Кто командовал советскими партизанами. Организованный хаос

Руководство партизанами необходимо было выводить на принципиально новый уровень; то, что НКВД не могло полностью охватить все партизанское движение на оккупированной территории, стало очевидно. «Необходимость совершенствования военно-оперативного руководства партизанским движением, — вспоминал Бельченко, — назревала все острее».[245]

Весна 1942 г. стала одним из наиболее значительных периодов в развитии советского партизанского движения. Рост числа партизанских формирований, увеличение количества людей, вовлеченных в партизанскую борьбу, позволяли превратить борьбу в тылу врага из фактора тактического значения, как это было ранее, в подлинный «второй фронт», влияющий на оперативные тылы германских войск и, следовательно, на ход войны.

Однако достичь этого было возможно только при создании соответствующих управленческих структур. Существующие ведомственные системы управления партизанским движением не могли взять на себя выполнение этих функций по причине ограниченности сфер своей деятельности и наличия конкурирующих структур.

Кроме того, события весны 1942 г. показали, что эффективность ведомственных структур достаточно сомнительна. Даже 4-е Управление НКВД СССР испытывало серьезные трудности при обеспечении растущих партизанских формирований;[246] схожие, но значительно большие трудности испытывали органы военной разведки, спецотделы политуправлений. Эти значительные проблемы, однако, не шли ни в какое сравнение с катастрофой, постигшей органы партийного руководства партизанским движением. Весной 1942 г. немецкие спецслужбы нанесли сокрушительный удар по минскому подполью; было казнено 405 подпольщиков и партизан, в том числе 28 руководящих работников месте с секретарем подпольного горкома. Тогда же на Украине были захвачены и впоследствии казнены руководители подпольных партийных организаций Харькова, Днепропетровска, Киева, Винницы, Славуты и других городов. В Литве еще в марте 1942 г. погибли две оперативные группы ЦК КП(б) Литвы во главе с секретарем ЦК И. Мескупасом-Адомасом, были уничтожены Паневежская и Шауляйская подпольные организации. Организаторские группы, забрасываемые в тыл противника партийными органами, гибли практически повсеместно.[247] Те из подпольщиков, кто не попал под удар германской контрразведки, сразу уходили в партизанские отряды; там было гораздо безопаснее и имелось больше возможностей нанести вред врагу. Руководить войной во вражеском тылу «из подполья» было уже практически невозможно.

Таким образом, противнику удалось нанести партийной системе руководства партизанским движение удар, ставивший под вопрос ее дальнейшее существование. Одной из немногих партийных структур, занимавшихся партизанским движением более или менее эффективно, оказалась опергруппа ЦК КП(б) Белоруссии на Калининском фронте, возглавляемая П. К. Пономаренко.[248]

Наличие этих параллельных структур не способствовало эффективному руководству партизанами и вызывало множество малоприятных инцидентов. «Бывало и так: одни насаждали в тылу врага агентуру, другие, сами того не зная, ее уничтожали».[249]

Кризис ведомственных систем управления усугублялся еще и тем, что партизанские отряды, действовавшие на оккупированной территории, тесно взаимодействовали друг с другом;[250] сохранить замкнутый, ведомственный, характер при выполнении одних и тех же задач было невозможно. Таким образом, партизанское движение приобретало единый характер, что ставило вопрос о едином же управлении им.

Это осознавали и сами партизаны. «Хуже всего дело было с тем, что мы не знали, кто нами руководит, кому подчиняемся, мы не знали, с кем мы имеем дело и к кому мы должны обращаться. Подчинять нас находилось людей очень много, а если что-нибудь надо было получить, то не найдешь», — так характеризовал сложившееся положение один из партизанских командиров.[251]

Военное руководство, объективно заинтересованное в развитии насколько можно более масштабного партизанского движения, осознавало, что действия партизан могли быть эффективнее. В начале апреля 1942 г. Генштаб РККА отдал штабам направлений и фронтов распоряжение о необходимости использования диверсионных групп и партизанских отрядов для понижения маневренности противника, создания для него затруднений с подвозом и эвакуацией.[252] Распоряжение было в своем роде уникальным; по крайней мере, до этого Генштаб практически не обращал на партизан внимания. В марте — апреле 1942 г. командующий Западным фронтом Г. К. Жуков приказывал партизанским отрядам усилить боевые действия на коммуникациях противника;[253] именно в этом были заинтересованы действующие войска. Тогда же армейские политорганы активизировали пропагандистские мероприятия на оккупированной территории.[254]

Определенный успех усилия армейцев принесли: например, в марте 1942 г. партизаны Орловской области нанесли по коммуникациям противника очень сильный удар.

Орловская область была оккупирована в начале октября 1941 г. Сокрушив войска Брянского фронта, 2-я танковая армия Гудериана ушла дальше — на Тулу и Москву. А перед командующим тылом армии встала нелегкая задача организации на захваченных территориях оккупационного порядка.

Анализ немецких документов, проведенный американскими историками, свидетельствует, что главной проблемой командующего тылом был недостаток войск. «После продвижения боевых частей дальше на восток ответственность за управление и обеспечение безопасности в этом регионе была возложена на командование тыловых частей второго эшелона. Имеющихся в их распоряжении сил едва хватало для занятия крупных центров и защиты главных линий коммуникаций».[255]

Главными коммуникационными линиями были, естественно, железные дороги. В области их было немало. С запада в область вели две железные дороги: Гомель — Клинцы — Унеча — Брянск с юго-запада и Смоленск — Рославль — Брянск с северо-запада. Из Брянска железные дороги расходились по четырем направлениям. На юг шла железнодорожная ветка Брянск — Навля — Льгов — Харьков. От Льгова на восток уходила железная дорога к Курску. На юго-восток из Брянска шла железная дорога на Орел; на северо-восток — к Калуге, на севере — к Кирову и Вязьме. Еще одна железнодорожная ветка напрямую связывала Орел и Курск.

Значительная протяженность железных дорог сама по себе делала их защиту довольно-таки трудным делом. Ситуация усугублялась тем, что западная и юго-западная части Орловской области были покрыты густыми лесами, в которых находили укрытие «окруженцы» разбитого Брянского фронта, а также организованные местными партийными властями и органами госбезопасности партизанские отряды и диверсионные группы. Согласно отчету начальника 4-го отдела УНКВД по Орловской области, в общей сложности на оккупированной территории было оставлено 72 партизанских отряда общей численностью 3257 человек, 91 партизанская группа общей численностью 356 человек и 114 диверсионных групп численностью 483 человека.[256] Немаловажным было то, что в отличие от партизан приграничных областей, которых летом 1941 г. забрасывали в тыл врага практически без подготовки, у орловских партизан было время на слаживание. Больше половины из них к тому же прошли подготовку в специальных школах, в первую очередь — в возглавлявшемся полковником Стариновым Оперативно-учебном центре. Результат не замедлил сказаться: в течение октября — середины декабря распалось лишь 8 партизанских отрядов общей численностью 356 человек.[257]

Сил, брошенных оккупантами на обеспечение безопасности тыла, оказалось недостаточно. По данным 4-го отдела УНКВД Орловской области, к середине декабря орловские партизаны вывели из строя 1 бронепоезд противника, 2 танка, 17 бронемашин, 82 грузовых машины, убили 176 вражеских офицеров, 1012 солдат и 19 предателей. Кроме того, было уничтожено 11 деревянных мостов, 2 железнодорожных, 1 понтонный и произведено 3 подрыва железнодорожных путей.[258] Возможно, эти данные были несколько завышенными (суворовский принцип «пиши поболее, чего басурман жалеть» никто не отменял), однако то, что партизаны причиняли оккупантам серьезные неприятности, сомневаться не приходится.

К концу 1941 г. «партизанская угроза» оккупантам увеличилась. В южную часть Брянских лесов между железной дорогой Брянск — Навля — Льгов и рекой Десной стали выходить партизанские отряды из соседней Курской области и с Украины (соединения Ковпака и Сабурова). На севере области советские войска освободили Киров, тем самым перерезав железнодорожную магистраль Брянск — Вязьма. В линии фронта образовалась брешь, через которую шла помощь партизанам. Концентрация партизан на Брянщине увеличивалась, а вместе с ней увеличивалась и активность боевых действий.

Войск для борьбы с партизанами у оккупантов, как обычно, не хватало. «Группа армий надеялась ликвидировать угрозу партизанского движения как только будет упрочено положение на фронте, — писал в конце февраля командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге. — Однако развитие событий в последнее время показывало, что эти надежды лишены оснований, так как напряженная обстановка на фронте не давала возможности отвести с фронта соединения, относящиеся к службе тыла».[259]

И вот, воспользовавшись сложившейся ситуацией, в первой половине марта брянские партизаны нанесли удар по жизненно необходимым оккупантам железным дорогам. Удар оказался сокрушительным. «Железные дороги Брянск — Дмитриев-Льговский и Брянск — х[утор] Михайловский выведены из строя, — докладывали в Москву Емлютин и Сабуров. — На всем протяжении пути все мосты взорваны. Железнодорожный узел х[утор] Михайловский партизаны разрушили. Немцы пытаются восстановить железнодорожное движение на участке Брянск — Навля, но эти попытки срываются партизанами».[260]

Немецкие источники эту информацию подтверждают: «в марте 1942 года партизаны остановили движение на железной дороге Брянск — Льгов и препятствовали использованию немцами железнодорожной линии Брянск — Рославль. На основных шоссейных дорогах (Брянск — Рославль, Брянск — Карачев, Брянск — Жиздра) угроза была столь велика, что движение по ним можно было осуществлять лишь крупными колоннами».[261]

Успех брянских партизан показал, насколько мощным оружием может оказаться партизанское движение.

Кризис, переживаемый ведомственными системами по управлению партизанским движением; заинтересованность военных в повышении эффективности действий партизан; рост партизанских отрядов, тесно взаимодействующих между собой вне зависимости от изначальной ведомственной принадлежности — все это свидетельствовало о необходимости создания новой, централизованной системы управления партизанским движением.

Однако воплотить это на практике было не так-то легко.

Попытки централизации на базе какого-либо одного ведомства вели к весьма острым и болезненным конфликтам, негативно влиявшим на эффективность партизанского движения. Так, начальник оперативно-чекистской группы, занимавшейся руководством партизанским движением в Крыму, жаловался в Центр:

«Всю разведывательную работу вела исключительно оперативно-чекистская группа, но в силу неимения своей связи добытые материалы передавались разведотделу Крымского, а затем Северо-Кавказского фронта, который не только эти данные, но и в ряде случаев пакеты, доставленные на самолетах из партизанских отрядов и непосредственно адресованные НКВД Крыма, умышленно не передавал нам. Этот самый разведотдел и его руководитель Капалкин, а также маршал Советского Союза Буденный вместо помощи всячески мешали нам в работе».[262]

Таким образом, попытка решить проблему в рамках фронта волюнтаристской передачей задач руководства партизанским движением в ведение какого-либо одного ведомства оказывалась неэффективной.

Докладные записки о необходимости создания централизованной системы управления партизанами, которые направляли руководству страны непосредственно занимавшиеся вопросами партизанского движения военные, до тех, в чей компетенции было принимать решения, не доходили и никакой реакции не вызывали.[263] Руководство страны, еще сравнительно недавно (в начале января 1942 г.) принявшее принципиальное решение о руководстве партизанскими формированиями через сложившиеся ведомственные системы, сосредоточилось на решении более важных задач и искренне полагало, что в области организации партизанского движения все обстоит нормально.

Таким образом, ситуация казалась безвыходной: попытаться изменить ситуацию на уровне фронтов и армий означало взорвать баланс между ведомственными системами и спровоцировать разрушительные для партизанского движения межведомственные конфликты, а в масштабе страны изменить ситуацию было невозможно, поскольку информация о неожиданном кризисе существующих систем управления партизанским движением не доходила до руководства страны.

Существуют моменты, когда кажется невозможным сойти с пути, ведущего к катастрофе, когда кажется, что грядущая катастрофа объективно обусловлена, неизбежна. В такие моменты изменить идущий своим чередом ход событий невероятно трудно, но зато тот, кто сумеет это сделать, входит в историю.

Для советского партизанского движения весна 1942 г. была периодом кризиса (большинством участников событий не осознаваемого как таковой), периодом, когда решался вопрос о том, смогут ли партизанские формирования влиять на стратегический ход войны, или же их действия останутся хоть и массовыми, но локальными по существу акциями, причиняющими противнику неудобство, но не влияющими на положение на фронтах.

Естественный ход событий делал более чем вероятным второй вариант; то, что на самом деле реализован оказался первый, стало следствием усилий одного человека.

Глава 2

Создание Центрального Штаба партизанского движения

Полковник И. Г. Старинов, уже упоминавшийся в нашей работе, кадровый диверсант с довоенным стажем, человек, летом и осенью 1941 г. сделавший многое для организации партизанских формирований в Белоруссии и на Украине, был не единственным, кто писал руководству страны о необходимости централизации управления партизанским движением. Однако делал это он с исключительной энергией и упорством, подобных которым не проявил никто.

В течение всей весны 1942 г., помимо выполнения своих непосредственных обязанностей помощника начальника штаба инженерных войск РККА и начальника Оперативно-инженерной группы Южного фронта, Старинов непрерывно обращался с идеями о том, как повысить эффективность партизанских действий ко всем, с кем встречался по службе — от своего непосредственного начальника генерала М. П. Воробьева[264] до контр-адмирала С. Г. Горшкова[265] и секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко.[266] Он разрабатывал докладные записки о необходимости централизации партизанского движения и создания частей специального назначения, под которыми убеждал подписаться тех, кто имел какой-нибудь вес для руководства страны — даже если к партизанам они не имели никакого отношения. Наконец, будучи в Москве, Старинов обратился к начальнику артиллерии Красной Армии, заместителю наркома обороны генерал-полковнику Н. Н. Воронову. Воронова он хорошо знал по Испании, где тот был старшим военным советником на том же фронте, где действовали диверсионные отряды Старинова.

24 мая 1942 г. Воронов обратился к Сталину с предложениями о совершенствовании руководства партизанской борьбой. Их суть сводилась к следующему: создание единого центра по руководству партизанскими и диверсионными действиями в виде партизанского фронта с командующим фронтом и его штабом, подчиненного Ставке ВГК, при фронтах создать оперативные группы по руководству партизанскими действиями. Кроме этого предлагалось от действий крупных отрядов перейти к действиям многочисленных, мелких неуязвимых групп и отрядов.[267] Стилистика документа ясно говорит о том, что в его написании принимал участие полковник Старинов.

«Через несколько дней я докладывал в Ставке по неотложным делам, — вспоминал впоследствии Воронов. — Верховный задержал меня и предложил принять участие в рассмотрении других вопросов. Он взял со стола папку и изложил присутствующим содержание моей докладной записки. Мои предложения были приняты полностью».[268]

Так увенчались успехом многомесячные усилия Старинова; руководством страны было принято принципиальное решение о централизации партизанского движения.

В двадцатых числах мая первый секретарь ЦК ВКП (б) Белоруссии П. К. Пономаренко был вызван в Москву. Когда зимой 1941–1942 гг. идея о создании ЦШПД появилась впервые, Пономаренко был назначен его начальником; теперь Центральный штаб создавался вновь и Пономаренко не без основания надеялся, что возглавит его именно он. В Москве его постигло жестокое разочарование. «В одном из отделов ЦК, — вспоминал впоследствии Пантелеймон Кондратьевич, — меня представили В. Т. Сергиенко — наркому внутренних дел УССР, который прибыл в столицу также в связи с предстоящим решением ГКО о создании Центрального штаба партизанского движения. Только на этот раз именно он должен был возглавить ЦШПД».[269]

Как выяснилось, Сергиенко был совместной креатурой главы НКВД Берии и первого секретаря украинской компартии Хрущева.

Для Берии было важно сохранить контроль над партизанами. Прямо контролировать партизанское движение по объективным причинам было невозможно; оставалось лишь посадить на эту должность своего человека. Мотивы Хрущева более сложны. С одной стороны, о личностной неприязни между Хрущевым и Пономаренко ходили легенды;[270] потому неудивительно, что Никите Сергеевичу меньше всего хотелось, чтобы его противник стал начальником ЦШПД. В тот период, однако, для Хрущева возможность провести в начальники ЦШПД своего была важна и по другой причине. 12 мая началось наступление Юго-Западного фронта, ставившее целью освобождение Харькова. К 16 мая наступление застопорилось. Стало ясно, что за неудачу придется отвечать людям, прямо за эту операцию ответственным, — Тимошенко и Хрущеву; контроль над партизанами мог скомпенсировать для Хрущева последствия поражения на фронте.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Сергиенко был сотрудником НКВД и, как таковой, устраивал Берию. Он был наркомом внутренних дел Украины и, как таковой, устраивал Хрущева. Наконец, оп обладал достаточно высоким рангом для назначения начальником ЦШПД. Однако в конечном итоге решение принимал Сталин, и решение его могло оказаться неожиданным. Понимая это, Берия предпринял маневр для нейтрализации Пономаренко, выдержанный в лучших бюрократических традициях.

Мы уже писали о НКВД Белоруссии, возглавляемом Л. Цанавой и прекратившем свое существование в результате оккупации республики противником. Вместо республиканского НКВД и его территориальных управлений были созданы оперативно-чекистские группы; естественно, что Цанава возглавил оперативно-чекистскую группу НКВД БССР. В условиях, когда Белоруссия была оккупирована, заниматься эта группа, равно как и подчиненные ей областные оперативно-чекистские группы, могла только разведкой и организацией партизанского движения. Делалось это в тесном взаимодействии с 4-м Управлением и Штабом истребительных батальонов НКВД СССР.[271]

В мае 1942 г., после принятия принципиального решения о создании ЦШПД, Цанава подготовил докладную записку, в которой писал следующее: «Ввиду того, что в настоящее время партизанским движением на территории Белоруссии занимаются ЦК КП(б) Белорусской ССР, 4-е Управление и Штаб истребительных батальонов НКВД СССР, со своей стороны считаю необходимым создать еще один орган для руководства партизанским движением по Белорусской ССР».[272]

По всей видимости, записка Цанавы была инспирирована Берией. Таким образом Сталину демонстрировалось неумение Пономаренко наладить взаимодействие с занимающимися партизанскими вопросами органами даже на республиканском уровне. Можно ли доверить такому человеку руководить централизованной системой управления партизанским движением?

Отфиксировав этот тезис, 27 мая Берия представил Сергиенко Сталину; согласно «Журналу посещений…», разговор длился почти час.[273]

Пономаренко же наркомвнудел УССР не удовлетворял совершенно, причем не только по управленческим соображениям.

«Нас разместили в гостинице «Москва», — вспоминал Пономаренко. — В тот вечер Сергиенко позвонил мне и пригласил к себе в номер. Он уже изрядно выпил: на столе в центре обильной закуски стояла наполовину пустая бутылка водки. Сказав несколько приветственных слов, Сергиенко сразу же стал настойчиво агитировать меня отметить предстоящее событие. Сославшись на недомогание, я отказался от его предложения. Мне будущий начальник Центрального штаба (я его раньше не знал) пришелся не по душе.

«Не компанейский ты, оказывается, мужик, — пробурчал, перейдя на фамильярный тон, глава украинского НКВД и многозначительно добавил: — А ведь под моим началом будешь, поди, не один год служить».

Еще более захмелев, он стал хвастаться не только знакомством, но и тесными связями с большими и влиятельными людьми в стране.

«Никита Сергеевич и Лаврентий Палыч меня очень уважают и ценят за хватку, исполнительность, смелость и инициативу, — «скромно» повествовал Сергиенко. — И у меня назревает хорошая перспектива по службе. Налажу деятельность Центрального штаба, а там, глядишь, и новое выдвижение».

Вслед за этим «без пяти минут» начальник ЦШПД перешел к описанию собственных, далеко не рядовых «заслуг» в борьбе с «врагами народа». Стал рассказывать о том, как он «умело» допрашивал арестованного бывшего первого секретаря ЦК КП(б) У П. П. Постышева, выбивая у него «признания» обыкновенной палкой.

«Я так приучил его к моему «орудию», что когда входил к этому троцкисту в камеру, тот сразу же бросался в угол и закрывал голову руками», — продолжал свой палаческий рассказ Сергиенко.

Выслушивать его дальше было выше сил, и я, сославшись на плохое самочувствие и усталость, стал прощаться.

Сергиенко наконец прекратил свои излияния и сказал, чтобы я никуда в ближайшие дни не отлучался, т. к. после соответствующего постановления ГКО он намерен провести первое заседание Центрального штаба партизанского движения».[274]

По вполне понятным причинам Сергиенко был последним, кош Пономаренко хотел бы иметь в начальниках. Вместе с тем Пантелеймон Кондратьевич был опытным аппаратчиком и понимал, что даже если Сергиенко и станет начальником ЦШПД, это будет не концом подковерной борьбы, а ее началом. Поэтому он справился в ЦК о кадрах, предназначавшихся на руководящие должности в ЦШПД, приступил к вербовке сторонников. Так, помощник начальника Оперативного отдела ЦШПД майор А. И. Брюханов рассказал в своих мемуарах о том, как Пономаренко сделал ему предложение, от которого невозможно отказаться. «Вы, товарищ майор, пришли к нам из армии и, разумеется, привыкли за долгие годы службы к армейской субординации и дисциплине. Это хорошо. Но не забудьте о том, что вы не только кадровый командир Красной Армии, но и коммунист. Работая у нас, вы должны будете придерживаться партийного стиля работы и не ограничивать свою деятельность привычными рамками чисто военной службы… Если обстановка потребует, я вызову вас лично, не прибегая к помощи непосредственных начальников, и дам соответствующие указания».[275] Брюханов согласился на это противоречащее всем армейским порядкам, но обыкновенное для бюрократической борьбы предложение.[276]

30 мая 1942 г. состоялось заседание ГКО, посвященное вопросам партизанского движения. Присутствовавший на заседании Микоян впоследствии рассказывал следующее:

«Докладчиком по данному вопросу был Лаврентий Берия. Вместе с Никитой Хрущевым они подготовили предложения по основным задачам и направлениям деятельности ЦШПД, который должен функционировать при Ставке ВГК, но под руководством НКВД СССР. Доложил и о персональном составе нового органа во главе с В. Т. Сергиенко, который, по словам Берии, очень хорошо проявил себя в должности наркома внутренних дел Украины.

«А вам не жаль отдавать в Центр такие хорошие украинские кадры?» — спросил не без иронии Сталин, обращаясь к Хрущеву и Берия. Вслед за этим, уже более резким топом он сказал, смотря только на Берия:

«У вас — узко ведомственный подход к этой чрезвычайно важной проблеме. Партизанское движение, партизанская борьба — это народное движение, народная борьба. И руководить этим движением, этой борьбой должна и будет партия. Сейчас то, что требуется, мы и исправим. И начальником ЦШПД будет член ЦК ВКП(б)». С этими словами Сталин взял синий карандаш, обвел стоявшую последней в представленном списке мою фамилию и стрелочкой поставил ее на первое место».[277]

Юридически решение было оформлено постановлением ГКО от 30 мая 1942 г., согласно которому «в целях объединения руководства партизанским движением в тылу врага и дальнейшего развития этого движения» при Ставке Верховного Главнокомандования создавался Центральный штаб партизанского движения (ЦШПД), которому подчинялись создаваемые при военных советах соответствующих фронтов Украинский (при Военном совете Юго-Западного направления), Брянский, Западный, Калининский штабы партизанского движения, а также уже существовавшие Ленинградский и Карело-Финский ШПД.

Начальником ЦШПД назначался П. К. Пономаренко; работой же руководила Коллегия ЦШПД в составе начальника ЦШПД П. К. Пономаренко, представителя НКВД СССР В. Т. Сергиенко и представителя Разведуправления ГШ РККА Г. Ф. Корнеева. Аналогичным образом (представители парторганов, НКВД и армейской разведки) строились руководящие органы подчиненных штабов.[278] От ГКО деятельность ЦШПД курировал маршал К. Е. Ворошилов.[279]

Основное направление деятельности ЦШПД было определено в постановлении следующим образом: «В своей практической деятельности по руководству партизанским движением Центральный штаб партизанского движения должен исходить из того, что основной задачей партизанского движения является дезорганизация тыла противника».[280]

Органы госбезопасности были в значительной мере отстранены от управления партизанским движением, причем сделано это было достаточно демонстративно. Приказ наркома обороны о формировании ЦШПД, подчиненных ему фронтовых ШПД и оперативных групп при военных советах армий был издан лишь 16 июня 1942 г.;[281] однако еще 1 июня, на следующий день после принятия решения о централизации управления партизанским движением, было реорганизовано 4-е Управление НКВД СССР, сфера деятельности которого была ограничена организацией и руководством агентурно-разведывательной и диверсионной деятельностью в тылу противника. Соответствующее изменение претерпело и штатное расписание Управления.[282] В последующих указаниях наркома внутренних дел разъяснялось, что руководство партизанскими отрядами выделяется из системы органов НКВД.[283] Это ограничение сферы деятельности органов госбезопасности имело принципиальный характер, о чем свидетельствует то, что впоследствии разведывательно-диверсионным группам, забрасывавшимся в тыл противника 4-м Управлением, даже предписывалось по возможности не вступать во взаимодействие с местными партизанскими отрядами, сосредоточиваться на выполнении своих непосредственных задач.[284]

С началом июля 4-е Управление и подчиненные ему отделы начали передавать оперативным группам региональных ШПД состоявшие на связи партизанские отряды, «как находящиеся на линии фронта, так и действующие в тылу противника». Кроме того, в штабы партизанского движения передавались «предназначенное для партизан вооружение; боеприпасы; снаряжение и обмундирование; запасы продовольствия; личные дела, списки личного состава партизанских отрядов; документы, связанные с переброской и дислоцированием партизанских отрядов, находящихся на линии фронта и в тылу противника; всех курьеров-связников, подготовленных к выброске на связь с партизанскими отрядами, и подрывников, предназначенных для партизанских отрядов; списки курьеров-связников, направленных в тыл противника для связи с партизанскими отрядами».[285] Не подлежали передаче агенты, явки и резиденты, использующиеся в целях разведки.[286]

Следует, впрочем, заметить, что возглавляемая Л. Цанавой оперативно-чекистская группа НКВД БССР по-прежнему осуществляла переброску в тыл противника партизанских отрядов и диверсионных групп, которыми и руководила, по крайней мере, до конца 1942 г.[287] Почему в этом случае было сделано исключение, понять сложно; стоит, однако, заметить, что если на Украине отношения между республиканскими органами внутренних дел и местным партийным руководством не оставляли желать лучшего,[288] то в Белоруссии ситуация была обратной.[289] Можно предположить, что поскольку начальником ЦШПД стал первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Пономаренко, то нарком НКВД БССР Цанава посчитал несправедливым отдавать тому плоды своих многомесячных усилий и сумел отстоять свою точку зрения.

Оперативные группы партийных органов, занимавшихся организацией партизанского движения, как правило, входили в состав штабов партизанского движения; органы военной разведки, практически не имевшие подчиненных им партизанских отрядов, и армейские политорганы серьезных изменений в своей деятельности не претерпели.[290]

Всего к началу июля штабам партизанского движения было передано около 600 партизанских отрядов общей численностью более 80 тысяч человек; устанавливалась связь с другими партизанскими отрядами.[291]

Глава 3

Проблемы роста и первый кризис

Июнь — июль 1942 г. — период становления ЦШПД.

О том, как воспринимались эти события самими участниками, можно понять по итоговому отчету отдела кадров ЦШПД, составленному в 1944 году.

«Органы партизанского движения создавались впервые в истории человечества и войн, поэтому очень много возникало вопросов о формах, структуре и построении штабов руководства партизанским движением.

Кроме того, и, самое главное, необходимо было подобрать способные кадры, которые могли бы правильно понять и быстро освоить на этом новом поприще работу. Главным принципом в комплектовании руководящих кадров являлось то, что, в первую очередь, на работу в органы партизанского движения подбирались партийные руководящие работники, военные кадры и работники НКВД.

Большая потребность была в оперативных и разведывательных кадрах и, особенно, в радиоспециалистах, которые призваны были наладить и держать устойчивую связь с действующими партизанскими отрядами и бригадами, крайне нуждающимися в то время в помощи по организации и руководству партизанской борьбой».[292]

Остановимся на этих проблемах подробнее.

Как мы помним, постановление ГКО от 30 мая 1942 г. предусматривало следующую схему организации партизанского движения: ЦШПД подчиняются пять фронтовых штабов партизанского движения и один штаб партизанского движения направления (Украинский при Военном совете Юго-Западного направления). Эти ШПД несут ответственность за руководство партизанскими формированиями в полосе фронта и, в свою очередь формируют оперативные группы при военных советах армий.[293] В основные функции армейских оперативных групп входило: обеспечение выполнения задач, возлагаемых армейским командованием и фронтовыми ШПД на партизанские отряды, действующие в оперативном тылу противника, сбора информации, передачи ее фронтовому ШПД.[294]

Таким образом, фронтовые ШПД и их опергруппы имели двойное подчинение: Центральному штабу партизанского движения и, одновременно, военным советам соответствующих фронтов и армий. Это еще раз доказывает, что одной из причин создания централизованной системы управления партизанским движением было стремление военного командования использовать партизанское движение для дезорганизации непосредственно противостоящих им войск противника.

На практике, однако, это решение оказалось не слишком удачным. Поскольку партизанские отряды действовали преимущественно в оперативном, а не тактическом тылу противника, зоны ответственности фронтовых ШПД (определены распоряжением начальника ЦШПД от 5 июля 1942 г.[295]) и подчиненных им опергрупп оказывались произвольными и, к тому же, легко изменяющимися, что затрудняло руководство партизанскими формированиями; к примеру, как только армия меняла свое месторасположение, это же приходилось делать и соответствующей опергруппе.

Кроме того, деятельность фронтовых ШПД и их опергрупп оказывалась сильно зависимой от военного командования, что могло иметь крайне неприятные последствия, которые можно увидеть на примере Украинского штаба партизанского движения.

Украинский ШПД, как мы помним, действовал при Военном совете Юго-западного направления, и потому задачи перед ним стояли более глобальные, чем перед остальными подчиненными ЦШПД штабами. Период становления Украинского штаба проходил трудно, и результаты были не очень радостными. Пономаренко слал гневные телеграммы. «Резкая критика работы УШПД содержалась в телеграмме начальника ЦШПД П. К. Пономаренко от 15 июля 1942 г. на имя Т. Л. Строкача. В ней отмечалось, что в течение июня и первой половине июля не было достигнуто улучшения руководства партизанским движением на Украине, ничего не сделано для развертывания борьбы в тылу врага в южной и юго-западной части республики, особенно в районах правобережья Днепра».[296]29 июня Юго-западное направление было упразднено и Украинский ШПД обрел некоторую самостоятельность, вместо подчинения Военному совету направления, координируя свои действия с военными советами Южного и Юго-Западного фронтов.[297] Начальником Украинского штаба назначили заместителя наркома внутренних дел УССР Т. А. Строкача. Строкач занимался партизанами практически с самого начала войны, а попав в окружение, пробивался из него с оружием в руках. Строкач обладал и еще одним полезным качеством: он был предан Хрущеву.

Становление Украинского ШПД проходило на фоне острого конфликта между новым начальником штаба Юго-Западного фронта П. И. Бодиным, с одной стороны, и командующим С. К. Тимошенко и членом Военного совета Н. С. Хрущевым, с другой.[298] В этой неразберихе деятельность Украинского штаба партизанского движения была практически парализована. «Отступая на Восток вместе с Красной Армией, Украинский штаб оказался на значительном удалении от республики. Временно была нарушена прямая радиосвязь с наиболее крупными партизанскими формированиями. В течение июля — августа 1942 г. штаб, по словам Т. А. Строкача, «находился на колесах», семь раз менял место своей дислокации, пока в сентябре не прибыл в Саратов, где к этому времени уже размещался ЦК КП(б) У. В процессе передвижение УШПД оказался в оперативных пределах Сталинградского фронта и был временно подчинен его командованию. В условиях наступления фашистских войск на Сталинград по указанию ЦШПД он взял на себя решения ряда вопросов, связанных с организацией отрядов… в Сталинградской области. В связи с этим меньше внимания уделялось развитию партизанского движения непосредственно на оккупированной территории Украины. Поэтому… ЦШПД был вынужден сделать УШПД разъяснение, что «Украинский штаб партизанского движения прежде всего отвечает за руководство партизанскими отрядами, действующими на территории Украины»».[299]

Командование Сталинградского фронта, напротив, полагало, что руководство слишком мало внимания уделяет партизанскому движению непосредственно в полосе фронта. «Положение с руководством партизанским движением сейчас показывает, что в работе Украинского партизанского штаба отсутствуют оперативность и надлежащая поворотливость, — писал начальник политуправления фронта. — Требуемая обстановкой массовая заброска диверсантов в ближайший тыл противника для уничтожения горючего, боеприпасов и переправ противника штабом не проводится. Дело не только в неповоротливости, существующей у работников партизанского штаба, но и в принципиально неправильном взгляде на свои задачи».[300] На самом деле, «принципиально неправильный взгляд» на партизанское движение был у командования Сталинградского фронта; однако устоять против его давления (особенно если учесть, что членом Военного совета фронта был его непосредственный начальник Хрущев) возглавлявшему УШПД Строкачу было непросто.

Состояние Украинского штаба к концу лета 1942-го было довольно печальным, о чем можно судить по докладной записке начальника политуправления фронта от 8 августа 1942 г.: «Прошло около двух месяцев после создания Украинского штаба партизанского движения. Создание штаба с колоссальным аппаратом преследовало задачу объединить в одних руках руководство партизанским движением на временно оккупированной территории, коренным образом улучшить связь и оперативное руководство боевой деятельностью партизанских отрядов, диверсионных групп и т. д., но штаб с возложенными на него задачами в настоящее время не справляется. Штаб более месяца занимался укомплектованием своих отделов и другой организационной работой, не связанной с руководством партизанским движением.

Деятельность партизанского штаба на сегодняшний день выражается в поддержании связи через рации с 5 партизанскими отрядами и в подготовке к переброске нескольких диверсионных и оперативных групп на связь в глубокий тыл противника. С отрядами, не имеющими раций, штаб не имеет никакой связи.

Таким образом, деятельность штаба по руководству партизанским движением имеет значительно меньшие масштабы по сравнению с той работой, которую при всех недостатках проводили раньше различные, не объединенные единым центром следующие организации: политуправление, НКВД УССР, разведорганы и областные управления НКВД».[301]

Конечно, многие проблемы были неизбежными. Радиостанций не хватало, а посылать без них отряды в тыл противника было нецелесообразно и самоубийственно. Не было самолетов и, следовательно, перебрасывать людей в тыл противника было практически невозможно. Начальник 2-го (агентурного) отделения разведотдела штаба фронта В. А. Никольский оставил нам впечатляющее описание той обстановки, которая сложилась в полосе Сталинградского фронта. «Маршрутные группы и многочисленные одиночки-разведчики, посылаемые в тыл врага через линию фронта, несли чрезмерно большие потери и не выполняли задачи из-за большой плотности немецких войск, сконцентрированных на этом направлении. К тому же в тылу бесчинствовали ревностные помощники немцев калмыки, которые буквально охотились за нашими людьми, поскольку за поимку советских шпионов германское командование выдавало большие денежные награды».[302] В подобной ситуации некоторая пассивность Украинского ШПД была, пожалуй, вполне обоснованной и помогала избегать лишних жертв.

Это, однако, не отменяло того факта, что еще 18 июня 1942 г. Оперативное управление Генштаба в письме ЦШПД сформулировало задачи, которые надлежало выполнять партизанам, действовавшим в полосе Юго-Западного фронта: «срывать железнодорожные и автотранспортные перевозки противника, разрушать его материально-техническую базу, средства связи и управления, вести непрерывную разведку».[303] Фактически эти задачи не были выполнены.

Кроме того, как писал в июле начальник ЦШПД Пономаренко, «штабы некоторых фронтов и армий не ставят штабам партизанского движения и партизанским отрядам в полосе своего фронта, армии, оперативных задач по дезорганизации тыла противника, вытекающих из общего оперативного или тактического плана».[304]

Таким образом, фронтовой статус подчиненных ЦШПД штабов партизанского движения был удобен для фронтового и армейского командования, но не позволял наладить эффективное управление партизанскими формированиями.

К концу лета завершилось формирования аппарата ЦШПД, включавшего в себя:

Оперативный отдел (нач. полковник В. Ф. Соколов, штатная численность 13 человек);

Разведывательно-информационный отдел (нач. полковник Х.-У. Д. Мамсуров, штатная численность 9 чел.);

Отдел связи с центральным радиоузлом (нач. полковник И. Н. Артемьев, штатная численность 8 чел.);

Отдел кадров (нач. старший бригадный комиссар В. К. Тимошенко, штатная численность 8 чел.);

Отдел материально-технического снабжения (штатная численность 6 чел.);

Общий отдел (штатная численность 29 чел.).

Всего штат ЦШПД насчитывал 81 человека.[305] Центральный аппарат ЦШПД постоянно возрастал, составляя на 1 июля 1942 г. 108 чел., а на 1 августа 1942 — уже 123 чел. Кроме того, при ЦШПД существовали:

Центральный радиоузел;

Центральная школа организаторов партизанских отрядов (спецшкола № 1);

Центральная школа подготовки партизанских кадров (спецшкола № 2, нач. подполковник И. П. Кутейников);

Центральная радиошкола партизанского движения (спецшкола № 3, нач. майор И. С. Комиссаров);

Центральная школа по подготовке разведчиков (спецшкола № 105, нач. полковник Немков).[306]

Характерно, что для высокопрофессионального специалиста по ведению партизанской войны, благодаря которому создание централизованной системы управления партизанским движением оказалось возможным — для полковника Старинова места в ЦШПД на тот момент не нашлось.[307]

Кадровый состав ЦШПД и подчиненных ему фронтовых ШПД, к сожалению, оставлял желать лучшего; за редким исключением, на их формирование Главупрформом НКО направлялись люди, не имевшие специфического опыта организации партизанской борьбы. Таковые, как правило, оставались в соответствующих структурах органов военной разведки и государственной безопасности; исключения, конечно, были, однако немного. Естественно, что и ЦШПД, и фронтовые ШПД пытались сосредоточить у себя лучших специалистов, что на первых порах вызывало неприятные столкновения.[308] Конечно, это было не более чем неизбежной болезнью роста.

В целом же к середине лета 1942 г. становление системы централизованного управления партизанским движением было завершено; теперь было необходимо определиться с концепцией партизанской борьбы, которую следовало претворять в жизнь.

Основные цели и задачи партизанского движения и его управленческих структур были сформулированы в решении ГКО от 30 мая; как говорилось в докладной записке начальника ЦШПД в Ставку ВГК, их «главный и основной смысл… штабы партизанского движения видят в таком направлении боевой работы партизанских отрядов, чтобы вражеские тылы этим летом были дезорганизованы до степени катастрофической для немецких армий Восточного фронта. Силы движения позволяют ставить и решить такую задачу».[309]

К июню 1942 г., в соответствии с этими тезисами, а также рекомендациями оперативного управления Генштаба РККЛ,[310] в ЦШПД разработали первый оперативный план удара по вражеским коммуникациям противника в оккупированных приграничных областях. Создавался план с огромным напряжением, как вспоминает помощник начальника Оперативного отдела штаба А. И. Брюханов, «в те дни весь аппарат ЦШПД работал с исключительным напряжением. Забыв об усталости, сутками не выходя из рабочих кабинетов, его сотрудники делали все возможное для того, чтобы действия партизан в тылу врага хоть в какой-то мере облегчили положение войск Красной армии».[311] Согласно разработанному ЦШПД оперативному плану, утвержденному 27 июня руководством страны, партизанам ставились следующие задачи:

«1. Закрыть подвоз войск, вооружения и техники из пределов Германии и ее вассальных стран и вывоз в Германию награбленного советского имущества.

2. Систематически разрушать основные коммуникации противника.

3. Организация крушений. Порча железнодорожных путей, подрыв мостов, уничтожение железнодорожных сооружений, разрушение автогужевых магистралей и мостов, нападения на автогужевой транспорт, уничтожение автотранспортных средств».

К сожалению, нам пока не удалось обнаружить этот оперативный план, однако даже те данные, которыми мы располагаем, позволяют сделать неутешительный вывод о том, что выполнение этого плана лежало за пределами управленческих возможностей ЦШПД и починенных ему структур; достаточно сказать, что у Центрального штаба вплоть до сентября 1942 г. имелись большие проблемы даже простым с учетом партизанских формирований. Командир крупного партизанского соединения А. Н. Сабуров, приглашенный в Москву для доклада, с печалью подытожил: «Нелегко вам будет отсюда руководить партизанским движением…»[312]

Приказы же начальника ЦШПД имели специфическую особенность: в них задавались лишь общие рамки (что партизанам следует делать), а конкретное планирование операций возлагалось на фронтовые штабы или даже командование партизанских отрядов.[313] Пономаренко придерживался той точки зрения, что партизанским движением следует не столько командовать, руководить и что партизанам на местах виднее, как действовать.[314] Это порождало несогласованность действий партизан и резко снижало их эффективность.

В результате поставленная задача «катастрофической дезорганизации тылов противника» выполнена не была. В принципе в этом не было ничего трагического, однако на фоне завышенных ожиданий руководства страны произошедшее смотрелось как полномасштабный кризис.

Глава 4

Планы развития и внутриведомственная борьба

Начальник Центрального штаба Пономаренко и Ворошилов, курировавший деятельность ЦШПД как член ГКО, понимали это в равной степени, и в равной же степени стремились исправить печальную ситуацию. Каждый из них, однако, имел свое представление о том, как руководить партизанским движением. Эти разногласия долгое время оставались неявными и даже не вполне осознаваемыми; ситуация изменилась, когда на работу в ЦШПД был направлен полковник Стариков.