На долгую память

— Трепись, трепись, — сказал Никита Иванович, выбирая рыбку.

— Хватит, сваток. Я люблю только хорошо. Ни ругаться, ни материться. И мы все хорошие. Не обманываем, не воруем, а выпить есть что. У меня дома другого завода есть, два ведра. Я для тебя, для Физы ничего не пожалею. Ты спроси у нее, как мы дружили. Она мне, я ей. Все общее. Правда, Фпза?

— Правда, — как-то робко подтвердила Физа.

— В прошлом году сено привезли. «Физа, займи!» Физа от себя оторвет, а мне уделит. Мы как сестры. А я, сваток, за тебя ее отдала, к ней много сваталось, инженера, один патефонами торговал, у него каждый день выручка, не то что ты, в одном пиджачке перешел. А я баба с умом, не смотри, что в грязном фартуке. Я говорю: «Физа! Гляди не просчитайся».

— Хватит тебе. Ну что молоть про то, что было. Никита Иванович нахмурился, Физе тоже бы то не по себе, оттого что Демьяновна так бесцеремонно вмешивалась в их жизнь. Она подошла и украдкой толкнула Демьяновну локтем в бок. Демьяновна будто не поняла:

— Мы, бабы, мягкие.

— Прекрати, а то я тебе сейчас пятки почешу.

— И спинку. Я разденусь. Физа! Верти хвостом, подавай на стол. — Всюду Демьяновна была хозяйкой. — Не обращай внимания, что я болтаю. Детское слово. Мы с ней с каких пор дружим, скажи, Физа? Я еще на болоте жила, у меня волосы еще были курчавые. Завивались мои кудри с осени до осени, а теперчи мои кудри завивайся бросили. Это ее любимая песня. Я про все знаю, что болит, где болит, где радость, где горе, у кого пол-литра, у кого на донушке осталось. И я ко всем иду, то ласку скажу, то матерюсь, со мной и веселее. Я себя не хвалю, у меня есть одна дурная привычка, но с Физой мы душа в душу. Так, Физа?

— Так, — глухо согласилась Физа. «Пока подносят, — подумала она, — и хороши».

— Я ее как первый раз увидела — она мне понравилась. А мой глаз не ошибается. Ну, думаю, теперь у меня есть подружка на худой день. Она не обидит. Дай бог счастья. Ты ее, сваток, так не любишь, как покойный мужик любил.

— Что было, то прошло. А раз мы сошлись, то будем жить. Нечего.

— Сваток, сваток! — не переставала Демьяновна. — Он жалел Фнзу. Не помню, чтоб ругались. Как с поездки возвращается, подарки везет. Во какие у нас мужья были! Физа, Физонька, цыпочка, иначе ее не называл.

Физе было и неудобно, потому что она чувствовала, как недоволен был Никита Иванович, и горько от воспоминаний, и ей, как тогда во сне, слышались свои слова: «Такого я никогда не найду!»

— Во! — сказал Никита Иванович. — Утятинку пробуй.

— Я уже.

— Демьяновна!

— По отцу Захаровна. По свекру Демьяновна, по отцу Захаровна.

— Если бы не мой бы Алексей, Кипина Дунька замуж не вышла. Так мой дед приговаривал.

— У меня ни отца, ни матери не было. Я сама вылупилась. Потому и не подсказал никто, как детей делать. С чего начинать, когда свет тухнет. Хе-хе. Похоронить нас с Демьянычем некому будет.

— Я пару лопаток кину на твою могилу.

— На мою на моги-илу, знать, никто не-е-е…

— А жизнь проходит, — сказал Никита Иванович, — как с белых яблонь дым. Сорок пять уже! Чо нам со старушкой надо? — обнял он Физу. — Детей выкормим, выучим, переженим — только за всякую сучку ни-ни.

— Сучка и попадется. Ты, сваток, плохо знаешь баб. Плохой бабе хорошего парня обкрутить ничего не стоит. Надо подход знать. Хорошие люди всегда страдают. Все мы женщины, все грешные. Берут нас за ночную красоту. А красота линяет, душа остается.

— Как послушаешь вас, — смутилась Физа, — мелете черте чо. Матерщинники. Почему я не матерюсь? А то соберу со стола и выгоню. И этот тоже, — замахнулась она на Никиту Ивановича. — Понравилось.

— Я сказал детское слово.

— Детское. В стайке не чищено, огород не поливали, дверь хлябает — некому прибить. Будет тебе детское. У людей работа, а у вас каждый день праздник.

— Старенька! Послезавтра отпуск кончается, пойдем вкалывать. Работать так работать, гулять так гулять. Я же русский человек, русский Иван.

— Кончайте, у меня дела много.

— Мы ко мне пойдем, — сказала Демьяновна. — У меня дома заварено.

— Да мне не жалко, сидите, для вас же оставила, — тут же перебила Физа, боясь, что получится скандал.

Она по крошкам собирала свою семейную жизнь. Каждый шаг ее был обдуман, многому она научилась в одиночестве, много страху набралась, и теперь готова была иной раз перетерпеть, перемолчать даже в минуты, когда хотелось поругаться. Она верила, что человек со временем сам все поймет, надо только подавать пример в хорошем.

— А ты уже рассерчала, старенька? — оборачивался к ней Никита Иванович, ловил рукой ее за бок и прижимал, громко целовал в щеку, подражая молодым. — Дверь не прибита. Второй месяц, да разве это время, мы по сольдесят лет будем жить. В этот год по прибьем, перенесем по плану на следующий. Мелотешка, два гвоздя вгоню — и ладом. Завтра прибью. А ты уже и рассерчала. Да мы, старенька, будь-будь, уж живем так живем, ёхор-мохор. Не пускаем сопли, как некоторые: «Ой, знаешь, Никитушка, так худо, так худо, болею, сам тоже болеет, хотели стайку перекрыть, рука не поднимается, отняло». А мешки таскать — рука ничего. По пять-шесть мешков картошки продают в день. Нема дедов! Мы не такие! У нас всего много, любой заходи, все бери, жри и уноси, еще и нам достанется! Хлеба надо? У меня только кусочек, ну подумаешь, мелочешка, я без хлеба поем — на, бери да помни Никиту Ивановича! Лопату надо, снег откидать — на! Ковер персидский на свадьбу — на, только не обсопливь.

— А ковер-то твой где?

— В магазине, — сощурил он глаза и лизнул языком по губам — Дети у нас орлы! Женя отличник, в самодеятельности занимается, рисует, давче меня сонного изобразил. Лежу как король, и ноги волосатые. Уток вижу во сне: тах-тах! На, Физа, в кастрюльку. А он рисует. Что хорошо, Демьяновна, то хорошо. Хоть и не родной оп мне, а могу гордиться: сын во, любая Алена подходи. Толик мой не скажу что отличник, но, слава богу, на троечках, а переходит. Шалопай немножко, в отца. Зато на гитаре играет! Куда твой Иванов-Крамской. В одном прекрасном месте на берегу реки — в два голоса, на что твоя опера. Баян хочу купить, денег достану. Если вижу стремление, ничего не пожалею! На! Учись! Пока я живой, здоровый, не курю, не выпиваю, — сам засмеялся, — учись сколько влезет. Я чо, я тумак, три класса, и то два из них в убор-Ной на окне сидел, курил. Отец как потянет по хребту костылем, а все равно не брало. Перемнешься — опять. Нынче ребята — я тебе дам. Учись! А нет — я не держу: на все четыре стороны. Правильно говорю? Пьяные мысли, конечно, отравленные, но! Ума не теряем. Полезай со мной в подпол, покажу, сколько мы насолили прошлый год, до со жрем.

— Кого там, — сказала Физа Антоновна. — Ох ты и меряешь. Еще в декабре я кадочку помыла.

— У меня возьмите, — сказала Демьяновна.

— Ну и трепушка. Жрем под метлу. Все плачешь. Завтра десять тыщ будет! Если бы не мой бы Алексей, Кипина Дунька, знаешь… Рыбкой растянусь! Полечу, как утка. Денег кому взаймы дать? На, у меня тут брянчит мелочешка. Голым не останусь.

— Богатый… Куда с добром.

— Правильно, сваток. Деньги — прах. Человек — золотое место. Деньги как пух. Взял в руку — и нет. У моего мужика знаешь сколько денег? Пятьдесят миллионов. Незаработанных! Лес его. Заводы его. Коровы народные, а мы кто? Народ или нет?

Масса, — сказал Никита Иванович, таская ложкой кисель.

— В любое время пошел заплатил — и твое. Верно? А что рубль? Человек больше стоит. Давай, сваток, чокнемся.

— Нет, я этого не понимаю, — сказал Никита Иванович, не слушая Демьяновну. — Я не люблю жить, как некоторые. Смотришь, мужик был как мужик, вместе в баню ходили, пивко дули, вечером поел — на лавочке отдохнул, а то в кинцо проветрился. Да решил дом строить. Давай, значит, денежки копить с получки. А с получки не скоро нахватаешься. Полторы смены тянет. Да начальству надо угодить, раньше повернулся да пошел, теперь подлизнуть надо, не до товарищей, лишь бы себе. И чо же ты думаешь: только перешел — и слег. И прощай, стены! Дети чуть выросли — «Мы здесь жить не будем», — завербовались и поехали. Вот тебе и пожил. Был человек, и нету. Думал, как лучше, а смерть нас не спрашивает. Тянешься, тянешься, еще год, да еще год, ну уж это последний, а потом брошу все к чертовой матери. Кого! Конца-краю нету. Да провались! Мне такое счастье не нужно.

— А что ж людям желать тогда, если по-твоему? — сказала Физа Антоновна. — Домов не строить, как же иначе? Выпивать?

— Дело хозяйское. Водки навалом. Не выбывает. На Кавказе вино едят и вином заедают. И живут дольше ста лет. Поедем, старенька, на Север, дом продадим, куплю тебе унты. Карлы-бурлы, как чукча. Как фамилье? Вербованный! На три года. Я не люблю, чтоб начальство с меня требовало. Чтоб я с их требовал!

— Одни слова. — сказала Физа Антоновна и вышла встречать корову.

Потом Никита Иванович, решив выдобриться, уселся доить.

— Дави пальцем на сиську, — учила Демьяновна. Никита Иванович еле крепился на корточках, тогда Демьяновна стала его поддерживать. Надоив полведра, они оба упали и разлили молоко.

— Будет нам теперь от Физы, — сказала Демьяновна. — Больше не поднесет.

Физа выскочила, постояла молча, со слезами на глазах подобрала ведро и ушла.

— Ну, старенька, ну извини, — развел руками Никита Иванович, — я ж хотел помочь. Ну поставь меня в угол на коленки. До утра! Я виноват. Она мне ногой по ведру как дала, и я на бок. Упал перпендикулярно-горизонтально. Раком.

— Поцелуй ее, — сказала Демьяновна, — мы отходчивые. Пошла я. Пошла, пошла. Спасибо вашему дому, пойду к другому. Я очень довольна, как день прошел. Незаметно. Завтра приходите ко мне. А на троицу — обязательно! Физа, ты меня знаешь, хоть серчай, хоть нет, а я к тебе с дорогой душой.

Ох, не затем пришла, не гулять пришла, — запела она, вывалилась на крыльцо, покатилась на толстых ногах за ворота, потом мимо своего дома.

— Вот так и день прошел, — сказала Физа Антоновна.

— Другой будет. Мне послезавтра на работу.

— Ложись отдыхай.

— А ты мне вот столечко поднесешь?

— И-и, даже и не спрашивай. Моры не знаешь.

— А мера — это что? Ты физику изучала?

— Ничего я не изучала. Ложись, ложись. — Пойду дверь в уборной прибивать.

— Какая там дверь, на ногах не стоишь!

— Я? Как штык!

— Ложись! В стайке не подчистил, корове негде лечь.

— Как до потолка накладет — все повыкидаю. Захочет — ляжет. Ей теплей будет. Пусть привыкает. Человеку тоже нелегко. Терпим.

Пришли из школы ребята. Стриженный наголо Толик кинул портфель на кровать, заправил вылезшую из штанов рубаху, сел, тяжело дыша, за стол: «Мам, что-нибудь перекусить». Женя пришел спокойнее, но тоже весь был горячий, потный, в пыли, очевидно, оба гоняли после занятий мяч.

— Репортаж был? — спросил Толик у отца.

— Был.

— Какой счет?

— Двадцать два — ноль!

— В чью пользу?

— В пользу Кипиной Дуньки.

— Пря-ямо.

— Не прямо, а чуть-чуть накось. Не подражай! Видишь, отец с охоты приехал, уток вам привез.

— Знаем мы эти утки. — Родному сыну смелее было поддевать отца. — Одну убьешь — говоришь: десять.

— Одну-у… Мать, готовь ремень, сейчас будем проверять дневник. Исправил двойку?

— Пап, ты выпил, так лежи. А то мы тебя свяжем.

— Попробуй! — поднялся Никита Иванович, предлагая помериться силой. — Давай поборемся. Не таких быков валил. Женя! Нарисуй мои мускулы. Да вообще-то они босяки, — засмеялся он. — Женя, ну ты, сынок, ты вообще бы изобразил чо-нибудь перед отцом. Чо-нибудь представил нам в порядке Малого театра. Под Жарова чо-нибудь. Я Жарова два раза видел на фронте. Уморил от и до. Ты в драмкружке играешь, а я тумак, шофер первого класса. А вообще-то я вас люблю. Дети! Не верите? Гадом быть, чтоб мне не сойти с этого места. Ну где я вам чего достану? Разве я не хочу, чтобы вы были лучше всех! — Он даже заплакал. — Отец выпил, подумаешь. Больше нашего пьют, и то ничего. А я простой русский Иван, кончите экзамены — покупаю велосипед! У меня сыны — во! Если не куплю, заставите меня раздеться и показаться и окно. Вы смоетесь, потому что не знаете, что такое потенциал. Думавете, мне не хочется, чтоб нам завидовали? Мы и так ничего.

— Ты матери пальто сначала купи, — сказал Толик.

— За пальтом дело не станет. Я ей, может, шубу хочу справить. К будущему году.

Толик взял гитару:

Стоял красивый домик, в нем жили рыбаки.

— Играй, а я буду думать. Я буду обдумывать закон Ньютона.

Он прикрыл глаза и уснул. И, как часто бывало, скромно появился на пороге Демьянович, искавший свою жопу по дворам. Физа Антоновна с сочувствием поднесла ему стул. Демьянович был мужик крупный, достойный на вид, и его покорность, мягкость в семье удивляли соседей. Над другим бы посмеялись, но его как-то еще более уважали за одинокое молчание. Посидев, посудив кое о каких делах, он встал и как бы между прочим, словно не за тем приходил, спрашивал: «А моей у вас не было? Почему-то дом на замке».

— Да, наверно, отличилась куда-нибудь, — вежливо, с непониманием отвечала Физа Антоновна. — Была у нас, посидела, говорит — надо идти готовить. Наверно, где-нибудь здесь. Ты спроси у Моти, — посылала она его в другой дом, чтобы он не наткнулся на свою жену, которая где-то болтала и без конца вспоминала о муже:

— Набьет он меня еще. Набьет, как Физу Никита Иванович недавно бил. — Она нарочно говорила. — С синяками ходила, говорит, упала. Ну, это он поднес. Детей свели, никак не ладят. Кому охота за чужим смотреть. Приехал с охоты, она ему и на чекушку не дала. Я полезла к себе в погреб, принесла бидончик, нате, раз вам жалко.

А Физа Антоновна искала ее.

— Я уже начинаю переживать, а тебе хоть бы хны. Иди, Демьянович пришел. Иди, он заболел чо-то, — обманула ее Физа Антоновна. — Не все б тебе прохлаждаться. Мужика тоже надо жалеть.

— Физа! Подружка моя! Я тебя в обиду не дам. А ты иди первой, скажи, что я чижелая, была у маменьки на могилке, разнервничалась, и ты меня угостила. Я одна боюсь идти. Сама знаешь, меня везде зовут, без меня скучно, а Демьянович этого не любит. Он заснет, и я приду.

«Везет же людям, — думала Физа Антоновна. — Им все с рук сходит. А ты стараешься, не знаешь, как лучше угодить».

Ребята готовили уроки. Женя иногда посматривал в окно и обдумывал, с какого места он будет завтра рисовать чужие заборы с тополями в палисаднике. Дневник пустовал.

Толик сопел над составлением плана «Тараса Бульбы». На еще пустой, но уже запачканной пальцами странице он смог написать только две строчки:

«а) положительные черты Тараса.

б) отрицательные черты Тараса».

Составление плана всегда было для него казнью.

— Жень, а какие у Тараса Бульбы отрицательные черты?

— Не знаю.

Старый Тарас им до того нравился, что они не замечали в нем ничего плохою. Это было равносильно тому, как если бы их спросили, какие отрицательные черты вы знаете у своего отца Никиты Ивановича.

Ноябрь 196… г.

Во первых строках своего письма сообщаю тебе, что я жива и здорова, того и тебе желаю. Живу как тебе известно, знаешь мою одинокую жизнь, не сильно улыбнешься. Правда, ходят соседи, побудут и ушли, а я опять сама, почти каждый вечер сижу одна-одинешенька, квартиранты то на работе, то дружить уйдут. Скука меня заедает, ну ничего не поделаешь, видно, моя судьба такая — одной мотаться: куда уйду — меня никто не задерживает и приду домой — никто не ждет. Здоровье пока хорошее, не обижаюсь, аппетит хороший, только плохо, что от родных далеко, так скучно по всех, особенно по тебе, пишу письма во все концы, чтоб мне веселей. По радио песню сполняют, грустно так слушать, как же не грустно, доведись каждому такая судьба — тоже заплачешь. Оно вон посмотришь на других, как воскресенье — выйдут мужья с женами на базар или в кино, любовь да совет, а я куда ни кинусь — кругом одна, утром и вечером обсуждаю с собой, как дальше выкручиваться… Одна, сынок, надежда на тебя, что выучишься и станешь человеком и не забудешь свою маму. Старайся, чтоб люди тебя любили, не подражай бессовестным, их сейчас много поразвелосъ, будь правдивый, как все в нашей породе: за копейку не удушатся, свою еще отдадут, хоть без копейки, сам знаешь, никуда.

Я, кажется, тебе писала вперед, что я корову опять оставила, никак не расхлебаюсь с ней, уже и выгоды нет, ну помучусь еще год, потом все равно развяжусь, она мне уже все руки оборвала…