уходом Чэн Жэня жизнь показалась Хэйни еще более унылой. Преодолевая свою застенчивость, она тайком дарила Чэн Жэню туфли и носки собственной работы, а тот, несмотря на страх перед Цянь Вэнь-гуем, назначал ей свидания то в плодовом саду, то под виноградными лозами у ее другого дяди — огородника.

— Вот накоплю денег и женюсь на тебе, — говорил Чэн.

В такие минуты Хэйни ненавидела Цянь Вэнь-гуя, особенно остро ощущая свое сиротство. Она крепко прижималась к другу и клялась ему в верности… «Только ты один дорог мне, — шептала она ему. — Если обманешь меня, я уйду в монастырь».

Прошел еще год, но он не принес Хэйни никаких надежд. Когда Цянь Вэнь-гуй заговаривал о том, что пора уж ей и Дани выходить замуж, Хэйни путалась до слез.

В ответ на ее жалобы Чэн Жэнь только крепко сжимал ее руки, но отвести беду было не в его силах.

И вдруг все изменилось. Япония капитулировала. Хозяином положения в районе стала Восьмая армия. Коммунисты вышли из подполья. Возникли крестьянские организации, развернулась борьба за землю. Это движение захватило Чэн Жэня, он стал другим человеком: вступил в народное ополчение, и вскоре его назначили командиром. А весной его избрали председателем Крестьянского союза.

Восьмая армия принесла свободу и Хэйни: в семье прекратились разговоры о ее замужестве, к ней стали относиться приветливее. Она радовалась, что Чэн Жэнь так быстро выдвигается, хотя теперь ей редко удавалось встретиться с ним.

Сначала Хэйни и не подозревала, что перед ними встало новое препятствие, что Чэн Жэнь умышленно отдаляется от нее. Вся деревня ненавидела Цянь Вэнь-гуя, смертельного врага бедняков. А Чэн Жэнь задумывался над тем, может ли он, председатель Крестьянского союза, жениться на племяннице такого кровопийцы, как Цянь Вэнь-гуй. Тайная же связь с ней оказалась бы еще хуже, сплетни могли бы подорвать доверие к нему широких масс крестьян. Женитьба милиционера Чжан Чжэн-дяня на родной дочери Цянь Вэнь-гуя уже вызвала сильное недовольство в деревне. И Чэн Жэнь стал, скрепя сердце, сторониться Хэйни, как ни тяжела была для него напускная холодность, которой Хэйни не заслуживала. Сейчас не время было думать о личном счастье, и он старался держать себя в руках.

Многие деревенские активисты жалели Хэйни. Ее тоже угнетают, говорили они, ее следует вовлечь в общую работу. Хэйни предложили обучать женщин, и она взялась за преподавание энергично и терпеливо. Она всеми силами стремилась сблизиться с новыми людьми, к ней относились с симпатией, но Чэн Жэнь все так же избегал ее.

Теперь Хэйни уже понимала, чем вызвана холодность ее возлюбленного, но как помочь горю, не знала. Ей не с кем было поговорить. Хотя Цянь Вэнь-гуй вдруг стал проявлять к ней участие и поощрять ее свидания с Чэн Жэнем, но его поведение показалось подозрительным даже простодушной Хэйни. На душе у нее было очень тяжело.

ГЛАВА VI

Учитель Жэнь Го-чжун

Когда Хэйни подошла к цветущим кустам, что прижались к самому дому, она заметила выбивавшиеся из окна струйки табачного дыма и тут только вспомнила, что забыла о поручении дяди — проверить какие-то слухи. «Старику просто делать нечего», — подумала она.

Из комнаты дяди доносились голоса. В щель оконной рамы Хэйни увидела школьного учителя Жэнь Го-чжуна. Тотчас же из-за угла дома ее окликнула тетка:

— Давно вернулась, Хэйни?

Хэйни холодно посмотрела на нее, пробормотала что-то невнятное и прошла к себе.

«Что тут происходит? Чего они остерегаются?» — с досадой подумала она.

Теребя усы и щурясь, Цянь Вэнь-гуй искоса поглядывал на учителя, который, затягиваясь сигаретой, торопливо выкладывал новости:

— …и пишут в газете, что все это идет от Сун Ят-сена… В Пин-ане реформу почти закончили. У всех богачей отобрали документы на землю. Боюсь, что и нам, в Чжолу, этого не миновать. Куда бы ни пришли коммунисты и Восьмая армия, там прежде всего проводится земельная реформа.

— Ясно, что все это дело рук коммунистов! Или так называемая политика коммунистов. Ха-ха! Как ты сказал? — «каждому пахарю свое поле»! Что и говорить, неплохо! «Каждому пахарю свое поле»… Еще бы! Уж это ли не приманка для бедняков? Хо-хо-хо!

Цянь Вэнь-гуй прищурился и умолк.

— Но только, — начал он снова, — на свете все делается не так-то просто, не так легко. Ведь за старым Чан Кай-ши стоят американцы!

Цянь Вэнь-гуй стряхнул пепел с рукава белой куртки и усмехнулся:

— А ты-то, собственно, чем недоволен? Ха-ха! Ведь ты учитель, служишь народу. Ха-ха!

Учителя задела насмешка:

— Да мне что! Мое дело мел да кисть. Я всегда буду зависеть от других. Не могу сказать, чтобы я был недоволен, но все же события принимают не тот оборот. Вот нам, учителям, приходится слушаться каких-то руководителей народного образования. А кто они, эти руководители? Щенок Ли Чан, например, запомнил несколько иероглифов, ничего не смыслит, и туда же, чортов сын, только и знает, что давать приказы! Делайте так да этак! Учите так…

— Ха-ха, — снова засмеялся Цянь Вэнь-гуй. — А у самого Ли Чана земли восемь му, правда, неплодородной. В прошлом году, после борьбы, ему прибавили еще два, теперь всего десять му. А в семье только трое — он, да отец, да будущая жена. Жить можно неплохо! А все еще числится в бедняках. А у тебя как с землей? Впрочем, ты на земле не работаешь…

— Я получаю сто цзиней[12] зерна в месяц, и это все. Разве это оплата? А сколько я истратил денег на свое учение? Кто мне их вернет? И чем я теперь занимаюсь? Разучиваю со школьниками пьесу «Кнут деспота», народные пляски… Ведь им по вкусу только низменное искусство. Тьфу!

— Ха-ха! Ясно! Получаешь от них зерно — вот и дело с концом. Пусть они себе хоть коммунизм устраивают, хоть землю делят. Наше дело — сторона. Ни тебя, ни меня это не касается. Мне их реформа не страшна. К слову сказать, теперь у нас три хозяйства: весной я выделил пятьдесят му сыновьям, один ушел в Восьмую армию. На нас, стариков, да на племянницу осталось всего десять с лишним му, в год соберем даней десять зерна. Не так уж много. Пусть себе строят коммунизм. Надо только поменьше совать нос в их дела!

Два года прожил учитель Жэнь Го-чжун в деревне Теплые Воды, но не нашел здесь друзей и чувствовал себя словно аист в курятнике. Сблизился было с помещиком Ли цзы-цзюнем, но скоро понял, что эта дружба не принесет ему пользы: промотавшийся помещик сам не имел никакого влияния. Другой учитель, Лю, малообразованный, стоял близко к деревенскому активу, что и отталкивало от него Жэня. По целым дням Лю возился с детьми, заучивал с ними лозунги, распевал песню «Без коммунистов нет Китая», писал плакаты. Лю завоевал доверие крестьян, я в деревне его ставили выше Жэня. А последний все больше сторонился людей и, в конце концов, ограничился знакомством с одним Цянь Вэнь-гуем. Порой ему даже казалось, что Цянь — его близкий друг, хорошо его понимает и готов оказать ему помощь. Со всеми новостями Жэнь шел к Цянь Вэнь-гую — поболтать и рассеять тоску. И беседа с приятелем обычно успокаивала Жэня. Но сегодня Цянь Вэнь-гуй доставил ему мало утешения. Учитель полагал, что его новости живо заинтересуют Цяня. Но тот равнодушно отнесся к сообщению о земельной реформе, словно она его не касалась. Хорошее расположение духа покинуло Жэнь Го-чжуна.