На долгую память

— Вы видели? — спросил Женя.

— Даже ходил побирался по нашей деревне, и я была уже порядочная, с ужакой на шее, а молоко все в кувшинчике носит, питает ее. Вот это, святой крест, правда. Даже не сказка, а правда истинная. Даже видела этого человека сама, — пугала баба Шама Женю и Толика, — собственно ужака на шее, не гадюка, а ужака, оно ж все равно гад. Грешно говорить на мать. А один бил головешкою горячего мамку, а ей жалко: «Сыпок милый, руки попекешь!» А он мамку, — плакала баба Шама, — все головешкою с огнем. А ей жалко. Это ж правда: детенка жалко. А вырастут, не такая мать.

— Я свою мамку не брошу.

— И мои так говорили. Шутила с ними: «Чем ты, сынок, будешь кормить мамку, когда вырастешь?» — «Чем ворота засовывают». Железякой по горбу. То шутка была. Дети наши с ума посошли, а внуки и вовсе.

— Я никогда по женюсь! — кричал Женя.

— О-о! — поднимала руки бабушка. — Куда денешься? Сиди.

— Мы ее, сучку с крашеными губами, и на порог не пустим, — вмешивался плескавшийся поело работы под умывальником Никита Иванович, — лучше пусть Машку сопливую берет, ока сирота и кизяки уже на солнца сушит.

— Этот не бросит мать, — вдруг плакала баба Шама. — Ото смолоду видно. Правда, Секлета?

Жаль было бабу Шаму. А Физа Антоновна частенько звала ее к себе, оставляла ночевать. Одинокая невестка ее тоже не во всем была виновата, еле-еле сводила концы с концами. Она тоже измучилась.

Да и чем помочь чужому горю? Тогда Женя не знал. Что он мог? Он потом вырос, нагляделся, уразумел кое-что и спрашивал себя: чем помочь?

Умерла баба Шама в полном несчастье, и хоронили ее в тот день, когда Женя сдавал письменный экзамен по литературе на аттестат зрелости. Перед смертью она никого не узнавала. «А ты чего со мной разговариваешь? Ты чья? В церкву сходи помолись. Тебе со мной грех разговаривать — я святая уже». На похороны прибыла бабушка, ночь сидела у гроба подруги с Секлетиньей и вспоминала жизнь. В половине восьмого Женя стоял на крыльце в белой рубашке, листал записную книжку с эпиграфами к сочинению, мать поцеловала его со слезами и пошла готовить обед на поминки.

— Как кончишь, — попросила она, — то прибегай, сынок, постарайся, оно хорошо, когда люди есть…

Он написал сочинение раньше всех, проверил два раза и побежал на свою улицу. Снизу уже медленно взбиралась телега с гробом бабы Шамы, несли свежий крест, крышку на полотенцах, и бабушка Женина сидела сбоку подруги, поправляла после толчков ее голову, наверно, говорила с ной мысленно и временами следила, не попадал ли кто из старушек. «Родилась после рождества, Ивана Крестителя и трех святых», — услышал Женя голос покойной и пошел вслед за всеми, порою оглядываясь и наблюдая, как отстают и расходятся по дворам женщины и дети, не пожелав проводить старуху до кладбища, где с нынешнего вечера она будет уже совсем, совсем одна. И что она увидит там?

195… г.

Как я тебя ждала домой, и вдруг получаю письмо «не приеду», прочитала, наплакалась, что не скоро увижу тебя, так напрасно ожидала. Не иначе прогулял где или чего такого купил, что денег нет и не хочешь признаться матери. Все же меня сомнение берет, ежели провел без дела, то, конечно, ты вольный парень, но ты должен посочувствовать, как твоя мама ногти заламует и трудится, все стирается, чтоб люди не смеялись. Опять вот пальто тебе на зиму надо. Куда же мать денется, помогу пальто купить, хотела себе хоть какое-нибудь справить, а теперь тебе вышлю, как-нибудь перебьюсь. За товарищами гонишься, у товарищей, может, родители богатые, а ты за ними тянесся, у тебя мать одна, бьеца как рыба об лед… Как прочитала письмо — и оно меня возмутило. Не устрял ли ты, сукин сын, за девушками ухлястыватъ, день и ночь пропадать с ними? Наверно, придет та пора, что ты напишешь: мама, я женился. Это-то неплохо найти предел своей жизни, ну, Женя, я тебе не советую, еще рано, еще долго учица и трудно, когда появится у тебя семья. Такая моя просьба — не вздумай жениться, девушки — они никуда не денутся, хорошая девушка будет тебя ждать, там на последнем курсе видно будет, я тогда не встану против, а сейчас не связывай свою голову, не бери на себя такую заботу. Я, Женя, в своей жизни все испытала, как тебе известно, не торопись, успеешь этого добра узнать, не обижайся, что подарок не купила ко дню рождения, так все с деньгами внатяжку. Как не поедешь в лагерь, то езжай домой, я так соскучилась, а поедешь, хоть отдохнешь да на людей посмотришь, может, чего и на себя заработаешь. А то я устала от ежедневных забот. Купи себе рубаху, старые рубахи никуда не девай, привезешь мне, я с них нашью ковров под ноги.

Были у меня твои ребята, читали твои письма, угостила их хорошо. Было б все тихо, пройдет год — увидимся. Так наскучалась, что и не могу передать, надоело без родных жить. Толик прислал письмо, в армию взяли, передает тебе привет, где-то на Кавказе служит. Больше новостей никаких, никто не помер, не женился. Второй том Паустовского еще не пришел.

Кладу 5 рублей…

Глава пятая

Сколько ни пытался Женя вести дневник своей жизни, ничего не получалось. Учительница советовала купить тетрадку и прилежно записывать в нее то хорошее, что царило вокруг, что поражало внимание.

А что было записывать? Встал, позавтракал, побежал в школу. В школе те же ребята, дома — те же лица. Удивительных историй с завязкой и развязкой не совершалось. Бегали, дрались сумками, писали изложения, недавно ночью караулили с Толиком очередь за жмыхом для коровы. Ну и что?

Было как бы две жизни: одна — где-то там, с красивыми, чистыми людьми, другая — дома, на улице, на площадях и в магазинах.

— Ну что? Бил угол?

— Ох, ели… И били. Идешь, лед тресь-тресь. Одно утро чирок шел, мороженый чирок причем. — Никита Иванович облизывался от вранья и раскладывал карту области.

— По карте охотились?

— А как же! Вот здесь мы были. Tax, тах! Целый тамбур привезли. Не веришь? Слушай, только не подражай! Эх, как ударишь и…

— Мимо!

— Ну что ж, бывает. Летит табун дичи — тра-ах! Шлеп возле меня. Да, да. Каждую дичь надо обмануть. Не она тебя, а ты ее. Хряп — и в сумку. Как жрется на воздухе, ы-ы! Каждый день утку, две… Как уломаешься. Местные охотники убивают сразу одним зарядом по двадцать штук. Летит шилохвость, да ну тебя к черту: тре-есь! И в сумку.

В тот день Никита Иванович вернулся с охоты. Уезжал он километров за двести на целую недолю. Сманили его товарищи, отпуск ему не намечался, и он взял без содержания. За стаканом он как-то похвастался товарищам, что заработал нынче много и неплохо бы отдохнуть за свой счет, жена от благодарности посылает в Сочи, да что Сочи, зачем эта жарища, лучше мешок уток привезти. На самом же деле Физа Антоновна не пускала его.

— Старенька! — обнимал жену Никита Иванович. — Все ты жалуешься, хнычешь! Чо нам не хватает? Птичьего молока! Я прошлый месяц тыщу двести принес.

— Ка-аких тыщу двести? — так и села Фита Антоновна. — Двести рублей Ложкину отдал, должен был. Пятьдесят, говоришь, с завгаром пропили, для дела ли, без дола, ну это ладно, допустим — начальство угостит, может, машину на покос даст. Да на охоту с собой триста взял… И сегодня две поллитры… За третьей посылаешь…

— Старенька, не будь скупердяйкой, как Утильщица. Сегодня есть — и ладно. Всю жизнь трясемся над рублем, надоело. Без дела не пью.

— Дела-то и не видно.

— Ехор-малахай! — Никита Иванович вздевал руки. — Нам все соседи завидуют. Подожди, старенька, мы еще не то покажем. Разодену тебя, как девушку, толя выпишу, крышу покрою, и еще на плащ тебе останется. Старенька, родненька, у меня душа, как у Есенина, а он, между прочим, то5ке любил заложить!

— Ой, ой, не мели, не мели ради бога.

— Ну чо ты? Ну хошь, рыбкой расстелюсь? Стихотворение прочитаю? Пушкина: и так и сяк, и жизни сок… — Он театрально стал на колени. — Хошь, под Козловского спою? О, Физа-а, отда-ай мой па-ацелу-уй! Не порть мне праздник, я тебе уток привез, ёхор-мохор! Что нам соха — была б балалайка!

Физа Антоновна слабовольно улыбнулась и взялась чистить картошку. Долго перечить она не могла. Она уже знала, что раз он завелся, отхлебнул немножко, его не остановишь. Она начистила побольше картошки, потому что непременно кто-нибудь зайдет, — так всегда случалось, если Никита Иванович тешил душу. В одиночестве он не любил колдовать над стаканом.

— Старенька, — сказал он, — не в том дело, главно дело, а вот в чем дело, главно дело: сходи за Демьяновной.

— На что она нужна? Это как засядете, еще да еще. Дай-ка, сама притащится. То пара она тебе.

— На веселье лучше нету. Заодно поглядит, как Никита Иванович живет.

— То она не знает. Пока выпиваешь — богаче всех.

— Ну, старенька… — прикинулся Никита Иванович. — Тыщу поцелуев…

— Да ну тебя…

Физа Антоновна вытерла руки о фартук, вышла недовольная и через несколько минут вернулась в простом настроении, сказала:

— Идет. Я ж говорила. Кричит на всю улицу: «Бульварное платье купила, как раз к сапогам. Пойду покажусь. По мне соскучились».

К Демьяновне невозможно было сохранять недовольство долгое время. Как ни обижала она Физу Антоновну за глаза, не поздороваться с ней или прогнать со двора не хватало мужества. Вот, кажется в одиночку, не пустишь ее больше и сама к пей не пойдешь, при ее появлении нахмуришься и постараешься перебороть свою слабость к прощению, еще и укоришь ее словами, которые хорошо складываются и поразят Демьяновну навсегда. Но как только эта толстая, с вечным фартуком на животе баба отворяла калитку и зажимала в руке бутылочку самогонки, которую она несла якобы из уважения, хотя на самом деле несла с целью раздобрить и выманить у хозяев что-то покрепче, едва она начинала с прибаутки, с матерков и притворных жалоб, ей все прощалось, и даже больше того: становилось неловко от недобрых мыслей. На этот раз Демьяновна появилась у ограды с тарелкой холодных вареников.

— Сваток, — сказала она, — слыхала я, что жена тебя не кормит, так я вареников тебе сготовила. Демьянович, правда, ругать будет, последние отдаю, но ты, сваток, не проболтайся ему.

— Ехор-малахай! Или ты не знаешь, как я живу? У меня своей муки два вагона.

— Твоя мука еще в поле растет, а моя в столе. Муки у тебя много, а выпить нечего. А у меня дома целое ведро в подполе припрятано.

Она знала, куда клонит.

— Принести? — хитрила Демьяновна.

— Сиди!

— Мне тебя хочется угостить. Мне для тебя копейки не жалко. Последнюю рубашку сниму, голой по Широкой пройдусь.

— Да ну тебя к черту! Ты уже дряблая.

— Я, сваток, коленками любого залягаю.

Она взяла у Физы бидончик и пошла будто к себе и, едва скрывшись, повернула к соседке, выпросила две кружки самогона, опять соврав, что дома в погребе стоит целое ведро, но туда не пробраться, пока муж на работе.

— Ху, сваток, — вошла она, задыхаясь, — еле из погреба вылезла. Бродит мое вино, сахару придется подсыпать. Наливай, раз своего нет, — сказала она с укором и высморкалась в фартук.

Но, как и предполагала, Никита Иванович полез в сени и стукнул на стол поллитровочку «Московской».

— Лицом в грязь не ударим, — сказал он, подтягивая штаны. — Живем пока хорошо. С охоты уток привез — на всю зиму.

— Ты б мне хоть одну дал, сваток.

— Да он брешет, — сказала Физа. Ей так хотелось побыть в тишине и подумать о завтрашнем дне спокойно. Дел невпроворот.

— Принеси буревестника!

Физа отказалась, и Никита Иванович встал, ушел в сени, принес худенькую несчастную птицу.

— Бесплатно достался.

— А патроны?

— Зачем патроны тратить? Нема делов! Разлить в одном месте лимонной кислоты, утка сядет на воду — и нормально. А когда кислота защипит в заднице, она полезет клювом ковыряться. Спокойно беру рукой за голову и поворачиваю ее перпендикулярно-горизонтально. Утка уже наша.

— О, сваток, я в следующий раз с тобой поеду. Если утки на кислоту не пойдут, я сама на бугор выбегу, крылышко подыму — стреляй! Упаду как молодая, хе-хе.

— Вообще-то тебя бы не мешало пристрелить, сучку. Ха-ха! Я куропатку одну убил на разъезде, отдал варить. Баба одна варила.

— Как эта баба была — ничего? Вари-ить умела?

— Только уговор! Без намеков! Старенька, садись с нами.

— Да я не хочу.

Женя и Толик были в школе. Женя записался в художественный кружок и просил сегодня денег на масляные краски и бумагу, и Физа Антоновна ему не дала, сказала, что рисовать можно и карандашом, тем более что все равно он художником не будет, а переводить деньги на это удовольствие им нельзя. Он заплакал, сложил в портфель карандашики и альбом, попрекнул еще раз, что он и так хуже всех: летом не ездит в лагерь, корову эту пасет по вечерам, зимой нету ему коньков, и тогда Физа пообещала, что на следующий год, дай Бог, станет корова давать побольше, она сэкономит ему на краски, хотя у нее у самой пальто нет. Всем дай, всем надо. Толик ходит в авиамодельный, тоже просит на к чей, на курительную бумагу для крыльев, а отец как раз помешался на охоте. Как раз бы то, что пропил, и пошло ребятам на пользу. Так нет.

— Эх, — затянула Демьяновна, — не затем пришла, не гулять пришла, пришла пробовать вино — не прокисло ли оно? Я с выторгов. Два ведра капусты продала. Дома еще целая кадушка!

— Ну и трепушка!

— Заяц трепаться не любит.

— Вообще-то косой не треплется. Изредка.

— Изредка и надо пульнуть. Правды сейчас чо-то много стало, кому-то же надо и солгать.

— Уточняю: солжать!

— Я тебя, сваток, потому и ждала с охоты. У каждого своя радость, интерес. Кто на собраниях выступает, обещает на следующий год золотую уборную построить, кто рубль к рублю складывает, а у меня радость, чтоб день хорошо прошел.

— Ты умная баба. Почти как я.

— У тебя не голова, а Дом Советов. Тебе бы там сидеть, может, и нам бы обломилось. Глядишь, и угля б скорей выписали.

— А нам и этого хватит. Я достаю из широких штанов… — встал он и заорал, подражая Маяковскому, стихи которого читали им в перерывах между боями московские артисты. — Нас туда допускать нельзя — мы с тобой люди простые, сегодня есть — и ладно, про завтра не спрашивай. А чо нам там делать, мы и так все знаем.

— Правильно, сваток. Не смотри, что мы малограмотные. Я кума — с горшок ума.

— Вообще-то ты баба та ли еще. На месте мужика я б тебя порол каждый день.

— У меня мужик немой. Придет — молчит, ляжет — молчит, где выпью — тоже молчит. На тарном заводе, говорят, тоже молчит. Обсчитают его, в выходной день вызывают, со смены на смену переводят, нагрузки на него — молчи-ит! Вот, говорю, меня там нет, я б за чубы потаскала. А чо толку, говорит? Их не переспоришь.

— Он мудрый у тебя. Вы, бабы, ничего не понимаете.

— Я правду люблю.

— От тебя тоже правды по дождесси.

Правду Демьяновна любила наводить только на других, если можно назвать правдой те побасенки, на которые она была великая выдумщица.

Ничто на нее не действовало, она запутала и переврала свою жизнь в болтовню за стаканом, и уколоть ее было невозможно.

«Сама с брюхом венчалась!» — пробовала позорить ее однажды Утильщица, только с легкой руки Демьяновны понесшая насмешки.

«У меня брюхо от мужика своего было, а ты двоих суразов принесла в подоле, — тут же сочиняла она, — милиция бедная с ног сбилась, производителя искала, да если б он один был, пойми теперь, кто ночью лежал: Сенька ли, Васька…»

«У-у, — поняли со временем, — ей на язычок не попадайся. Все равно виновным будешь».

Демьянович по молодости пытался ее бросить.

— Никуда не делся! — хвалилась она Физе. — Я его приворожила. Как в отпуск поедет, я печку открою, зажгу бумагу и кричу в дыру: «Раб Демьянович, вернись к рабе Демьяновне». Через неделю заявляется: «Соскучился! Ну его к черту, этот дом отдыха». Попервости вздумали расходиться, пошли в суд, а я забежала наперед, через порог веток набросала, да дома заранее еще в ботинок ему иголку швейную постлала. Только входим судиться, а он и раздумал. Мужик у меня — золото. Он царь, а я правлю. С вами разве можно по-хорошему?

Однако перед людьми она постоянно показывала, что якобы боится его и считается с ним.

— Стаканчики, рюмочки доведут до сумочки, — сказала Демьяновна. — Я по-своему: сама сочиняю, сама пою. На той неделе на могилках была. Ни один покойник не встал. Я поглядела: и по хорошему плачут, и по плохому плачут. Да лучше пить с горя. Поверишь, сваток, ненавижу, когда плачут.

— По кому тебе плакать? — сказала Физа. — Мужик целехонький, сама здорова.

— Я по жизни плачу. Мне и тебя жалко, и его, и Утильщиков. Они вон деньги получат, идут под ручку, деньги кончатся — спать поврозь. Я им свои отдаю, лишь бы спали вместе.