Глубинная Россия: 2000 - 2002

В. Л. Глазычев

Глубинная Россия: 2000—2002

В очередной раз Россия предстала перед миром и собственными обитателями как обширное белое пятно на карте. То, что за последние годы происходило в Москве и отчасти в Петербурге, у всех на слуху, однако о малых городах и поселках недурно осведомлены только их жители. Все прочие узнают обычно лишь об очередных сезонных неприятностях, временами перерастающих в катастрофы. Созданный телевидением и газетами образ уныния и запустения во многом довлеет над общественным сознанием. Серия экспедиций, организованных Центром стратегических исследований Приволжского федерального округа в 2000–2002 гг. под руководством автора книги, признанного специалиста по организации и развитию городской среды, профессора Московского архитектурного института и консультанта Комиссии по пространственному развитию Приволжского федерального округа, серия проектных семинаров, проведенных им в регионах округа, во многом меняют представления о российской глубинке. Мозаичная картина образа жизни и качества среды обитания на территории, где в 15 субъектах федерации проживают 32 миллиона человек, оказывается куда более пестрой, а перепады между соседними поселениями куда более резкими, чем кто-либо предполагал.

В ходе работы наблюдение бытовых деталей — от цены билета на дискотеку до состояния городских кладбищ — перемежалось с множеством интервью и анализом доступной информации, вместе складываясь в пёстрый ковер впечатлений. Главный интерес исследователя состоял в уяснении наличия или отсутствия различий между поселениями, расположенными близ границ субъектов федерации, так что от результатов не следует ожидать ни полноты, ни равномерности охвата территорий. Неточности в такого рода работе, к сожалению, неизбежны, но, во всяком случае, накопленного материала достаточно для того, чтобы разрушить миф о сонности провинции, о повсеместном упадке хозяйства и нравов.

Основное содержание строится по параллельной схеме. «Левая» книга — это предъявление собранных сведений о городах и поселках, расставленных в алфавитном порядке. «Правая» книга — размышления о городе как носителе культуры и о судьбе российского города в особенности. Обобщение наблюдений над двумя сотнями городов и поселков на протяжении двух экспедиционных сезонов замыкает эмпирический массив книги. Ключевым оказывается неожиданный для многих вывод: не только муниципальное начало с чрезвычайным трудом пробивает себе дорогу в городах, но и роль лидеров гражданского общества чаще всего перехвачена администрациями, втянувшими в себя немало наиболее активных жителей. Заключением для текста стал комментарий к очеркам Афанасия Фета. Десять лет после первой «перестройки», вызванной реформами 1860–1870 гг., взывают к тому чтобы установить немало соответствий между ними и десятилетием после перестройки 1980-х годов. При всех цивилизационных отличиях психологические рисунки обнаруживают явственное подобие.

От автора

ТЕКСТ ОТСУТСТВУЕТ

1. Погружение в Россию

Первая попытка

Как всякий сугубо московский человек, я открывал для себя страну частицами и в разные времена. Сначала ближнее Подмосковье — по направлениям железных дорог, где были разбросаны дачи знакомых. Сейчас трудно вообразить, что в первые послевоенные годы Лианозово было ещё дачным поселком, Валентиновка могла казаться дальним местом, а Внуково или Абрамцево вообще находились уже где-то за горизонтом. Обычные маршруты вели на Юг, так что все, что между Москвой и Сочи, было только пейзажем из вагонного окна. Иногда при виде внезапно открывшегося, всхолмленного ландшафта, где между перелесками в отдалении виднелся неведомый городок, возникало острое желание заглянуть туда, но поезд убегал дальше, и желание тихо пропадало.

Под флагом студенческой практики случилось первое обнаружение жизни на селе, шоковое по силе. Сразу после зачисления в архитектурный институт мы были отправлены куда-то в Калужскую губернию, где возили на утомленных клячах мокрый картофель в хранилища, где эти корнеплоды должны были непременно сгнить к следующему лету. На бревенчатой стене избы, где мы спали на полу вповалку, висели две картинки: царское семейство из «Нивы» и портрет Георгия Максимилиановича Маленкова из «Огонька». Как раз вышло первое послабление крестьянству, колхозникам выдали паспорта, так что Маленков был вполне уместен, но было непонятно, как уцелело контрреволюционное изображение. Впрочем, людей в деревне было явно маловато. За шатким плетнем пространство условной улицы было залито жидкой глиной цвета какао, с дымчатыми разводами. Как там жили люди, было решительно непонятно.

После третьего курса мы строили кирпичные коттеджи в Ельнинском районе Смоленской области. Строили на краю огромного льняного поля над речкой, которая этим нашим строительством была обречена на погибель. Лен был низкорослый, пригодный исключительно на масло, но маслобойка в Ельне не работала. Найти металл для оконных перемычек было невозможно, но мы обнаружили выход, распилив рельсы узкоколейки, оставшейся после немцев. Год был 1960-ый, от начала «оттепели» четвёртый, и тем более странно было обнаружить там такую глубокую нищету, какой москвич, снабжавшийся по т. н. первой категории, представить себе не мог. На местных огородах не было ничего, кроме картошки и лука — даже свеклу удавалось обнаружить с большим трудом. Впрочем, молоком с колхозной фермы нас снабжали изрядно, и хлеб тоже был. Наличных денег у колхозников не было, так как рассчитывались с ними исключительно «палочками» в ведомости, однако же налоги казне следовало выплачивать рублями. Наши мизерные стипендии в этих местах казались огромными деньгами, и бидон самогона с нашим приездом подорожал на местном рынке в два раза. Как раз минуло полгода с того момента, когда в рамках упорной реализации идеи агрогородов, обложили налогом каждую яблоню, так что плодовым садам России пришел конец — яблоневые стволы валялись у плетней повсюду.

Через год пожил неделю у няни своего младенчества в Тульской области, рядом с Новомосковском. Няня считалась инвалидом (справка об инвалидности обходилась недешево), в колхозе не работала и потому все время проводила на огороде и с птицей. Ее муж сумел занять выгодную позицию возчика, что давало толику личной свободы и возможность использовать подводу для собственных нужд и в качестве ценной услуги. Это было тем более важно, что самовольно косить траву было запрещено даже на лесных полянах: создание агрогородов решили начать с изничтожения скотины на подворьях, так что косили по ночам, и главным делом было вывезти свежее сено до наступления утра.

Наконец-то моим «буржуям» удалось осуществить давнюю мечту о мотоцикле с коляской. Во-первых, надо было накопить для этого денег, что предполагало немалый объем продажи на рынке. Во-вторых, следовало попасть в список очередников, ибо в свободной продаже серьёзных мотоциклов не было. В-третьих, законное место в этом списке надлежало оправдать обязательными поставками шерсти, яиц и сливочного масла. Яиц в хозяйстве хватало с избытком, шерсть тоже была, но вот масло пришлось покупать в соседней области в магазине (в дурном сне не придумаешь, что тогда творилось со статистикой сельскохозяйственного производства!). Как раз той осенью в булочных Москвы вместо привычного хлеба стали торговать чем-то зеленоватым, с добавкой гороха, немедленно пересыхавшим и малосъедобным. К зиме подошли транспорты с американским зерном (о чем ходили только глухие слухи), и хлеб появился снова.

Я не принимаю в расчет туристические поездки по городам, поскольку не было ни оснований, ни возможности выйти за рамки более ли менее серьёзного знакомства с памятниками архитектуры и музеями. Жизнь людей оставалась за этими рамками, а так как газетные статьи никто всерьёзне воспринимал, телевизора у меня вообще не было за полной бессмысленностью этого прибора, то я гораздо лучше знал перипетии распада американского фермерского хозяйства или новые способы уничтожения джунглей Амазонки, чем жизнь российской глубинки. Когда стала появляться «деревенская» проза, она, разумеется, прочитывалась разом с другими публикациями в «Новом Мире», но при всей ее эмоциональной напряженности эта проза была мало информативна. Как-то журнал «Литературное обозрение» заказал мне материал о городской теме в советской литературе. Взявшись за дело с азартом и пересмотрев сплошь «толстые» журналы, я быстро обнаружил, что, строго говоря, городские сюжеты завершились в довоенное время, когда в моде была индустриализация, тогда как за два десятилетия между 1964 и 1984 годами мне удалось обнаружить только две повести, действие которых развертывалось в городе. До появления хлестких очерков Стреляного и Черниченко в эпоху ранней Перестройки источников дельной информации не было вообще, что как-то можно было компенсировать только одним — внимательным чтением многотомной «России» под редакцией В.П. Семенова и выпусков губернских краеведческих обществ.

За те же двадцать лет, работая в экспериментальной дизайнерской студии Союза художников СССР (через нее прошли полторы тысячи художников со всей страны), я успел набрать немалый массив информации о состоянии городов, часто поверяя узнанное собственными впечатлениями на местах. Однако все это было и случайно и поверхностно. Как всякий опытный научный сотрудник, я умел удовлетворять собственное любопытство за казенный счет и, возглавляя сектор социальных проблем советской архитектуры во второразрядном НИИ, смог наладить исследование перипетий расселения в советскую эпоху. Нам отчасти удалось добраться до фактического материала, но это была тяжкая работа, ведь границы районов и областей перекраивались столько раз, что добиться сопоставимости расчетов было делом головоломным. Случались небольшие открытия. Так, удалось выяснить, к примеру, что одна только Рязанская губерния за десять лет между 1927 и 1937 годами утратила свыше 700.000 человек и что пустынная Мещерская сторона, столь восхитительно описанная Паустовским, не всегда была, а стала пустыней вследствие тотального истребления крепких хуторских хозяйств в пойме Оки. Удавалось организовать маленькие экспедиции в странные закрытые зоны, вроде сети мордовских лагерей вокруг Потьмы, где почти все десятиклассники твердо знали, что место их будущей работы — в охране. Удавалось разобраться, как живут люди в приграничных зонах. Все это было любопытно, но очень уж фрагментарно, да к тому же не могло быть речи о публикации материалов даже для служебного пользования, так как в институтском плане все эти работы вообще не значились.

В 1984 г. мне пришлось срочно менять место работы. Тогдашний директор маленького НИИ культуры Вадим Борисович Чурбанов рискнул предложить мне создать сектор исследования культурного потенциала городов и предоставил полную свободу действий. Собрав несколько одарённых молодых людей, я начал совместную работу с городскими властями Набережных Челнов, соседней с ними маленькой Елабуги и Тихвина, затерянного в болотах Ленинградской области. Идея вовлечения горожан в работу осмысления состояния города и его будущего была несколько экзотичной в глазах местных партийных начальников, однако времена были уже какие-то неопределённые, и нам не препятствовали.

С тех пор прошло уже 18 лет, так что впечатления того времени, наложенные на нынешнее знание, представляют определённый интерес.

Набережные Челны того времени являли собой прелюбопытное место. КАМАЗ на полном ходу, Автозаводский район выстроен согласно концепции двух московских институтов, его широкие проспекты и двухуровневые транспортные развязки создавались на дальнюю перспективу, и действительно они недурно выдерживают сегодняшний поток автомобилей. Общая схема землеосвоения — в условиях, когда земля не имела цены — была выполнена очень грамотно. Хуже обстояло дело с жилыми кварталами. Как всегда в тех случаях, когда проектирование ведётся издалека, внешними людьми, ими двигали сугубо формальные соображения. Коль скоро те же институты проектировали Тольятти и задали там сеть чрезвычайно крупных прямоугольных кварталов, ведущим специалистам попросту не хотелось повторяться[1]. В результате Автозаводский район был сформирован в системе обособленных «островов», разделенных обширными пустыми промежутками.

Было совершенно очевидно, что такая пространственная конструкция буквально взывает к возникновению подростковых банд, что и подтвердилось со всей яркостью в начале 90-х годов. Схема так жестка, что и сегодня, когда автодороги, связывающие между собой «жилые комплексы», называются улицами и имеют имена, адреса в городе звучат как, например, «6-105, 46 комплекс (по Ленинградскому проспекту)».

Как всегда при чрезмерно быстром, спазматическом процессе наполнения строениями обширного пустого пространства, слободы, разделенные по заводам (и, соответственно, по схемам финансирования), не были сопряжены ничем. Тогдашний председатель горисполкома предпринимал героические усилия чтобы как-то оживить и очеловечить новую урбанизированную территорию, на которой, кстати, проживали люди с изрядными домашними библиотеками. Переоценивать последнее обстоятельство не стоит — деться в свободное время было почти некуда (два дворца культуры на весь город), тогда как снабжение дефицитными в ту пору книгами было хорошо налажено через всесильный КАМАЗ. Украсить интерьер было тоже нечем, так что книги играли весьма существенную роль декорума.

Между Автозаводским районом и «старым городом» машиностроительных заводов, и ещё более «старым» городом строителей Нижнекамского гидроузла простиралась обширная пустыня, которую шустро пробегает трамвай. Градоначальник сумел сорганизовать строительство крупного спортивного комплекса «из ничего», т. е. из якобы битого кирпича разных заводских строек, с помощью возведения якобы «цеха № 17». Обычная была практика, когда за одно и то же деяние можно было получить и орден, и десятилетний срок в тюрьме.

Я успел в Челны как раз в тот момент, когда бульдозеры доламывали последнюю улицу, оставшуюся от городка 40-х годов, единственный след сколько-нибудь длительной обитаемости, единственную связь между новыми промслободами. Там, среди прочего, была симпатичная пожарная каланча и аппетитный домик банка с трогательными гипсовыми шарами по бокам лестницы. Пришлось воспользоваться всеми ресурсами красноречия, чтобы убедить мэра в ценности этих следов коротенькой, но всё же истории места. Прямо в кабинет была затребована выкопировка из генерального плана, прямо на столе у начальства я обвел красным карандашом охранную черту, и прямо здесь было подписано распоряжение о приостановке сноса.

Контакт был установлен, и теперь требовалось найти простой и внятный способ вовлечь обитателей Набережных Челнов в процесс, ввести их в состояние изумления перед тем, что для них, их же руками нагородили москвичи. Еще в 1980 г., работая в болгарском Благоевграде вместе с моим коллегой по экспериментальной студии Марком Александровичем Коником, я попросил учителей местных школ задать школьникам домашнюю работу. Они ее выполнили, и мы получили несколько десятков рисунков, на которых достаточно верно было отображено все то, что привлекало детское внимание в городке, уютно устроившемся в горной долине. На многих рисунках повторялся старый домик мельника у главной площади, тот самый домик, который городские власти уже было постановили непременно снести ради единообразия. Мы включили десяток картинок в экспозицию своего проектного предложения, и это весьма помогло. В Челнах я решил повторить этот опыт, существенно расширив его масштаб. В данном случае опора на городскую бюрократию была как нельзя кстати: мэр вызвал к себе заведующего Гороно, тот собрал учителей рисования, и мне оставалось лишь долго упрашивать их ни в коем случае не руководить процессом и ограничиться третьими — пятыми классами.

Помогло это лишь отчасти, так что в папках, которые я получил через две недели, можно было найти немало слишком сладких фантазий на тему города будущего. И всё же большинство сработало честно, и мне пришлось перебирать почти полторы тысячи листов, созданных в семнадцати школах города. В возрасте десяти-одиннадцати лет люди ещё не знают, что не умеют рисовать, и рисуют совершенно раскованно. В этом возрасте они, как правило, ещё не начали лгать, и потому их свидетельства достаточно надежны.

Оставалось сделать выразительную выборку. Взрослые не просто притерпелись к той омерзительно монотонной среде, в которой проходила их повседневная жизнь, многим, судя по расспросам, она казалась вполне привлекательной. Совокупность детских рисунков показала, насколько тревожна такая притерпелость глаз. Рисовали в обычных, дешевеньких альбомах, и сразу бросалось в глаза, что многим юным художникам одного листа не хватало, так что они работали на развороте — по горизонтали. Многим и этого оказывалось мало, и в результате расчерченные квадратиками панелей бесконечные ленты зданий, так и не кончаясь, упирались в левый и правый обрез листа. Одна такая горизонтальная лента повергала в шок: автомобильчики и фигурки людей на улице оказались расставлены точно по рисунку швов между панелями, будто они — не более чем элементы той же самой конструкции. Чудовищный эстетический голод понуждал авторов чем-то разнообразить сетки панелей, и потому в квадратиках окон были расцвечены яркие занавески, на каждом подоконнике оказывались яркие цветы в горшках. Те, кому и этого было недостаточно, изобрели собственный способ декорирования — к каждому нижнему углу каждого окна был трудолюбиво прицеплен цветной воздушный шарик.

Часто встречавшийся вид сверху обнажал не только пустынность пространства, но и всю иллюзорность представлений начальства о том, что, затратив немалые деньги на сооружение всяческих «сказочных» городков, они способны дарить детям радость. Почти все загончики-резервации такого рода на детских рисунках были пустыми: так, аккуратно зафиксированная топографическая деталь, куда менее привлекательная, чем автомобили и мотоциклы. Зато на множестве рисунков то тут, то там оказались фонтаны, каких тогда в Челнах не было.

Оставалось собрать полторы сотни картинок в группы, снабдить их простенькими и жесткими лозунгами[2] и сформировать выставку в фойе дворца культуры в тот самый день, когда происходила ритуальная встреча городской администрации с т. н. общественностью.

Мной двигал холодный расчет. Дети — слабое место даже у достаточно засохших в невзгодах взрослых. Как и следовало ожидать, администрация Автозаводского района была оскорблена в лучших чувствах, и сотрудничать с нами не захотела, тогда как несколько съежившиеся в тени КАМАЗа заводы, на балансе которых было немало жилья, откликнулись. Расчет оправдался, и через неделю на краю «старого» города началась работа, какой в Советском Союзе ещё не случалось. В казенных помещениях красных уголков вместе трудились старшеклассники, родители и закаленные люди от заводских дирекций, которые незамедлительно предоставили в распоряжение «проектных групп» запасы всевозможных материалов, на всякий случай (и на прямой товарообмен) хранившийся на их складах. Вместе с моими помощниками провели детальный анализ пустырей и проложенных по ним тропинок, составили карты потребностей для всех возрастных и функциональных групп. Для стариков, которым нужны не только скамейки, но и стена, защищающая от ветра и обращенная к югу. Для мам с колясками, которым нужно защищенное от ветров место, где можно обменяться сведениями о питании и воспитании. Для малышей, которым нужно множество «потаенных» мест, где их не может психологически раздавить гигантизм обстановки. Для тех, кто постарше и кому необходима пища для собственного группового воображения, а не идиотские поделки в виде гномов и чебурашек. Для тех, кто уже начинал осваивать самодельные скейт-борды, чтобы они не сносили с ног всех встречных и не вылетали на проезжую часть… Ну и, разумеется, фонтаны — совершенно не обязательно большие, не обязательно сложные и дорогие. Здесь же был изобретен способ отливки округлых бетонных деталей в разовых формах, сооружаемых из брезента на металлических рамах, самостоятельно сочинен способ создания дешевой мозаичной поверхности из гальки и керамического боя.

Главным было показать, что благоустройство — дело самих жителей не тогда, когда их выгоняют с лопатами, чтобы делать чужую и скучную работу, а когда они действительно ощущают собственное авторское участие. Это так тривиально, но ведь до сих пор простое это обстоятельство напрочь игнорируется городскими властями в подавляющем большинстве случаев. Но сейчас, по крайней мере, можно обнаружить примеры иного отношения, а в 1984 г. дело обстояло иначе.

Было понятно, что в тогдашней обстановке удержать опыт не удастся, что стоит нам выйти из процесса, и тот, скорее всего, замрет. Слабая надежда на иное теплилась в наших душах, но скептицизм был оправдан: без опоры в зрелых гражданских организациях всплеск энергии опадает и замирает. Мы озаботились о том, чтобы внести некий желаемый образ в сознание мэра, бывшего единственным мотором перемен, но при этом не ущемить самолюбие местных профессионалов. Обычные, массивные формы предъявления проектных идей здесь не годились, что заставило сделать нетривиальный ход. Проектный рассказ о постепенном насыщении городской среды собственно городскими признаками (в тогдашних Челнах не найти, к примеру, ни одного уголка, где было бы приятно назначать свидания) был выполнен в виде рукописной, от руки же иллюстрированной книги в одном экземпляре. Этот единственный экземпляр был отдан в руки мэру. Большего тогда мы сделать не могли[3].

В 2002 г. мы проводили семинар Союза дизайнеров России в Набережных Челнах. Разумеется, город, сменивший уже не одного начальника, существенно преобразился. Широкие улицы стали бульварами, подтвердив правоту авторов планировочной схемы. Понемногу складываются зачатки городского центра, насыщенного неожиданно дорогими для стагнирующего КАМАЗа заведениями. Разросшаяся зелень всё же слишком низка, чтобы милосердным плащом закрыть все те же жилые дома, но, конечно, несколько ослабила агрессивность визуального поля. Активная реклама до некоторой степени играет роль воздушных шариков на рисунках 1984 г. Бездарное здание крупной мечети и немногим более привлекательная православная церковь, по крайней мере, привнесли толику разнообразия в городскую обстановку.

Два отчетливых следа нашей давней работы доказывают, что даже единичное и слабое воздействие способно приводить в движение значительные инерционные массы. Первое: фонтаны в Челнах весьма заметны. Правда, это не те камерные формы, какие можно было проектировать и выполнять вместе с горожанами. Это монументальные сооружения, по оси которых высятся монументальные же абстрактные скульптуры казанского ваятеля Хана, весьма склонного равно к экуменическому эклектизму и к грандиозности. Но они есть и более чем весомы в городском ландшафте. Второе: в городе закрепилась и обрела авторитет первоклассная детская художественная школа-студия, руководители которой публично отсылают начало своей деятельности к легендам и немногим публикациям о нашей работе далекого 1984 г.

Расположенная совсем рядом с Набережными Челнами маленькая Елабуга не могла не привлечь наше внимание ещё и потому, что несколькими годами ранее мы уже сделали студийный проект реставрации-реконструкции этого города. Известная любителям истории как город кавалерист-девицы Дуровой, любителям поэзии как место гибели Цветаевой, а любителям пейзажной живописи как родина Шишкина, Елабуга до прихода советской власти была неординарным купеческим городом уже потому, что здесь находилась штаб-квартира могучего концерна хлеботорговцев Стахеевых. Еще были кое-где целы белокаменные плиты тротуаров. Уцелели торговые ряды и несколько превосходных особняков. Устояла огромная гимназия, где в годы войны располагалась часть эвакуированной Академии Наук. На окраине, как замок, громоздились корпуса огромной Школы милиции. В целом же, большевики не любили Елабугу, бывшую одним из оплотов Белой армии в Прикамье, и ничего в ней не строили.

Наш давний проект, выполненный учениками студии из Казани и Челнов, был красив и утопичен, поскольку финансировать реставрацию и благоустройство никто не собирался. Одним из симпатичных звеньев проекта была обработка обширного склона, сплошь занятого огородами соток по 20–30, «под Версаль» — с правильными дорожками и маленькими площадями[4]. Как нередко бывает, именно эта деталь врезалась в память горожан и властей острее всего, и нас встретили вполне приветливо.

Елабуга жила напряженно. Решение о строительстве очередного тракторного (т. е. танкового) завода было принято годом ранее. В скромном здании школьного типа кипела разносторонняя жизнь Дирекции строящегося завода, как раз в то время занятого подготовкой сметы. Горожане, начитавшиеся газет, преисполнились надежд на обустройство канализации, капитальный ремонт и расширение водопровода под новое жилое строительство. В ту странную, с нормальной экономической точки зрения, пору из собственных средств типичный уездный город мог осилить метров 400 водопровода в год, не тратясь более ни на что. Единственный шанс на реконструкции заключался в том, чтобы затянуть на место крупный промышленный объект, в смету строительства которого можно было упаковать и инфраструктуру, и жильё, и кинотеатры. Отсюда яростный лоббизм обкомов КПСС в кабинетах Совета Министров — выбить, выпросить то, что сегодня именуется инвестициями, а тогда называлось капиталовложениями.

Генеральный директор, Николай Иванович Бех, бывший тогда в зените карьеры[5], оказался готов на многое. Его статус, зримо фиксируемый прямым телефонным выходом на самый верх, давал известную независимость от обкома Татарской АССР, полную независимость от горкома Елабуги, которому предстояло уйти в тень куда более мощного заводского парткомитета. Исполком городского совета нешумно функционировал, занимаясь мелкими проблемами горожан, но все сходилось в кабинет Генерального, в котором общая атмосфера несколько напоминала страницы превосходной книги Валентина Катаева «Время, вперед!».

Понятно, что о каком-то сотрудничестве с горожанами и городскими властями в этой обстановке не могло быть и речи. Мы ограничились сбором материалов для устной истории города в советскую эпоху, сосредоточив все усилия на внушении действительной власти, т. е. Беху, мысли о необходимости создания в будущем городе-заводе базовой инфраструктуры цивилизованности. Не лишено пикантности то обстоятельство, что на этот раз мы были близки к цели как никогда: в окончательную смету строительства, уже согласованную всеми заинтересованными министерствами, 26-ым пунктом вошли расходы на реализацию «комплексного проекта реконструкции и благоустройства Елабуги». Дальнейший ход событий перечеркнул все радужные планы. Началась тягостная, до сих пор не замкнутая история. Стальные скелеты так и высятся на пустырях. В немногих, наспех достроенных цехах несколько раз начинали т. н. отверточную сборку автомобилей. На переломе столетий здесь даже пытались собирать «опели», детали которых везли из Бразилии (!). Затем все снова затихло. В 2002 г. мы пытались вернуться в Елабугу, чтобы провести именно там проектный семинар по мобилизации ресурсов и выработке альтернативной программы развития города, но власти Татарстана от этого уклонились, предложив другое место.

Тихвин дал нам совершенно иные возможности. Там тоже была крупная слобода при заводе, но всё же она вплотную примыкала к древнему городку, где, к тому же, пережил войну большой и красивый монастырь, удвоенный отражением в зеркале пруда. Множество деревянных домов с пристроенными холодными лестницами на второй-третий этажи обстроили улочки, спускающиеся к пруду и остаткам деревянной набережной речки Тихвинки, где когда-то совершался ежевечерний променад почтенных обывателей. Чудом уцелевшая деревянная почтовая станция немудреной архитектуры, помнившая ссыльных декабристов. Большая и нелепая площадь — генеральный план Тихвина с его стандартной сеткой кварталов был конфирмован государем Николаем I по чертежу, выполненному без выезда на место. Из скучной сетки плана были вынуты четыре квартала, но при этом никто не озаботился тем, чтобы поинтересоваться рельефом. В результате перепад высот по длине прямоугольной площади составил более двух сажен, отчего центральная площадь оказалась несколько скособоченной.

Там были свои сложности. Ленинградский обком партии был славен особенной свирепостью ко всякому инакомыслию вообще, и хотя Тихвин был уж очень на отшибе, и большая власть туда не наведывалась, горком, а следовательно и горисполком отличались повышенной пугливостью. К тому же, крупный завод, где трудились 12000 человек, был по статусу всего лишь филиалом Кировского завода, что изрядно сковывало его начальство. Но Тихвин был уже хорошо освоен Татьяной Андреевной Славиной, превосходным историком русской архитектуры. Она возила туда своих студентов, так что немалый человеческий капитал города был для нас открыт. Люди музейные и люди при музее, создатели хорошей фотостудии и ревнители тихвинской старины, все они хранили мягкую обособленность от местной власти, умея при случае вытянуть из нее то одно, то другое доброе дело, вроде обширной программы экскурсий в Ленинград для школьников.

Нашим проводником по нескольким кружкам тихвинских интеллигентов стал учитель рисования Николай Павлович Разенков, выписывавший в то время все доступные журналы из братских стран социализма. Не создавая обособленной детской студии, он сумел так поставить программу рисования и композиции, что почти все школяры умели недурно самовыражаться в рисунке и в цвете. На этот раз, помимо обычной работы с малышами, мы решили всерьёзняться за десятиклассников. К тому времени я завершил перевод книги Кевина Линча «Образ города» и захотел повторить опыты американского психолога по изучению способов, какими обычные люди воспринимают собственный город. По недостатку времени люди, привычно собранные вместе, нужны нам были более всего, к тому же десятиклассники — народ подвижный, знающие обычно город, как никто другой. Сначала, однако, следовало возбудить их интерес, чтобы наша задача не воспринималась как ещё один дополнительный урок с предсказуемым результатом, ведь они и были и будут великими мастерами отлынивать от скучных вещей.

Мои молодые ассистенты взялись за дело, и очень скоро школяры с увлечением писали инструкцию по завязыванию шнурков на ботинках, сочиняли хором сказку про пару влюбленных магнитофонов и т. п. славные глупости. Теперь они были готовы в дело, которое казалось простеньким только на первый взгляд. Им всего-то предлагалось вместе составить по памяти план собственного города. Быстро выяснилось, что монастырь, речку и шлюз расставили довольно точно, точно помнили каждый киоск и каждую витрину вдоль главной улицы, но уже вокруг того, есть или нет у этой улицы излом, развернулись жаркие дебаты. Каждый мог относительно уверенно изобразить и замерить собственный маршрут от дома до школы, но уже расположение и назначение построек вокруг главной площади дались совокупным усилием и с немалым трудом.

Мы сознательно выбрали школу, стоящую на рубеже между старым городом и новой слободой, которая решительно надвигалась на кварталы малоэтажной застройки. В ту пору по стране распространилась эпидемия вынужденного вандализма: отчаявшись улучшить положение в старых домах, и не имея шансов на то, чтобы в обозримом будущем получить жильё по т. н. очереди, люди поджигали собственные дома, предусмотрительно растащив добро по родственникам и друзьям. Иные, страшась следствия, использовали другую методу, затаскивая на второй этаж тяжести, чтобы подломились давно подгнившие балки перекрытия. На рисунках малышей такого рода обугленных проплешин было немало. Конечно же, все мечтали о фонтане, благо в Петергофе побывала хоть раз всякая семья в городе. Конечно же, и здесь фиксировалась заметная неприязнь детей к загонам с большими игрушками, которые возводили для них упорные власти.

Вместе с нашими десятиклассниками мы подвергли анализу выставку рисунков и получили уже вполне подготовленные команды для начала проектного процесса, смысловым ядром которого стала программа реставрации почтовой станции для создания в ней подросткового клуба. Речь шла о реставрации здания собственными силами старшеклассников под надзором учителей труда и профессионалов из Ленинградского инженерно-строительного института. Необходимый объем дерева удалось обнаружить без особого труда. Городские власти вяло одобрили программу, но предпочли застраховаться от возможных рисков. Единственным ощутимым, хотя и побочным эффектом работы стало то, что в новую эпоху Разенков возглавил архитектурную службу города, и кое-что из намеченной программы ему удалось воплотить в материал за десяток лет.

Московская интерлюдия

Перестройка изменила все для каждого, значит, и для меня тоже. Я разделял иллюзии со многими и, забросив научные занятия, окунулся в реформаторскую активность. Вместе с коллегами я приложил массу усилий для свержения прежнего руководства Союза архитекторов СССР на съезде, был избран одним из его освобожденных секретарей и почти сразу оказался в гуще хитросплетений вокруг усилий ряда начинавших тогда политиков создать общество «Мемориал». В конце концов учредительную конференцию удалось созвать, и я мог переключиться на работу в смешанной экспертной группе, готовившей первый вариант закона об основах местного самоуправления. Попытки убедить коллег в необходимости реформировать союз архитекторов до того, как произойдет неизбежный уже распад прежнего государства, не привели к успеху. Я потерпел поражение в демократической процедуре голосования и сломал традицию «номенклатуры», уйдя в отставку. Но ещё до этого момента почти случайным образом началось длительное сотрудничество с германскими коллегами, с огромным упорством стремившимися создать Европейскую академию городской среды, так что городская тема вернулась с несколько неожиданной стороны.

Затем последовали два года трудов в роли ответственного секретаря фонда «Культурная инициатива» (Джорджа Сороса) и, наконец, новый этап, когда я стал совмещать спокойную профессорскую должность в Московском архитектурном институте и исполненную рисков роль руководителя небольшой группы с гордым названием «Академия городской среды»[6].

Следует напомнить, что вплоть до осеннего путча 1993 г., когда Ю.М.Лужков фактически уничтожил почти все из них, заморозив им банковские счета, в Москве бурно множились комитеты общественного самоуправления. Некоторые из них, наряду с различными формами социальной поддержки слабых, всерьёзнимались за освоение ресурсов территории. Среди таких отважных экспериментаторов был КОС «Чистые пруды», с которым мы начали увлекательную работу инвентаризации возможностей группы кварталов, которые и общей площадью и населением были равны малому городу. К опыту, которым мы уже располагали, прибавился качественно новый опыт, ведь теперь мы имели дело уже не с аморфной «общественностью» и не со старой администрацией, а с совершенно невиданным в России субъектом — лидерами самоуправляемого сообщества.

Это были амбициозные, хорошо образованные люди, которым казалось, что их сугубо профессиональная квалификация позволяет решать любые задачи на оптимизацию процессов, а значит, и процессов на обжитой городской территории. Они забывали лишь о том, что в окрестных домах жили люди, почти каждый из которых считал себя не менее серьёзным специалистом в некой области. Понятно, что любая попытка выработать общее мнение в такой среде превращалась в тягостную цепочку процедур по принятию решений. Пришлось, помимо отработанной уже техники работы с детскими рисунками, изобретать на ходу различные психотехнические штуки. Так, привезя из Берлина (ведь в Москве в тот год не было почти ничего) пакетик семян черри-томатов, я разложил по пять семян на кусочки ваты в спичечные коробки вместе с инструкцией. Оставалось разнести их по квартирам старушек, составлявших едва ли не половину обитателей на Чистых прудах. Для того чтобы найти пару старых мотороллеров не требовалось чрезмерных усилий. Пара потертых чёрных кожаных курток была трофеем из коробки с гуманитарной помощью. Знакомые студенты расписали мотороллеры звездами и молниями, набили на них десятки заклепок. Эффект покраски забора Томом Сойером сработал замечательно, и подростки готовы были отстаивать в кулачном бою право развезти почти символические дары по домам. В подобных работах по Москве мы стремительно набирали умение работать с людьми: молодыми и старыми, напыщенными и скромными, собирающимися в группы и предпочитающими позицию одинокого наблюдателя. Теперь, а не в результате чтения европейских работ, мы ощущали себя в силах работать с западными коллегами если и не на равных, то почти на равных.

Связи с Берлином не прерывались, и летом того же года нам удалось справиться с задачей, даже о постановке которой ранее не приходилось мечтать.

Вместе с председателем исполкома тогдашнего Октябрьского района[7] мы выбрали крупный московский микрорайон 15-А, примыкающий к Черемушкинскому рынку и ограниченный Ленинским проспектом. Была поставлена задача — вместе с жителями разработать целостную программу «мягкой» реконструкции обширной застроенной территории, на которой проживало около 11000 человек. В многочисленных статьях 80-х годов я настаивал на том, что советская система комплексной застройки микрорайонов в действительности создавала только лишь «черновик» жилой среды, что через несколько лет после заселения, когда первичное обживание на новом месте можно счесть состоявшимся фактом, должен быть осуществлен процесс до-проектирования, корректирующей достройки и реального благоустройства. Никто прямо не возражал, хотя авторам проектов застройки слово «черновик» решительно не нравилось, однако даже только обсудить принципы и способы реализации такой концепции никто не спешил.

В новых условиях, казалось, замысел можно было проверить на практике, и к нам с удовольствием присоединились немецкая и британская группы, а общим неформальным лидером иноземной бригады стал Герман Зайберт[8], партнером которого по работе над созданием Европейской Академии городской среды я был с 1989 г. Наши западные коллеги часто и много работали в бедных районах своих городов, так что их отнюдь не шокировали трещины и провалы асфальта на внутриквартальных проездах, мусор вокруг помоек и облупившиеся фасады. Мы уже поработали с частью жителей, работники жилищно-эксплуатационной конторы были предупреждены властями, так что наши коллеги могли облазить подвалы и технические чердаки, побывали во множестве квартир. Теперь они требовали точной информации, но прежде чем ее им предоставить я попросил охарактеризовать то, что было для них наибольшим изумлением. Если свести вместе все высказывания, то получатся две фразы: «такой среды не может быть, но она есть» и «в такой среде люди не могут сохранять человеческое достоинство, но они его сохранили».

Взгляд извне действительно помогает. Мы все несколько притерпелись к вечной неустроенности, свыкнувшись с ней с детских лет — даже сейчас, когда центральная часть Москвы мало схожа с той полуруиной, которая воцарилась к концу 80-х годов, обстановка внутри большинства городских кварталов может быть охарактеризована как разруха. Но почему такой среды не может быть? В ту пору мы не задумывались о том, насколько дика привычная для нас схема бытия, когда соседями по лестничной клетке оказывались университетский профессор, в квартире которого семья с трудом протискивалась между книжными стеллажами, вечно пьяный сантехник и многодетное семейство, приверженное исламским традициям. В нормально устроенном западном мире такого не может быть. Там подобное группируется с подобным по сугубо материальным критериям в первую очередь. Эта схема не лишена жестокости, дурные стороны сегрегации, фрагментирования городской среды хорошо исследованы западными ее критиками, но никто лучше нас не знает тягостных сторон того социального «винегрета», что систематически насаждался в Советском Союзе из лучших побуждений[9]. Дело не в демократичности самой по себе, а в том, что ее неизбежным следствием в условиях стремительного роста городского населения за счет миграции из деревень и слобод стало резкое падение уровня бытовой культуры города, до последнего времени так и не успевшего подняться.

Так или иначе, совместными усилиями нам удалось последовательно втягивать все большее число обитателей микрорайона в процесс его конструктивно-аналитического осмысления. Сделать это всегда не просто, а в 91-ом году люди были всё ещё очень зажатыми на публике, так что пришлось строить ступенчатую схему. Нам был временно отдан т. н. красный уголок, окна которого смотрели на двор. Через ярко освещенные окна можно было видеть, как какие-то чужие люди развешивают листы с чертежами и рисунками и колдуют над большим макетом микрорайона, сооруженным из кирпичей и веточек в ящике с песком. Разумеется, первыми рискнули заглянуть дети. Некоторые из них — в тех семьях, где между детьми и родителями есть настоящий контакт — рассказали взрослым о виденном. Иные из этих взрослых заинтересовались и зашли к нам тоже[10]. На последних собраниях, вынесенных в здание школы, ее актовый зал был полон. Именно тут наши западные коллеги поняли, что им самим придется пересмотреть привычные методики работы с жителями. Они привыкли работать в полуразоренных или вовсе разоренных кварталах, а такие кварталы заселены преимущественно безработными, плохо образованными людьми. Здесь они столкнулись с ситуацией, когда в пределах все того же микрорайона среди жителей были эксперты практически в любой области знаний: от ботаников и социологов до инженеров и историков.

Нам немало удалось в московском микрорайоне 15-А. Стихийный протест жителей против строительства нового высотного дома удалось преобразовать в добротную альтернативную программу нового строительства, понятную жителям и принятую ими. Здесь возникла программа «волнового» расселения пятиэтажных «хрущевских» домов — с тем отличием от поздней официальной программы, что мы предусматривали сохранение всех их обитателей на месте. Возник тонко деталированный проект возвращения жизни почти заглохшему пруду с разработкой программы высадки водных растений таким образом, чтобы гарантировать микрорайон от комаров без применения химических средств. Возникла программа реконструкции рельефа во дворах таким образом, чтобы спрятать от глаз опостылевшие помойки, программа реконструкции полуразрушенных павильонов под досуговые и торговые функции, тщательно просчитанная программа создания десятков рабочих мест для местных жителей, включая престарелых.

Мы отпечатали пару сотен книжек с подробным изложением и распространили их по потенциально заинтересованным учреждениям, что явно сказалось на дальнейших планах московских властей, хотя и в вывернутых наизнанку формах чрезмерного уплотнения жилых кварталов с полным пренебрежением к мнению жителей. Увы, при всей поддержке исполкома мы не могли предвидеть, что вскоре, после путча, исчезнет и сам исполком, и надежды на развитие общественного самоуправления в столице.

Вторая попытка

Московским работам предшествовала специфическая интерлюдия, явно сыгравшая ключевую роль для дальнейших моих занятий. Пережив неприятный инфаркт, после обычных в таких случаях санаторных процедур я решил передохнуть где-то в средней полосе и собраться с мыслями в одиночестве. Показалось любопытным выбрать для этой цели самый маленький город России и оставалось его вычислить. Самым маленьким оказался городок Чекалин Тульской области — старинный Лихвин[11], переименованный после войны в честь бедного подростка, попытавшегося самостоятельно воевать с оккупационным гарнизоном. Покопавшись в книгах, обнаружил, что и до революции в Лихвине было точно столько же жителей — 1240 душ. Стало жгуче интересно выяснить — как и чем может жить городок, население которого по численности равно паре московских шестнадцатиэтажных домов.

Я был мило принят в администрации, разместившейся в полуразрушенном домике, и мэр со звучной фамилией Романов сам отвел меня на место ночлега, открыв ключом висячий замок. Гостиница, состоявшая из единственной комнаты и кухни-прихожей, была официально закрыта за нерентабельностью. На дворе было теплое лето 91-го года, и в газетном киоске у автобусной станции продавали пакетики жевательной резинки. Обойдя городок и обнаружив, что единственная в нем столовая работает лишь два часа по рабочим дням, я, было, уже придумал название будущего очерка — город без сникерсов, однако при внимательном осмотре была-таки найдена лавочка, где торговали не только сникерсами, но и голландским баночным пивом, и растворимым кофе.

При помощи Романова я за один день мог прояснить все трудовые и финансовые основания бытия лихвинского населения. В т. н. производственной сфере обнаружилось всего около шестидесяти рабочих мест: на молокозаводе, в хлебопекарне и в автохозяйстве. Условно можно было бы присчитать около сорока работниц местной фабрики по набивке подушек пером (наволочки привозились из Калуги), но фабрика уже встала. До тридцати человек можно было обнаружить по магазинам, на почте, в столовой, в городской администрации, в клубе, где летом крутили кино для школьников. Еще человек двадцать пять — в городском хозяйстве: электрики, водопроводчики. Сразу полсотни рабочих мест пришлось на школу и городскую больницу, тогда как вся частная торговля была официально представлена десятком душ. Всего получалось менее 200 мест, где можно было получить какие-то деньги. Тем не менее, городок отнюдь не производил впечатления убожества и разрухи. Новую школу успели к тому времени построить. Поликлинику с трудом, но достраивали. Дома в порядке, много новых кровель, накрыли жестью восстановленный купол над церковью. Кое-где попадались новые кирпичные дома, в том числе один, над карнизом которого высились миниатюрные кремлевские зубцы — как выяснилось, собственность водителя-дальнобойщика. На окраине, в руинах тюремного «замка», возведенного ещё при Екатерине Великой, умело обжились восемь русских семей, сбежавших из Узбекистана.

Среди домов в ремонте обнаружился и собственный дом Романова — старая деревянная школа. Мэр, перебравшийся сюда из Актюбинской области Казахстана, где был учителем физкультуры, законно приобрел просторный дом по т. н. остаточной стоимости и трудолюбиво приводил его в порядок вместе с сыновьями[12].

На 1240 душ в Лихвине было почти 600 пенсионеров, имевших таким образом некий стабильный доход в придачу к продукции с огородов, с курятников и гусятников. Городское стадо состояло из шести сотен дойных коров приличной породы — в два раза больше, чем сохранилось в коровниках двух соседних колхозов. Романов, как коршун, следил за тем, когда истекут законные три года, и сумел отсудить для города три десятка гектаров заброшенных колхозных полей. Любой из лихвинцев мог бесплатно получить столько дополнительных соток под картофель, сколько мог обработать. Пользуясь бесплатным проездом в рейсовом автобусе, лихвинские пенсионеры отправлялись на базар в райцентр Суворов, где работники крупной ГРЭС сметали с рыночных прилавков привозные припасы. Выяснилось, что у полутора сотен семей были наследники в Москве или Петербурге. Наследники были теперь заинтересованы поддерживать домохозяйство и на лето подкидывали к старикам детей, добавляя к ним некую денежную пересылку — расположенный в пойме верхней Оки[13] городок, связанный автобусными маршрутами с Москвой, Калугой и Тулой, для летнего отдыха годился идеально. Городок, на улицах которого хватало гусей и овец, был в действительности настоящим, хотя и непризнанным агрогородом и потому, в сравнении с окрестными деревнями, пребывал в относительном довольстве.

Перебирая вместе с мэром незадействованные ресурсы Лихвина, в поисках компенсации за утрату перьевой мануфактуры, мы остановились на преимуществах его микроклимата (сюда не доставал дымный шлейф от Суворовской ГРЭС), выяснили, что ещё есть несколько старушек-травниц и принялись прикидывать эффективность обустройства плантации лекарственных трав.

Исследовав все закутки Лихвина, я впервые по-настоящему осознал, насколько же все семьдесят лет советской власти провинциальные городки продолжали нещадно эксплуатировать богатство, созданное в дореволюционное время. Жилые дома и лабазы, немногочисленные конторы и склады — все это был давний аккумулированный капитал, к которому советское время, надо отдать ему должное, всё же добавило школу, поликлинику, пару магазинов и узел связи. Здесь же я впервые осознал, что открылась хотя бы теоретическая возможность восстановить естественные для малого города функции комплексного сервисного центра для всей сельской и природной округи, что город может сыграть в России ту же культуртрегерскую роль, что была и остается смыслом существования малых городов в США вот уже двести лет.

Для проверки выносливости собственного тела я одолел за полдня лесистый водораздел между Окой и Жиздрой, минуя лесничество, полуживой леспромхоз и давно заброшенные копры шахт. Вышел к Оптиной пустыни, пройдя обширное поле дачной застройки, удостоверился в том, что преприимчивые отцы вывесили в храме детальный прейскурант на поминальные молитвы (на неделю, месяц, квартал, полгода и год), а на автостоянке полно серьёзных машин и бритых затылков. Гостеприимства мне не захотели предложить, так что я доплелся до шоссе, доехал до Козельска, в котором, казалось, не было ничего, кроме казарм, и, наконец, добрался автобусом до Калуги, чтобы узнать о предстоявшем в понедельник обесценивании пятидесятирублевых купюр. Было ещё воскресенье, и за гостиницу ими удалось расплатиться, тогда как ужин был обеспечен несколькими долларами, застрявшими в бумажнике.

* * *

После путча я на некоторое время был втянут в работу одной из многочисленных комиссий, которыми тогда руководил всесильный калиф на час по имени Геннадий Бурбулис. От всей этой суеты осталось два добрых дела: учреждение Института наследия и программа создания телевизионного канала «Культура». Но важным для меня результатом было установление добрых рабочих отношений с новым руководством Министерства культуры. Занимаясь коммерческими предпроектными исследованиями[14] в Москве и, как все, пытаясь совладать с галопирующей инфляцией, я сумел убедить министерское начальство в необходимости проведения параллельных исследований состояния малых городов разными группами и по различным методикам, чтобы затем соотнести результаты и выработать общую политику работы. Готовых к подобной работе групп, кроме нашей, нашлось ещё три. Мы составили примерный список, и я выбрал два городка на Волге: Мышкин, что в Ярославской области, и Старицу в Тверской губернии.

Я был несколько самоуверен, считая, что можно вот так выбрать город наудачу, не проверив, насколько его начальство восприимчиво к непривычной для него форме работы и понадеявшись на «фирман» от Министерства культуры. Следует счесть немалым везением, что я ошибся только в одном случае из возможных двух.

Ошибкой была Старица.

Сам городок, оседлавший оба берега Волги, замечателен. Конечно, непросто было опознать в его изрядно потрепанных улицах дореволюционный уездный город, в котором было четыре театра, куда публика съезжалась из замиравших окрестных имений. Однако и уцелело немало, и собранные тут детские рисунки отразили множество привлекательных «ключей» к городскому ландшафту, включая мост, не лишенный тяжелого изящества. Дама, заведывавшая здешней культурой, была вполне открыта к взаимодействию, а сотрудники городского музея с энтузиазмом включились в непривычное для них разглядывание «их» Старицы в качестве ресурса развития. Памятуя тихвинский опыт, нам удалось втянуть в процесс пару местных школ, и из этого сотрудничества вырос изящный в своей простоте проект.

Сердце щемило при виде того, как мещанские домики на глазах теряют своё очаровательное убранство — старые прорезные орнаменты давно начали осыпаться с фасадов, как осенняя листва. Местные власти пытались привлечь к этой застарелой проблеме реставраторов, но реставрационные мастерские в позднее советское время успели так взвинтить расценки на любую мелочь, что всех денег «на культуру» хватило бы в лучшем случае на два фасада. Ждать денег от Министерства культуры не приходилось, так как все старицкое деревянное богатство считалось памятником местного значения. Не составило большого труда связать несколько минусов в один плюс. Минусом было отсутствие бюджетных денег и озабоченность возможных спонсоров другими делами. Минусом было отчужденное отношение к музею, в прекрасном собрании которого видели только объект внеклассной учебы. Минусом было и то, что на т. н. уроках труда в школе молодые люди с отвращением занимались какой-то ерундой, вроде изготовления табуретов, вид которых вызывал у всякого тоску.

Однако же учителя труда были совсем не прочь заняться чем-то более симпатичным. В музее была полная фотофиксация фасадов. На близкой лесопилке оказалось достаточно обрезков доски — их, как водится, время от времени сжигали. Невелика сложность просечь орнамент, руководствуясь прописью, нанесенной на кальку. Под присмотром учителя это задача, посильная и для ученика восьмого класса. К тому же, подросток, своими руками прикрепивший на место узорчатый наличник и увидевший, как это славно, будет иным человеком, чем был прежде, когда вышибал ногой подгнившую штакетину накренившегося забора.

Районному начальству все это показалось слишком сложным, и рвение школ было задушено в самом зародыше.

История с Мышкиным развивалась совсем по другой схеме. Всего шесть с половиной тысяч жителей, но у них за плечами были уже два серьёзных достижения. Во-первых, после длительной борьбы в областных коридорах власти Мышкину удалось восстановить отнятый у него ранее статус города. Во-вторых, окрыленные этим успехом мышкинцы добились возвращения в город библиотеки, собранной в своё время купцом Опочининым, завещанной городу, но вывезенной большевиками в Углич. Под библиотеку отвели превосходный особняк, и я сразу понял, что не было лучшего средства сразу же расположить к себе сердца, чем подарить туда ценную книгу. В-третьих, маленькая, небогатая администрация дотационного городка не собиралась останавливаться на сделанном, и весь ее состав был более чем открыт к поиску способов поставить Мышкин на ноги в новых, неслыханных экономических условиях, свалившихся на их головы[15]. Наконец, в-четвёртых, в Мышкине отделом писем местной газеты заведовал Владимир Александрович Гречухин.

Гречухин — из тех людей, кого принято называть редкими. К моменту нашего появления в Мышкине он почти двадцать лет возглавлял им же основанный музей, которому уже был придан официальный статус народного, что не давало ни копейки денег, но позволяло отнести расходы по коммунальным услугам на городской бюджет. Через эту симпатичную кунсткамеру прошло уже целое поколение мышкинцев, которые, школьниками, собирали все, что попадалось ценного и любопытного в краеведческих походах, формируя музей собственными руками.

В столь благоприятной человеческой среде работа у нас кипела, несмотря на то, что городок пребывал в печали: ночью отрезали и угнали дебаркадер, и Мышкин лишился единственной пристани. Взяв в компанию великолепного гидрогеолога, мы помогли администрации выявить самые экономные меры для предотвращения оползней, грозивших застройке в нескольких местах городка. Поняли, как в изменившихся условиях заново отладить конструктивные отношения между городом и газонасосной станцией «Северного Сияния» неподалеку, где трудились четыре сотни мышкинцев. Заполняя колонки цифр, я довольно быстро убедил моих партнеров что их надежды на крупные инвестиции не имели под собой почвы, зато вполне реален постадийный процесс превращения городка и его рыбацких окрестностей в своего рода сервисный центр в опоре на собственные силы и смекалку. Один из здешних особняков, бывших в муниципальной собственности, вполне годился для того, чтобы после посильного ремонта превратить его в недорогой дом творчества. Тысячи рыболовов, собиравшихся на притоках противоположного берега Волги, явно нуждались во множестве мелких услуг и т. п.

Через некоторое время я узнал из письма Гречухина о развитии мышкинских событий столь грустные вещи, что испытал жестокие угрызения совести. Угличское районное начальство было всерьёзобеспокоено чрезмерной активностью мышкинских властей и предприняло действия, каких я никак не мог предположить. Под флагом экономии средств Ярославская область приняла решение о разжаловании Мышкина из городов в село и, соответственно, о ликвидации городской администрации. Издавая книгу[16] в 95-ом году, я включил в очерк о Мышкине свои глубокие сожаления, но, как оказалось, с этим не следовало торопиться. Прошло ещё несколько лет, и мышкинцы сообщили мне, что статус города им опять удалось отвоевать. В городке сложилась теперь уже целая группа музеев (музей Мыши, музей валенок), в обслуживание туристов и в изготовление сувениров включились десятки семей, а по числу туристов Мышкин в десять раз обогнал Углич, давно включённый в официальный маршрут «Золотого кольца». В Мышкине стали собирать конференции и издавать книги, которые мне аккуратно пересылает неутомимый А.И.Гречухин.

Пожалуй, любопытно привести здесь ни разу не публиковавшиеся тезисы моего выступления на круглом столе в Министерстве культуры, что было единственной формой подведения итогов экспериментальной работы к концу 94-го года. Сообразно месту, доклад имел название «Опыт разработки программ развития культуры на городских территориях».

«1. Началом программирования развития культурного потенциала городской среды стали эксперименты 1984-87 гг., проводившиеся под руководством автора в рамках НИИ культуры. Результаты изложены в ряде публикаций с достаточной полнотой. В 1991 г. в радикально изменившихся (на первый взгляд) условиях мы возобновили эксперимент уже в рамках деятельности Европейской Академии городской среды, а с 1992 г., через взаимодействие последней с Министерством культуры и туризма РФ, в исследовательской программе «малый город».

2. Практическое взаимодействие с местными властями и активным меньшинством горожан позволило обнаружить, с одной стороны, немалую гибкость сознания, если иметь в виду готовность людей к изменению внешних условий, с другой — глубину проникновения пассивной, стоической установки сознания, с трудом допускающего идею реальной самоорганизации культурного процесса.

3. Опыт работы в ситуациях различного масштаба: от крупнейшего Московского региона до микрорайона и поселка городского типа — демонстрирует феноменальную однородность «поля культуры», в пределах которого собственно городской тип культурного сознания ещё только начинает складываться.

4. Опыт работы в сегодняшний условиях подтвердил наш прежний вывод о необходимости развертывания программы развития культуры через утверждение лидирующей позиции целостного социально-экономического, социально-экологического, социально-культурного развития города и соотносящейся с ним территории. Традицонная для культур-ориентированной публицистики апелляция к ценностям и материалу самой культуры, минуя прагматические стороны бытия городских или полугородских сообществ непродуктивна. Напротив, выдвижение альтернативных к прежней практике (генеральные планы и развития и их ТЭО) программ открывает принципиальную возможность изменить отношение местных элит к вопросам культуры.

5. Опыт построения программ социально-культурного развития поселений и территорий подтверждает рабочую гипотезу реальности и необходимости нахождения направлений и способов творческого разрешения естественного конфликта между формальными структурами управления и устремлениями активных индивидов и неформальных групп. Сам процесс построения программы развития обнаруживает свой конструктивный потенциал, если он изначально трактуется как социокультурная деятельность, имеющая собственную природу, свои закономерности развития и реализации.

6. Включение внешних экспертных групп в регулярное взаимодействие с местными силами является необходимым условием формирования программы развития культуры — при непременной научной обоснованности действий экспертной группы сама ее деятельность должна быть отнесена к области социальных искусств.

7. Адресный, индивидуальный характер программы развития культурного потенциала городского и территориального сообществ входит как одно из ключевых условий в сферу профессиональной деятельности экспертов-аниматоров, что указывает на необходимость и возможность развития обучения такой деятельности. — Это работа, обеспечение которой во взаимодействии с независимыми творческими организациями могла бы стать одним из основных направлений Министерства культуры и туризма РФ».

Хотя из этого текста явственно проступает понятное стремление заполучить государственное финансирование хотя бы для части работ, к этому его содержание не сводится. Три вещи кажутся любопытными. Во-первых, было достигнуто понимание укорененности «высших» ценностей в практических делах местных сообществ. Во-вторых, в опыте было наработано понимание того, что любой объем книжного знания не замещает особого, непросто определяемого искусства во взаимодействии с реальными социальными игроками и что сложность задачи не слишком зависит от размера города. В-третьих, уже в этих тезисах отразилось то, что мои действительные интересы оставались прежде всего исследовательскими: мне только казалось, что мои действия направлены на практический результат, тогда как я был заинтересован в практическом результате лишь постольку, поскольку без движения к нему невозможно получить достоверное знание.

Я направил в министерство предложение следующего содержания:

«Программа экспериментально-исследовательских работ по теме «Региональное развитие культуры российского Центра».

Значительный объем опыта работ по программированию развития культурного потенциала городов и местных систем расселения существенно расширился за счет взаимодействия с усилиями местных экспертов и представителей общественности в качестве органического элемента программы «Наследие». Опыт выявил как сильные, так и слабые стороны взаимодействия, однако недостаток времени и трудности сезона, отягощенные досадными сбоями в перечислении средств на ведение работ, не позволили проявить весь потенциал экспериментального исследования.

Академия городской среды, успешно завершив разработку весьма разнящихся программ по единому методическому подходу в Мышкине и Старице, а также индивидуальную программу по прямому договору с городом Дмитров, фиксирует достижение на локальном уровне социального согласия относительно работы с памятниками природы, истории и культуры через формирование конструктивного движения жителей к становлению гражданского общества.

Взаимодействие групп между собой при посредничестве группы методологического анализа уже дало и несомненно даст полезные материалы, что позволяет подтвердить задачу подготовки и проведения широкого квалифицированного обсуждения результатов первого этапа с участием областных комитетов и представителей ряда малых городов из различных регионов Российской Федерации.

Однако такое совещание, имея самостоятельную организующую и методическую роль, не в состоянии по своей природе обеспечить полноту практико-методической доработки успешно начатого эксперимента. Не предваряя здесь содержание и характер третьего этапа крупномасштабного исследования, необходимо уже сейчас обозначить направление поискового изучения — в действии, которое должно послужить методологическим обеспечением дальнейшей работы.

Академия городской среды предлагает Министерству культуры РФ заключить с ней договоры на выполнение следующих работ:

Экспериментальная разработка программы социально-культурного развития малого города (Гороховец Нижегородской обл. или Егорьевск Московской обл., или аналогичный город одной из близких областей), направленная на детальную отработку методики взаимодействия с местными экспертами и способов внедрения новой системы идей в местное сообщество.

В частности, речь идёт о достройке полной картины местной культурной «элиты» в ее внутренних членениях; о доработке использования детских рисунков и школьных сочинений как источника ценной информации; о технологии «замещения целого через часть» и доработке программ создания экономического базиса внебюджетной поддержки программы культурного развития; о достройке технологии ступенчатого внедрения программы и пр.

Мы были действительно готовы, но в министерстве случились кадровые перестановки, и новое начальство не усмотрело в наших предприятиях особого смысла.

Мне удалось выиграть грант по программе ТАСИС «прямая демократия», за счет чего можно было, наконец, предпринять первую попытку выхода на уровень достаточно крупного города, не теряя при этом непосредственности контакта с жителями. Во Владимире, вместе с городской архитектурной службой, мы выбрали небольшой, но важный фрагмент города — Гончары. Это древняя слободка из трех улочек, расходящихся веером от площадки неподалеку от Золотых ворот и опадающих по оврагам к Клязьме. Это классическое «неудобье», за счет чего хрущевские пятиэтажки не могли здесь выдавить малоэтажную застройку. Таких фрагментов в городе насчитывалось около трех десятков, и по договоренности с мэрией мы должны были задать некий внятный методический образец работы с ними, поскольку привычные советские схемы никак не могли тут сработать. Половина жилья была муниципальной (старейшие обитатели говорили «по-довоенному» — жактовской), половина частной. Даже не требовалось делать выписки в городских конторах — видеофильм немедленно показывал, где дома частные, а где нет, ибо мера ухоженности резко различалась. Там был КОС — комитет общественного самоуправления, однако, как обычно в России, мэрия трактовала КОС исключительно как низовую свою контору, выплачивая председателю весьма небольшое вспомоществование. Гончары приходили в упадок на глазах. Уже несколько лет не было нескольких ступеней на длинной деревянной лестнице, ведущей вниз, к вокзалу, и там ломали ноги. Практически перестали вывозить мусор. Упадок частных домов существенно сдерживался стараниями владельцев, но муниципальные дома вызывали чувство глубокого уныния.

Благодаря брюссельскому гранту, мы имели возможность заказать добротной группе владимирских социологов очень подробное исследование, которое, кстати, выявило, что, как и в Лихвине, существенную долю доходов многих домохозяйств составляли деньги, сопровождавшие детей, отправленных во Владимир родственниками из Москвы. Как водится, исследование показало, что ровно половина обитателей Гончаров мечтала о том, чтобы выбраться оттуда при первой возможности[17], тогда как вторая половина выезжать из слободки не собиралась ни в коем случае. Исследование дало ещё один, несколько неожиданный результат. Мы озаботились о том, чтобы информация о предстоящей работе была распространена заранее как можно шире: были четыре публикации в местных, читаемых газетах, было две передачи по местному ТВ. Тем не менее, выяснилось, что лишь 8 % опрошенных «что-то об этом слышали», и это лишний раз заставляет усомниться в эффективности СМИ во всем, что касается конкретностей.

Начало рабочего процесса стало весьма неожиданным новым уроком. Дело в том, что у Москвы был какой-то пустой, формальный договор о сотрудничестве с Владимиром, а по условиям гранта проект должен был получить поддержку властей. Некоторое время я сотрудничал с департаментом московской Мэрии (позднее упраздненным), так что глава его, бывший в министерском ранге, любезно согласился открыть наш семинарский марафон. Мы подъехали к дому владимирской организации союза архитекторов, и этот солидный господин, в равной степени готовый проводить кабинетное рабочее совещание или научный семинар, оказался вдруг лицом к лицу с толпой обозленных старух, которые встретили нас воплем-вопросом: «Когда нас снесут?».

Уважаемый гость смешался, пытался что-то объяснить, отчего агрессивность толпы только выросла, и тут уверенный в себе, серьёзный человек растерялся и даже несколько испугался собственной растерянности. Толпа чует страх, как хищный зверь. Вдохновение отчаяния подтолкнула меня к единственно правильному решению: громко и четко я начал рассказывать, какая большая совместная работа нам предстоит. Слово «работа» сразу же снизило накал собрания, толпа потихоньку таяла. На следующее, субботнее утро пришло восемь человек. С этого и следовало начинать.

Председателем КОСа одна из обитательниц Гончаров стала совсем недавно, и она была готова всячески нам помогать, но могла предложить только самый ненадежный путь — обойти тех, с кем была хорошо знакома. Ненадежный потому, что таким образом легко было пропустить, возможно, самых перспективных участников совместной работы — отношения между соседями сложны, и часто приятельство с кем-то могло бы заблокировать взаимодействие с другим. Памятуя опыт московского микрорайона 15-А, я избрал технику элементарной провокации. Вся стартовая группа плотной кучкой передвигалась по улочкам, фотографировала, останавливалась, обсуждала, бурно жестикулировала. Разумеется, в окнах мелькали заинтересованные лица и, наконец, самые отважные дерзали подойти, поинтересоваться, включиться. Несколько таких проходов, и число участников наших бдений стало подрастать. Разумеется, свою роль сыграли детские рисунки, любопытство приводило людей на камерные лекции наших западных друзей, и шаг за шагом мы прощупывали территорию, выявляя великое множество малых, но от этого не менее важных проблемных ситуаций. Помимо аварийной лестницы, обнаружился десяток мест, где возникали самовозрождающие[18] локальные провалы; в нескольких местах ползли в овраг заборы, сараи и дома; на пустырях, оставшихся от пары сгоревших домов, успел вырасти матерый бурьян и т. п.

Когда через несколько уикендов группа выросла до трех десятков человек, достаточно заитересованных и терпеливых, чтобы именно таким образом тратить субботний день, настало время перейти от аналитической стадии работы к проектной. Я объявил среди жителей Гончаров конкурс на лучшее проектное предложение по развитию территории с премией в триста долларов, что в 94-ом году были во Владимире серьёзные деньги. Вопреки скептикам, среди десятка предложений были вполне разумные, хотя иные нуждались в чрезмерных затратах: соорудить кооперативную теплицу на земле, которую железная дорога под шумок прирезала к своим огородам; использовать забытые подвалы под одним из зданий для организации цивилизованного склада для ларечников, обсевших центральную улицу. Самым интересным оказался проект, выдвинутый бывшим режиссером русского театра в Вильнюсе, не сумевшим зацепиться в Москве и купившим домик в Гончарах. Театр во Владимире был, и режиссер у него был, так что был лишь шанс на создание независимой студии, но студию надо кормить, и наш режиссер предложил «отбить» у областного начальства бывший Дом учителя, занятый одной из контор, создать там социальный центр Гончаров и подпитывать его за счет трактира с русской кухней[19].

Только на этой стадии работы начали проявляться самые интересные участники проектного процесса — из тех, кто достаточно долго присматривается молча, взвешивая, стоит ли делиться замыслами с другими. Среди них была молодая дама, которая купила в Гончарах участок, намереваясь построить там небольшую гостиницу, чтобы, взрослея, пятеро ее детей могли работать в семейном бизнесе. Для строительства ей нужны были заемные деньги, и она справедливо опасалась совершить ошибку выбора. Среди них был и немолодой человек, представившийся Заслуженным строителем РФСР (позже мы узнали, что он тридцать лет возводил футеровку доменных печей, а в жилом строительстве не понимал почти ничего), поделившийся своей бедой. Дом медленно сползал по склону каждую весну. Обследовав фундаменты, мы показали, где пробить отверстия и как сделать дренаж, после чего наш строитель преисполнился доверия и дал уговорить себя возглавить создание ремонтной мастерской. Дело в том, что в процессе общения мы сумели подсчитать совокупность расходов жителей Гончаров на ежегодные ремонты кровель, крылец, заборов, и показать им, что на скверную, непрофессионально сделанную работу эти небогатые люди выбрасывают значительные средства.

Теперь дело было за малым. В среднем по размеру городе круг опытных специалистов довольно узок, так что вполне естественно, что наш партнер по группе, бывший тогда заместителем главного архитектора города, был ещё и преподавателем тамошнего строительного института. Ежегодно проводятся геодезические практики у первокурсников, так что детальную съёмку интересной части города можно было сделать бесплатно. Ежегодно проводится строительная практика, следовательно, ничто не препятствует починить злосчастную лестницу, заодно реконструировав вход и сход с нее. Ежегодно выполняются курсовые проекты, так что ничто не мешает сделать темой проект жилого дома на маленьком пустыре так, чтобы новая постройка не оскорбляла глаз.

В последнем случае надлежало, однако, выполнить особую подготовительную работу. В 94-ом году люди с непривычки ещё свирепо косились на «богатеньких», так что идея появления пары новорусских домов могла натолкнуться на иррациональное и тем более яростное сопротивление. Потенциальные застройщики это знали и, хотя идея совместить офис, дом и гараж в самом центре города казалась им соблазнительной, никто не хотел рисковать. В сотне метров от нижнего конца Гончаров уже был на отшибе возведен новый частный дом, и его владелец должен был обеспечить себе удобный подъезд, для чего и отремонтировал всерьёзотрезок дороги, где раньше была непросыхающая лужа. Разъяснив это нехитрое обстоятельство на месте, мы могли теперь убедить гончаровцев, что, заполучив новых домовладельцев, они автоматически обретут нитку водопровода, которую напрасно ждали десятки лет.

Шаг за шагом мы продвигались к формированию такой программы реконструкции Гончаров, чтобы за каждым отдельным проектом просматривался заинтересованный именно в нем автор, чтобы за каждым проступала внятная организационно-финансовая схема. Гончары с их тысячей жителей оказались замечательной испытательной площадкой, и лишний раз мы могли удостовериться в том, что доля активного и дееспособного меньшинства превышает в этой случайной выборке общепринятый международный стандарт в 2,5 %. Презентация программы у мэра была немалой победой почти независимо от того, в каком объеме и в какой мере удастся осуществить проекты. Дело в том, что впервые в России вполне разработанные проекты были представлены городской администрации не учреждением и даже не внешними экспертами, наемными или бесплатными, а самими горожанами. Впервые такого рода программа была публично одобрена городской администрацией в качестве методического образца для деятельности на аналогичных территориях. Как ни странно, не суть важно то, что в стремительно менявшихся российских обстоятельствах не так уж много из персональных проектов удалось осуществить — так режиссер всё же перебрался в Москву, а один из авторов не дожил до реализации своей затеи. Каждый из участников общего процесса пережил интеллектуальное приключение, а нами был получен качественно новый опыт, благодаря которому можно было существенно перестроить наши отношения с западными коллегами с откровенно ученических на реально партнерские[20].

Успехи и разочарования

Ранее обозначенных выше событий началась специализированная ветка наших исследований, сопряженная с судьбой городов и поселков, оказавшихся теперь жертвами предыдущей эпохи централизованного планирования и сверхжесткой специализации промышленных слобод. В силу случайного стечения обстоятельств первая такая работа осуществлялась не в России, а в Украине, пытавшейся освоиться с трудным феноменом едва обретенной независимости. Еще точнее — в Крыму, в ту пору (92-ой год) погруженном в сложные переживания вокруг меры своей автономности.