Второй пол

«от яйцеклетки до женщины еще очень далеко. К яйцеклетке еще неприложимо само понятие женского пола. Гегель справедливо отмечает, что половые отношения невозможно свести к отношениям двух гамет. Таким образом, нам предстоит изучить весь женский организм в целом, Как уже говорилось, у определенного числа растений и некоторых простейших, например моллюсков, различие в специфике гамет не влечет за собой аналогичного различия особей, так как каждая из них вырабатывает одновременно и яйцеклетки и сперматозоиды. И даже когда один пол отличается от другого, между ними не существует непреодолимых границ, как между различными видами; подобно тому как гаметы формируются из первоначально недифференцированной ткани, самцы и самки представляют собой скорее две вариации на общей основе. У некоторых животных (наиболее типичный случай — bonelliidae) зародыш вначале бывает бесполым, и лишь случайные обстоятельства развития впоследствии определяют его пол. Сегодня принято считать, что в большинстве видов пол определяется строением генотипа яйца. Яйцо пчелы, размножающейся путем партеногенеза, порождает исключительно самцов; яйцо тли в тех же условиях — исключительно самок. Когда яйца оплодотворяются, примечательно, что, за исключением разве что некоторых пауков, число рождающихся особей мужского и женского пола практически одинаково. Дифференциация происходит за счет того, что один из двух типов гамет гетерогенен — у млекопитающих иметь то мужской, то женский потенциал может сперматозоид. Пока не выяснено, что именно в ходе сперматогенеза или овогенеза определяет судьбу гетерогенных гамет, во всяком случае, статистические законы Менделя достаточно хорошо объясняют их равномерное распределение. Для обоих полов оплодотворение и начало эмбрионального развития протекают одинаково; эпителиальные ткани, которые впоследствии разовьются в гонады, вначале не дифференцируются; и лишь на определенной стадии созревания начинают формироваться семенники или, еще позже, намечается яичник. Это объясняет тот факт, что между гермафродитизмом и гонохоризмом существует целый ряд промежуточных вариантов. Очень часто у одного пола появляются некоторые органы, характерные для противоположного пола: самый поразительный тому пример — случай жабы. Наблюдения показали наличие у самца атрофированного яичника, названного органом Биддера, который можно искусственно заставить производить яйца. Признаки подобного полового бипотенциала сохранились и у млекопитающих: например, uterus masculinus («мужская матка»), грудные железы у самца, а у самки канал Гартнера и клитор. Даже в видах с наиболее четко выраженным половым диморфизмом встречаются особи, одновременно являющиеся самцом и самкой, — случаи интерсексуальности достаточно многочисленны у животных и у человека; а у бабочек и ракообразных встречаются примеры гинандроморфизма, при которых мужские и женские признаки располагаются, так сказать, в мозаичном порядке. Дело в том, что плод с уже определившимся генотипом в то же время испытывает влияние среды, из которой черпает свою субстанцию: известно, что у муравьев, пчел, термитов от способа питания зависит, превратится ли личинка в полноценную самку или ее половое созревание будет заторможено, а сама она низведена до уровня работницы. Влияние в данном случае распространяется на весь организм в целом: у насекомых пол сомы определяется на очень ранней стадии и не зависит от гонад. У позвоночных регулирующим фактором в основном являются гормоны, выделяемые гонадами. Целый ряд опытов показал, что, производя изменения в эндокринной среде, удается воздействовать на формирование пола. Другие опыты по пересадке и кастрации, производимые на взрослых животных, привели к современной теории пола; у позвоночных сома самцов и самок идентична, ее можно рассматривать как нейтральный элемент; половые признаки она получает под воздействием гонады; некоторые вырабатываемые гормоны действуют как стимуляторы, другие тормозят процесс; сам половой путь по природе своей соматичен, и эмбриология показывает, что он формируется под воздействием гормонов, первоначально обладая свойствами обоих полов. В случае же если не было достигнуто гормональное равновесие и ни один из половых потенциалов в полной мере не реализовался, мы имеем дело с явлением интерсексуальности.

Когда же заканчивается процесс формирования, мужские и женские организмы, численно равные в пределах вида и прошедшие сходное развитие от идентичных основ, в сущности, представляются аналогичными. И те и другие характеризуются наличием желез, вырабатывающих гаметы, будь то яичник или семенники, а процессы сперматогенеза и овогенеза протекают, как мы уже видели, аналогично; железы эти выпускают свой секрет в канал, более или менее сложно организованный в зависимости от видовой иерархии, — у самки яйцо попадает прямо в яйцевод или же содержится прежде в клоаке или в матке; самец выпускает свое семя наружу, или же у него есть копуляторный орган, позволяющий ввести его в организм самки. Итак, структурно самцы и самки представляют собой два комплементарных типа. Чтобы уловить их своеобразие, следует рассмотреть их с точки зрения функций.

Чрезвычайно трудно дать универсальное определение понятия «самка». Определить ее как носительницу яйцеклеток, а самца — как носителя сперматозоидов совершенно недостаточно, так как отношение между организмом в целом и гонадами может сильно варьироваться. И наоборот, дифференциация гамет впрямую не затрагивает организма. Иногда, правда, считалось, что поскольку яйцеклетка больше сперматозоида, то она поглощает больше жизненных сил, но так как сперматозоидов вырабатывается несравнимо больше, затраты организма того и другого пола уравновешиваются, Еще пытались увидеть в сперматогенезе пример расточительства, а в овуляции — образец экономии; однако в этом явлении есть и своего рода бессмысленная щедрость: огромное большинство яйцеклеток никогда не будет оплодотворено. Во всяком случае, гаметы и гонады еще не дают нам полного представления о микрокосме организма. Его–то непосредственно и следует изучать.

Когда смотришь на различные уровни животного древа, бросается в глаза одна примечательная особенность: чем выше, тем более индивидуализирована жизнь. Внизу она всецело направлена на поддержание вида, наверху она проявляется через отдельные особи. У низших животных организм почти низведен до уровня воспроизводящей машины — ив этом случае существует примат яйцеклетки, а значит, самки, поскольку для чистого повторения жизни предназначена прежде всего яйцеклетка; но тогда вся она представляет собой одну сплошную брюшную полость и существование ее всецело поглощено постоянной работой по чудовищной овуляции. По сравнению с самцом она приобретает гигантские размеры; но часто члены ее остаются в рудиментарном состоянии, тело представляет собой бесформенный мешок, все органы дегенерируют ради развития яиц. В действительности, хотя самец и самка — это два отдельных организма, в данном случае их вряд ли можно рассматривать как две особи, они составляют единое целое с неразрывно связанными элементами — перед нами промежуточные случаи между гермафродитизмом и гонохоризмом. Так, у представителей семейства entoniseidae, которые паразитами живут на крабах, самка — это нечто напоминающее белесую колбаску, окруженное чешуйками–инкубаторами, скрывающими в себе тысячи яиц; среди чешуек располагаются крошечные самцы и личинки, производящие самцов им на смену. Еще более ярко выражено порабощение карликового самца в семействе edriolyni: он прикрепляется у жаберной крышки самки, не имеет собственного пищевода, и роль его сводится исключительно к воспроизводству. Но во всех этих случаях самка порабощена не меньше его; она вся во власти вида; если самец прикован к своей супруге, то и сама она тоже прикована либо к живому организму, которым как паразит питается, либо к минеральному субстрату; всю себя она расходует на производство яиц, которые оплодотворяет крошечный самец. Когда жизнь принимает более сложные формы, намечается автономия каждой особи и связь между полами ослабляется; однако у насекомых оба они еще всецело подчинены производству яиц.

Часто, как, например, у поденок, оба супруга погибают сразу после совокупления и кладки яиц; иногда, как, например, у коловраток и комаров, самец, не имеющий пищеварительного тракта, погибает после оплодотворения, тогда как самка, обладающая способностью питаться, выживает — а все потому, что образование яиц и их кладка занимают какое–то время; мать гибнет, как только будет обеспечена судьба следующего поколения. Привилегированное положение, которое имеет самка многих насекомых, объясняется тем, что оплодотворение обычно протекает очень быстро, тогда как овуляция и кладка яиц требуют долгих усилий. Огромная, раскормленная царица термитов, производящая по одному яйцу в секунду до тех пор, пока не станет бесплодной и ее безжалостно не уничтожат, такая же рабыня, как и карликовый самец, прицепившийся к ее животу и оплодотворяющий яйца по мере их выбрасывания. В матриархате, который представляют собой муравейники и ульи, самцы всем только мешают и каждый сезон их убивают. В момент брачного лета все муравьи–самцы вылетают из муравейника к самкам; если им удастся нагнать и оплодотворить самку, они сразу же, истощенные, погибают; если нет, рабочие самки не пускают их обратно — убивают на пороге или оставляют умирать с голоду. Но и оплодотворенную самку ждет печальная участь: она в одиночестве зарывается в землю и часто погибает от истощения, откладывая первые яйца; если же ей удается создать новый муравейник, она живет там двенадцать лет взаперти, беспрестанно откладывая яйца.

Работницы, являющиеся самками с атрофированными половыми признаками, живут четыре года, но жизнь их всецело посвящена выращиванию личинок. То же самое у пчел; трутень, настигающий в своем брачном лете царицу, истерзанный падает на землю; остальных трутней принимают обратно в улей, где они ведут праздное никчемное существование, — в начале зимы с ними расправляются. Но и недоразвитые рабочие пчелы покупают право на жизнь ценой непрерывной работы; царица на самом деле — тоже раба улья; она беспрестанно откладывает яйца; а когда умирает старая царица и сразу много личинок выкармливаются так, чтобы быть способными претендовать на ее место, та, что вылупится первой, приканчивает остальных в колыбели, У гигантского паука самка откладывает яйца в мешок до тех пор, пока они не созревают; она гораздо крупнее и сильнее самца и иногда пожирает его после совокупления. Те же нравы наблюдаются и у богомола, вокруг которого сложился миф о всепожирающем женском начале; яйцеклетка оскопляет сперматозоид, самка богомола убивает супруга — эти факты якобы являются прообразом женской мечты о кастрации. Но в действительности такую жестокость самка богомола проявляет в основном в неволе; на свободе, имея достаточно обильное питание, она лишь изредка решает употребить в пищу самца; если она и съедает его, то делает это, как одинокая самка муравья, съедающая несколько собственных яиц, чтобы иметь силы откладывать новые яйца и обеспечивать постоянство вида. Видеть в этом предвестие «войны полов», сталкивающей между собой особей как таковых, — сущий бред. Нельзя говорить, что у муравьев, пчел или термитов, у паука или богомола самка порабощает и пожирает самца — их обоих разными путями пожирает вид. Самка живет дольше и кажется важнее самца, но у нее нет ни малейшей самостоятельности; вся жизнь ее уходит на откладывание яиц, выведение личинок и заботу о них; все прочие ее функции полностью или частично атрофированы. В самце же, наоборот, проглядывает намек на индивидуальное существование. Часто в оплодотворении он проявляет больше инициативы, чем самка; он сам ищет ее, атакует, осязает, хватает ее и навязывает ей совокупление; иногда ему приходится сражаться с другими самцами. Сравнительно с самкой органы передвижения, осязания, хватания развиты у него лучше; многие бабочки–самки бескрылы, тогда как у их самцов есть крылья; окраска, надкрылья, лапки, щупальца у самцов развиты больше; а иногда все это богатство сопровождается никчемным блеском роскошных цветов. Если не считать мимолетного совокупления, жизнь самца бесполезна и бессмысленна. По сравнению с прилежанием рабочих пчел праздность трутней имеет заметное преимущество; но преимущество это постыдно, и часто самец жизнью расплачивается за свое ничтожество, в котором проглядывает независимость. Вид, держащий в рабстве самок, карает самца за попытку этого рабства избежать — и грубо с ним расправляется.

На более развитых ступенях развития размножение становится производством дифференцированных организмов; оно делается двуликим; обеспечивая постоянство вида, воссоздает новые особи; эта новая сторона процесса утверждается по мере того, как все более индивидуальные черты приобретает каждая отдельная особь. Поразительно, что эти два момента обеспечения постоянства и созидания нового разделяются; такое разделение, намеченное уже в момент оплодотворения яйца, содержится в комплексе явлений, связанных с произведением потомства. И вызвано оно не структурой яйцеклетки — самка, как и самец, обладает определенной автономией, и связь ее с яйцеклеткой ослабляется. Самки рыб, земноводных, птиц — это уже далеко не только брюшная полость; и чем слабее ощущается связь матери с яйцом, чем менее всепоглощающим становится процесс изгнания плода, тем больше неопределенности наблюдается в отношениях родителей и их потомства. Случается, что заботы о новых ростках жизни берет на себя отец — так часто бывает у рыб. Вода является вполне подходящей средой для того, чтобы переносить яйцеклетки и сперму и обеспечивать их встречу; в водной среде оплодотворение почти всегда наружное; рыбы не совокупляются — самое большее они могут потереться друг о друга, чтобы друг друга стимулировать. Мать выпускает яйцеклетки, отец — семя — роль их одинакова. Признавать яйца своими у матери оснований не больше, чем у отца. В некоторых видах родители бросают свои яйца, и те развиваются без посторонней помощи; иногда мать заранее готовит им гнездо; иногда, бывает, она заботится о них после оплодотворения; но очень часто ими занимается отец: сразу же после оплодотворения он подальше отгоняет самку, которая норовит их съесть, и рьяно защищает от всякого, кто к ним приблизится; есть и такие, что строят гнездо–убежище, выпуская пузырьки воздуха, покрытые изолирующим веществом; а бывает, что они вынашивают яйца во рту или, как морской конек, в складках живота. Аналогичные явления наблюдаются у земноводных: настоящего совокупления они не знают; самец обвивает самку и своими объятиями стимулирует кладку яиц: по мере того как яйца изгоняются из клоаки, он изгоняет семя. Очень часто — в частности, у жаб, известных под названием жаб–повитух, — отец наматывает себе на лапы цепочки яиц, переносит их за собой и обеспечивает выведение потомства. У птиц образование яйца внутри организма самки происходит довольно медленно, яйцо бывает относительно крупное и изгоняется достаточно тяжело; с матерью у него связь гораздо более тесная, чем с отцом, оплодотворившим его во время быстрого совокупления. Обычно самка высиживает яйцо, потом заботится о птенцах, отец же принимает участие в строительстве гнезда, в защите и питании птенцов; в редких случаях — например, у воробылных — он и высиживает яйца, и выращивает птенцов. Зоб самца и самки голубя выделяет нечто вроде молока, которым они кормят птенцов. Примечательно, что во всех случаях, когда отец играет роль кормильца, на весь период заботы о потомстве сперматогенез прекращается; занятый поддержанием жизни, он не испытывает потребности порождать ее новые формы.

Наиболее сложные формы и наиболее конкретное индивидуальное выражение жизнь получает у млекопитающих. И тогда разрыв между двумя жизненно важными моментами — поддержания и сотворения — окончательно закрепляется в разделении полов. В этом классе животных — если брать только позвоночных — мать поддерживает со своим потомством самую тесную связь, а отец более чем где–либо устраняется от этих забот; весь организм самки приспособлен к нуждам материнства и регулируется ими, тогда как половая инициатива достается в удел самцу. Самка — это жертва вида. На протяжении одного или двух сезонов, в зависимости от вида, вся жизнь ее определяется половым циклом — циклом астральным, продолжительность которого, как и периодичность, варьируется от вида к виду; цикл этот распадается на две фазы: во время первой фазы созревают яйцеклетки (в разном для каждого вида количестве), а в матке идет процесс подготовки к имплантации; во время второй фазы происходит омертвение жировых клеток, приводящее к изгнанию из организма получившегося таким образом вещества в виде белых выделений. Эструс соответствует периоду течки; но течка у самки носит пассивный характер; она готова принять самца, она ждет его; бывает даже у млекопитающих — как и у некоторых птиц, — что она домогается его; но это ограничивается призывными криками, демонстрацией себя и своего желания — навязать совокупление она неспособна. В конечном счете решение зависит от него. Мы видели, что даже у насекомых, где самка, полностью принося себя в жертву виду, обеспечивает себе большие преимущества, оплодотворение обычно исходит от самца; у рыб он часто побуждает самку к метанию икры своим присутствием или прикосновением; у земноводных выполняет функцию стимулятора. У птиц же и млекопитающих он просто навязывает себя самке; часто она терпит его равнодушно, а то и сопротивляется. Но даже если она провоцирует и соглашается, все равно берет он — а она бывает взята. Часто это слово очень точно выражает суть явления: может быть, оттого, что у самца есть соответствующие органы, может быть, оттого, что он сильнее, он хватает самку и не дает ей двигаться; он же и совершает активные движения при совокуплении; у многих насекомых, у птиц и млекопитающих он проникает в нее. Она предстает как внутренняя цельность, над которой совершается насилие. Насилие это — не над видом, ибо вид сохраняет свое постоянство, лишь постоянно воспроизводя себя, он умер бы, если бы яйцеклетки и сперматозоиды не встретились. Однако, призванная оберегать яйцо, самка скрывает его в себе, и ее тело, служащее укрытием для яйцеклетки, изолирует ее также и от оплодотворяющего воздействия самца.

Таким образом, тело это представляет собой сопротивление, которое необходимо сломить, а проникая в него, самец реализует себя как активную силу. Его доминирующее положение выражается в самой позе совокупления: почти у всех животных самец располагается над самкой. Орган, используемый при этом, разумеется, материален, но здесь он представляется как нечто неодушевленное — это инструмент; тогда как женский орган в этой операции выступает как инертное принимающее устройство. Самец изливает туда семя — самка принимает его. Таким образом, хотя роль самки в произведении потомства фундаментально активна, она терпит совокупление, которое отчуждает ее от самое себя через проникновение и внутреннее оплодотворение. Хотя она и испытывает половое влечение как индивидуальную потребность, поскольку во время течки ей случается самой искать самца, половое приключение она переживает в данный конкретный момент как факт внутренней жизни, а не как связь с миром и другими. А фундаментальное различие между самцом и самкой млекопитающих заключается в том, что сперматозоид, через который жизнь самца трансцендирует в другое существо, отделяется от его тела и в то же самое мгновение становится ему чужим; таким образом, в тот момент, когда он выходит за пределы своей индивидуальности, он снова в ней замыкается. Яйцеклетка же, напротив, начинает отделяться от самки, когда, созрев, освобождается из фолликула и попадает в яйцевод; но при попадании в нее чуждой гаметы она обосновывается в матке — претерпев насилие, самка переживает отчуждение от самой себя. Она носит плод в своем чреве до определенной стадии созревания, различной для каждого вида, — морские свинки рождаются почти взрослыми, а щенки — близкими к зародышевому состоянию. На протяжении всего периода беременности в самке живет другое существо, питающееся ее субстанцией, а значит, она одновременно является и не является самой собой. После родов она кормит новорожденного молоком из своих сосков. Получается, что даже непонятно, когда его можно считать чем–то автономным — в момент оплодотворения, рождения или отнятия от груди, Примечательно, что, чем больше самка проявляется как отдельная особь, тем более властно заявляет о себе живая преемственность, невзирая ни на какую индивидуализацию; рыбы и птицы, изгоняющие девственные яйцеклетки или оплодотворенные яйца, находятся в меньшей зависимости от своего потомства, чем самка млекопитающих. После рождения детенышей последняя вновь обретает самостоятельность — и тогда между нею и ними устанавливается дистанция; и именно с момента их отделения она посвящает себя им; занимаясь ими, она проявляет инициативу и изобретательность, сражается, защищая их от других животных, и даже становится агрессивной. Но обычно она не стремится утвердить свою индивидуальность; она не противопоставляет себя самцам или другим самкам; у нее почти нет боевого инстинкта1; вопреки утверждениям Дарвина, ныне признанным ложными, она, не особенно выбирая, соглашается на любого самца. И дело не в том, что она не обладает индивидуальными особенностями, — напротив, в периоды, свободные от бремени материнства, она порой может сравняться с самцом; кобыла бегает так же быстро, как жеребец, у охотничьей суки такой же нюх, как и у кобеля; самки обезьяны при тестировании оказываются такими же умными, как и самцы. Просто эта индивидуальность не нуждается в самоутверждении — самка отрекается от нее для пользы вида, который требует этого отречения.

У самца судьба совершенно иная; мы только что видели, что даже в самом выходе за пределы своего «я» он отделяется и утверждается в себе самом. Черта эта постоянна от насекомых до высших животных. Даже рыбы и китообразные, живущие косяками, безвольно слившись с коллективом, вырываются из него в брачный период; они уединяются и становятся агрессивными по отношению к другим самцам. Если у самки пол проявляется непосредственно, то у самца он носит опосредованный характер; между желанием и его утолением существует дистанция, которую он активно заполняет; он двигается, ищет самку, трогает, ласкает, удерживает ее и, наконец, в нее проникает; органы, отвечающие за быстроту реакции, передвижение и хватание, у него часто развиты лучше. Примечательно, что живой импульс, вызывающий в нем умножение сперматозоидов, выражается также в появлении яркого оперения, блестящей чешуи, рогов, гривы, в пении и возбужденном поведении. Сейчас уже не считается, что «свадебный наряд», в который он облачается в брачный период, или повадки обольстителя имеют перед собой какую–либо селекционную цель — они являются проявлением жизненной мощи, которая обильно и пышно расцветает в нем в этот период. Такая жизненная щедрость, активность в преддверии совокупления и утверждение своего превосходства и власти в самом акте — вот составляющие, на основе которых личность полагает себя как таковую в момент выхода за пределы своего «я», И в этом смысле прав Гегель, увидевший в самце элемент субъективный и считавший самку пленницей вида. Субъективность и разделение сразу означают конфликт. Агрессивность — это один из признаков самца в брачный период; ее нельзя объяснить соревнованием, поскольку число самок практически равно числу самцов; скорее соревнование объясняется этой воинственностью. Можно подумать, что, 1 Некоторые куры спорят из–за лучших мест в курятнике и с помощью клюва устанавливают в своих рядах иерархию. Бывают также коровы, которые в отсутствие самцов силой завоевывают себе место во главе стада.

перед тем как породить потомство, самец, требующий, чтобы акт продления вида был его собственным актом, отстаивает в борьбе с себе подобными истинность своей индивидуальности. Вид пребывает в самке и поглощает значительную часть ее индивидуальной жизни; самец же, наоборот, вовлекает в свою индивидуальную жизнь специфические жизненные силы. Разумеется, и он подвластен законам, превосходящим его самого, в нем происходит сперматогенез, периодически наступает период гона; но в этих процессах организм в целом задействован гораздо меньше, чем в эстральном цикле; производство сперматозоидов не требует никаких усилий, как, впрочем, и овогенез в чистом виде, а вот развитие яйца и превращение его во взрослое животное является для самки изнурительным трудом. Совокупление представляет собой быструю операцию, не снижающую жизненной силы самца. Он почти совсем не проявляет отцовского инстинкта. Очень часто он покидает самку после совокупления. Когда же он остается возле нее как глава семейной группы (моногамной семьи, гарема или стада), то играет роль покровителя и кормильца по отношению к коллективу в целом и редко интересуется непосредственно детенышами. В этих благоприятных для расцвета индивидуальной жизни видах стремление самца к самостоятельности — которое у низших животных стоит ему жизни — увенчивается успехом. Он обычно больше, крепче, быстрее, отважнее самки; ведет более независимый образ жизни, больше волен выбирать себе занятия, в нем больше победительности, больше властности — в обществах животного мира повелевает всегда он.

В природе ничто не бывает ясно до конца: два типа, самец и самка, не всегда четко различаются; иногда между ними наблюдается диморфизм — в окраске, расположении пятен и крапинок, — который кажется совершенно случайным; а бывает, что они неразличимы и различие в их функциях так же незначительно, как — мы уже видели — у рыб. Однако в целом и в особенности на высших уровнях животного древа два пола представляют собой два разных аспекта жизни вида. Они противопоставляются друг другу не как активность и пассивность, как неоднократно утверждалось; мало того что активно ядро яйцеклетки, развитие зародыша также является живым, а не механическим процессом. Было бы слишком просто противопоставить их как изменчивость и постоянство: сперматозоид созидает, лишь поскольку его жизнеспособность поддерживается в яйце; яйцеклетка не может поддерживать свое существование, не превосходя самое себя, иначе она регрессирует и дегенерирует. Однако справедливо, что в этих равно активных операциях — поддержания и созидания — синтез становления совершается по–разному. Поддерживать — значит отрицать дисперсность времени и в потоке мгновений утверждать непрерывность; созидать — значит выявить во временном единстве отдельное, неделимое настоящее; и справедливо также, что в самке прежде всего стремится к реализации непрерывность жизни, а не разделение на составные части (сепарация); тогда как любая новая, индивидуализированная сила выделяется из целого по инициативе самца, то есть ему дозволено утверждать себя в своей автономности; эту специфическую энергию он привносит в свою жизнь. Индивидуальность самки, напротив, оспаривается интересами вида; она оказывается во власти посторонних сил — то есть отчуждена. И поэтому, когда индивидуальность организмов становится более ярко выраженной, противоположность полов не сглаживается, а наоборот. Самец находит все больше и больше путей для применения сил, которые оказываются в его распоряжении; самка все больше и больше чувствует свою порабощенность; заложенный в ней конфликт между собственными интересами и интересами продолжения рода обостряется. У коров и лошадей роды гораздо болезненнее и опаснее, чем у мышей и кроликов. Женщина — самая индивидуализированная из самок — является также и наиболее уязвимой, драматичнее других переживает свою участь и наиболее кардинально отличается от своего самца.

У людей, как и в большинстве видов, представителей каждого пола рождается примерно поровну (100 девочек на 104 мальчика); развитие зародышей происходит аналогично; правда, у зародышей женского пола первичный эпителий дольше остается нейтральным; из этого следует, что он дольше испытывает влияние гормональной среды и что направление его развития чаще может быть изменено; предполагается, что большая часть гермафродитов имела женский генотип и маскулинизировалась впоследствии — создается впечатление, что организм мужского пола сразу определяется как таковой, тогда как зародыш женского пола колеблется, прежде чем принять свой пол; но об этих первых проявлениях жизни плода пока еще слишком мало известно, чтобы можно было делать какие–то выводы. Когда складывается система половых органов, оказывается, что у обоих полов она аналогична; и те и другие гормоны принадлежат к одной и той же химической группе — группе стероидов — и являются в конечном счете продуктом холестерина; от них зависит дифференциация вторичных половых признаков. Ни их формула, ни особенности анатомического строения не определяют самку человека как таковую. Лишь функциональное развитие отличает ее от самца. Мужчина развивается сравнительно просто. С рождения до половой зрелости он более или менее равномерно растет; к пятнадцати–шестнадцати годам начинается сперматогенез, который непрерывно продолжается до старости; его наступление сопровождается выработкой гормонов, определяющих мужскую конституцию сомы. С этого момента мужчина живет половой жизнью, которая, как правило, составляет часть его индивидуального существования: в желании и совокуплении его выход за пределы своего «я» к виду совпадает с субъективным моментом трансценденции — он есть тело. У женщины все гораздо сложнее. Уже на стадии зародыша окончательно определяется запас ооцитов; в яичнике содержится около пятидесяти тысяч заключенных в фолликулы яйцеклеток, из которых примерно четыреста достигнут зрелости; вид берет власть над женщиной с момента ее рождения и сразу пытается утвердиться; при появлении на свет женщина переживает нечто вроде первого полового созревания; ооциты внезапно начинают расти; потом яичник сокращается примерно на одну пятую — как будто ребенку дают передышку. В то время как женский организм развивается, система половых органов остается почти без изменений — некоторые фолликулы раздуваются, но зрелости не достигают, Рост девочки аналогичен росту мальчика: в одном и том же возрасте она часто бывает выше и весит больше, чем он. Но в момент наступления половой зрелости вид снова вступает в свои права: под влиянием выделений яичника увеличивается число фолликулов, начавших расти, яичник наливается кровью и увеличивается в объеме, одна яйцеклетка достигает зрелости, и начинается менструальный цикл; система половых органов приобретает окончательные размеры и форму. Сома становится женской, устанавливается эндокринное равновесие. Примечательно, что это событие имеет характер кризиса; тело женщины сопротивляется, прежде чем дать виду обосноваться в нем; борьба ослабляет ее, подвергает опасности.

До наступления половой зрелости мальчиков и девочек умирает примерно одинаково; от четырнадцати до восемнадцати лет умирает 128 девочек на 100 мальчиков, а с восемнадцати до двадцати двух — 105 девочек на 100 мальчиков. Именно в этот момент часто появляются анемия, туберкулез, сколиоз, остеомиелит и пр. У одних субъектов половая зрелость наступает намного раньше нормального срока — в четыре–пять лет. У других, наоборот, никак не может начаться — тогда субъект инфантилен, страдает аменореей или дисменореей. У некоторых женщин наблюдаются признаки вирилизма: излишние выделения коры надпочечников сообщают им мужские вторичные половые признаки. Эти аномалии абсолютно не означают победу индивида над тиранией рода — ее никак нельзя избежать, ибо, порабощая индивидуальную жизнь, она в то же время ее питает. Этот дуализм выражается на уровне функций яичника; у женщины жизненная сила коренится в яичнике, как у мужчины — в семенниках; в обоих случаях оскопленный индивид не просто бесплоден — он регрессирует и дегенерирует. Несформированный, плохо сформированный организм ощущает себя обездоленным и выведенным из равновесия; он живет полноценной жизнью лишь при условии полного функционирования половой системы; и в то же время многие явления полового цикла не представляют никакой пользы для индивидуальной жизни субъекта и даже подвергают его опасности.

Молочные железы, которые развиваются в момент полового созревания, не играют никакой роли в индивидуальной организации женского организма: в любой момент жизни их можно ампутировать. Многие выделения яичника имеют своей единственной целью созревание яйцеклетки и приспособление матки к ее нуждам: для организма в целом они скорее являются не регулирующим, а нарушающим равновесие фактором; женщина больше приспособлена к нуждам яйцеклетки, чем к своим собственным. От наступления половой зрелости до климакса женщина представляет собой арену событий, разворачивающихся внутри ее, но к ней лично отношения не имеющих. Англосаксы зовут менструацию the curse — «проклятие»; и действительно, менструальный цикл не преследует никакой индивидуальной цели. Во времена Аристотеля считалось, что каждый месяц уходит та кровь, что в случае оплодотворения составила бы кровь и плоть младенца; истинность этой старой теории заключается в том, что организм женщины беспрестанно трудится над намечающейся беременностью.

У других млекопитающих астральный цикл длится всего лишь один сезон; он не сопровождается кровянистыми выделениями — только у высших обезьян он повторяется ежемесячно и несет с собой боль и кровь ^ В течение примерно четырнадцати дней один из граафовых пузырьков, заключающий в себе яйцеклетку, увеличивается в объеме и созревает, тогда как яичник секретирует гормон, образующийся на уровне фолликулов и называемый фолликулином, На четырнадцатый день происходит овуляция: стенки фолликула разрываются (что иногда сопровождается легким кровоизлиянием), яйцо попадает в трубы, в то время как лопнувший фолликул развивается в желтое тело. Тогда начинается вторая, или лютеиническая, фаза, характеризующаяся секрецией гормона прогестерона, воздействующего на матку. Матка видоизменяется: капилляры стенки наливаются кровью, сама стенка матки сморщивается, собирается в складки, образуя нечто вроде кружев; так в матке создается колыбель, готовящаяся принять оплодотворенное яйцо. Поскольку эти клеточные превращения носят необратимый характер, в случае если оплодотворения не происходит, все эти образования не рассасываются — возможно, у других млекопитающих ненужные остатки выводятся через лимфатические сосуды. У женщины же, когда рушатся эндометральные (то есть на слизистой оболочке стенки матки) кружева, происходит отслоение слизистой оболочки, лопаются капилляры и масса крови просачивается наружу. Затем, пока дегенерирует желтое тело, слизистая оболочка восстанавливается, и начинается новая фолликулярная фаза. Этот сложный процесс, еще достаточно таинственный в некоторых тонкостях, приводит в движение весь организм, ибо сопровождается секрецией гормонов, которые воздействуют на щитовидную железу и гипофиз, на центральную и вегетативную нервную систему, а следовательно, на все внутренние органы.

Почти все женщины — более 85 процентов —-испытывают в этот период недомогание. Перед началом кровянистых выделений артериальное давление повышается, затем падает; частота пульса и нередко температура повышаются — известны случаи появления жара; низ живота начинает болеть; наблюдается тенденция к запору, а потом к расстройству желудка; бывает также увеличение печени, задержка мочи, альбуминурия. У многих возникает гиперемия слизистой оболочки (болезнь горла), у некоторых — нарушение слуха и зрения; потовыделение увеличивается и в начале месячных сопровождается специфическим запахом, который может оказаться очень сильным и сохраняться до конца менструации. Основной обмен веществ увеличивается. Число красных телец сокращается; в то же время кровь переносит вещества, обычно содержащиеся в тканях, в частности соли кальция; наличие этих солей воздействует на яичник и на щитовидную железу, которая гипертрофируется, на гипофиз, управляющий изменением слизистой оболочки стенки матки, деятельность которого активизируется; такая нестабильность желез приводит к сильной нервной возбудимости — затронута центральная нервная система, часто бывают головные боли, реакция вегетативной нервной системы возрастает; наблюдается снижение автоматического контроля со стороны центральной нервной системы, таким образом, высвобождаются рефлексы и конвульсивные комплексы, что выражается в сильных перепадах настроения — женщина более возбудима, более нервна и раздражительна, чем обычно, у нее могут случаться серьезные психические расстройства, В этот период она особенно мучительно ощущает свое тело как нечто непроницаемое и отчужденное; оно становится добычей посторонней жизни, которая каждый месяц упрямо снова и снова строит в нем свою колыбель; каждый месяц подготавливается рождение ребенка, и каждый месяц вместе с красными кружевами происходит его выкидыш; женщина, как и мужчина, есть тело1, но тело ее — это нечто другое, чем она сама.

Известно женщине и более глубокое отчуждение, когда оплодотворенное яйцо опускается в матку и там развивается. Конечно, беременность — это нормальное явление, которое, протекая в условиях

1 «Итак, я — это мое тело, во всяком случае в меру моего опыта, и наоборот, мое тело — это нечто вроде естественного субъекта, предварительного наброска моего существа в целом» [M e p л о–П о н т и. Феноменология восприятия).

нормального здоровья и питания, не приносит вреда матери; между нею и плодом даже устанавливается благотворное для нее взаимодействие. И все же вопреки оптимистической теории, явно имеющей социальную направленность, беременность представляет собой изнурительный труд, не приносит женщине никакой индивидуальной пользы1, а, напротив, требует тяжелых жертв. В первые месяцы она часто сопровождается отсутствием аппетита и рвотой, чего не бывает ни у одной другой самки и что выражает бунт организма против овладевающего им рода; уменьшается содержание в организме фосфора, кальция, железа, причем последний дефицит впоследствии трудно восполнить; сверхактивный обмен веществ действует на эндокринную систему; нервная система находится в состоянии повышенной возбудимости; что касается крови, ее удельный вес уменьшается, возникает анемия, кровь становится похожа на «кровь недоедающих, истощенных, претерпевших неоднократные кровопускания, выздоравливающих после болезни»2.

Единственное, на что может надеяться здоровая и хорошо питающаяся женщина, — это без особого труда восполнить после родов все эти затраты. Но часто во время беременности возникают серьезные осложнения или по меньшей мере опасные нарушения; и если женщина недостаточно сильна или не очень тщательно следит за гигиеной, материнство может преждевременно деформировать ее и состарить — известно, как часто это бывает в деревнях. Сами роды болезненны — и опасны, В этот кризисный момент особенно отчетливо видно, что тело не всегда удовлетворяет и род и индивид вместе; случается, что ребенок умирает, или при появлении на свет убивает свою мать, или его рождение влечет за собой хронические заболевания. Кормление грудью также представляет собой изнурительный труд; целый ряд факторов, главный из которых, вероятно, появление нового гормона — прогестерона, вызывает выделение молока в молочных железах; прилив молока бывает болезненным и часто сопровождается жаром, кормящая женщина вскармливает новорожденного за счет своих собственных жизненных сил. Конфликт род—индивид, который при родах часто принимает драматические формы, делает женское тело хрупким и уязвимым. Часто случается слышать, что у женщин «боли в животе»; и действительно, она заключает в себе враждебный элемент — ее изнутри подтачивает род. Многие женские болезни происходят не от заражения извне, а от внутренних нарушений -— так, ложный метрит является реакцией слизистой оболочки стенки матки на чрезмерное возбуждение яичника; если желтое тело не рассосется после менструации, а останется в организме, это приведет к сальпингиту, эндометриту и т. д.

Освобождается из–под власти рода женщина также через тяжелый кризис; между сорока пятью и пятьюдесятью годами протекает процесс климакса, обратный процессу полового созревания. Деятельность яичника сокращается, а то и совсем прекращается — и это прекращение влечет за собой снижение жизненной активности организма. Предполагается, что железы внутренней секреции — щитовидная железа и гипофиз — стараются восполнить недостаточность яичника; и таким образом, рядом с климактерической депрессией наблюдаются явления резкого скачка: климактерические приливы, приступы гипертонии, повышенная нервозность; иногда отмечается обострение полового инстинкта. У некоторых женщин при этом происходит ожирение тканей, другие становятся мужеподобны. У многих восстанавливается эндокринное равновесие. И тогда женщина оказывается избавленной от тяжких обязанностей самки; ее нельзя сравнивать с евнухом, ибо ее жизненная сила остается неприкосновенной; в то же время она больше не является добычей превосходящих ее сил — она совпадает сама с собой. Иногда говорили, что пожилые женщины образуют «третий пол»; и действительно, они не самцы, но уже и не самки; и часто эта физиологическая автономия выражается в здоровье, равновесии и бодрости, которых у них раньше не было.

На чисто половые отличия у женщины накладываются особенности, прямо или косвенно из них вытекающие, — это гормональные воздействия, определяющие ее сому. В среднем она ниже мужчины ростом, меньше весит, у нее более хрупкий скелет, таз шире, приспособлен к функциям беременности и родов; в соединительных тканях накапливается жир, что делает формы более округлыми, чем у мужчины; общий вид — морфология, кожа, волосяной покров и т. д. — совершенно различен у двух полов. Женщина обладает гораздо меньшей, чем мужчина, мускульной силой — равной примерно двум третям мужской силы; ее дыхательные способности развиты слабее; легкие, трахея и гортань меньше по объему; различием в размерах гортани объясняется и различие голоса. Удельный вес крови у женщин меньше: соответственно, ниже фиксация гемоглобина, а значит, они физически менее крепки, больше предрасположены к анемии. Пульс у них чаще, сосудистая система менее стабильна; они легче краснеют. Поразительно, насколько нестабильность свойственна женскому организму в целом; у мужчины же, помимо всего прочего, наблюдается и стабильный метаболизм кальция; при том что женщина фиксирует гораздо меньше известковых солей, она еще и расходует их при месячных и во время беременности; похоже, что яйцеклетки оказывают на кальций разрушающее действие; эта нестабильность влечет за собой нарушение функций яичника и щитовидной железы, которая у женщины развита больше, чем у мужчины, а нерегулярность эндокринных выделений воздействует на вегетативную нервную систему; и нервный мышечный контроль осуществляется не в полной мере. Этот недостаток стабильности и контроля влечет за собой эмоциональную возбудимость, напрямую связанную с сосудистыми колебаниями; сердцебиением, покраснением и др., — и отсюда конвульсивные реакции: слезы, приступы смеха, истерики.

Итак, мы видим, что многие из этих черт опять же проистекают из подчиненности женщины роду. Самый поразительный вывод из проведенного исследования заключается в следующем; из всех самок млекопитающих она переживает самое глубокое отчуждение и наиболее неистово ему сопротивляется; ни у одной самки нет столь настойчивого подчинения всего организма функции воспроизводства, ни у одной это порабощение не принимается с таким трудом; кризис полового созревания и климакса, ежемесячное «проклятие», долгая и часто тяжелая беременность, болезненные, а иногда и опасные роды, болезни, осложнения — все это свойственно самке человека. Можно подумать, что судьба ее тем тяжелее, чем больше она ей противится, утверждая себя как индивид. Если сравнить ее с мужчиной, становятся очевидными несравненные преимущества положения последнего; его половая жизнь не противоречит личному существованию; она протекает равномерно, без кризисов и обычно без осложнений. В среднем женщина живет столько же, сколько мужчина; но она гораздо чаще болеет и в течение многих периодов не принадлежит себе.

Эти биологические данные чрезвычайно важны: в истории женщины они играют первостепенную роль и являются наиболее существенным элементом ее ситуации — во всех наших дальнейших рассуждениях нам не раз придется к ним обращаться. Ибо тело — это инструмент, с помощью которого мы подступаем к миру, а мир представляется совершенно по–разному в зависимости от способа его постижения. Поэтому мы так долго занимались исследованием этих данных; в них — один из ключей, помогающих понять женщину. Но мы отрицаем мысль, что они будто бы раз и навсегда определяют ее судьбу. Для установления иерархии полов этих данных недостаточно; они не объясняют, почему женщина — Другой; они не обрекают ее навсегда оставаться в подчиненном положении.

Нередко случалось слышать, будто одной физиологии достаточно, чтобы ответить на вопросы, одинаковы ли у обоих полов шансы на успешную самореализацию и какой пол играет в жизни рода более важную роль. Однако постановка первой проблемы неодинакова в случае женщины и других самок, ибо животные представляют собой полностью сложившиеся виды, которым можно дать статичные описания: достаточно обработать данные наблюдений, чтобы установить, уступает кобыла в скорости жеребцу или нет, лучше справляются шимпанзе–самцы с интеллектуальными тестами, чем их подруги, или хуже; человечество же постоянно находится в состоянии становления. Некоторые ученые–материалисты попробовали подойти к проблеме без учета динамики: проникнувшись теорией психофизиологического параллелизма, они попытались установить математические соотношения между мужским и женским организмами — и вообразили, что результаты этих измерений непосредственно выражают их функциональные способности.

Для примера приведу одну из праздных дискуссий, порожденных этим методом. Поскольку предполагалось, что мозг каким–то таинственным способом вырабатывает мысль, казалось очень важным решить, весит ли мозг женщины меньше мужского или столько же. Выяснилось, что в среднем первый весит 1220 граммов, а второй — 1360, причем вес женского мозга колеблется от 1000 до 1500 граммов, а вес мужского — от 1150 до 1700. Но абсолютный вес не показатель — было решено исходить из веса относительного. Выяснилось, что он составляет 1/48,4 у мужчины и 1/44,2 у женщины. Казалось бы, преимущество за ней. Нет, требуется еще одна поправка: в подобных сравнениях преимущество всегда на стороне меньшего по размерам организма; чтобы по всем правилам абстрагироваться от тела, сравнивая две группы индивидов, следует разделить вес мозга на вес тела в степени 0,56, в случае если они принадлежат к одному виду. Мужчина и женщина при этом рассматриваются как два разных типа. Все это приводит к следующим результатам;

Получается примерное равенство. Но интерес к этим ученым дебатам был в значительной степени утрачен оттого, что никакой связи между весом мозга и умственным развитием установить не удалось. Точно так же не удается дать психическую интерпретацию химическим формулам, определяющим мужские и женские гормоны. Мы же категорически отрицаем идею психофизиологического параллелизма; это доктрина, основы которой были давно и окончательно подорваны. Я останавливаюсь на ней лишь потому, что, будучи философски и научно опровергнутой, она все же продолжает не давать покоя многим умам — впрочем, в иных умах сохраняются и более древние пережитки. Мы также отрицаем любую систему координат, подразумевающую существование природной иерархии ценностей, например эволюционной иерархии; совершенно бессмысленно задаваться вопросом, является ли женское тело более инфантильным, чем мужское, или нет, больше или меньше оно приближается к. телу высших приматов и т. д. Все эти рассуждения, в которых весьма туманный натурализм перемешан с еще более туманными этикой и эстетикой, — чистейшее словоблудие. Сравнивать самку и самца человека можно лишь в личностной перспективе. Но человек определяется не как изначально данное существо, а как существо, которое само себя делает тем, что оно есть. Как справедливо заметил Мерло–Понти, человек — это не природный вид, это историческая идея. Женщина — это не застывшая реальность, а становление; и только в становлении следует сопоставлять ее с мужчиной, то есть следует определить ее возможности; огромное количество дебатов теряют смысл из–за желания свести женщину к тому, чем она была, или к тому, что она есть сегодня, в то время как речь идет о ее способностях; не подлежит сомнению, что способности проявляются со всей очевидностью, только когда они реализованы, — но не подлежит сомнению также и то, что, рассматривая существо, суть которого есть трансценденция и выход за пределы своего «я», никогда нельзя подводить черту.

В то же время, скажут мне, в принятой мною перспективе — перспективе Хайдеггера, Сартра, Мерло–Понти, — если тело не является вещью, оно является ситуацией: оно предопределяет наш подступ к миру и задает направленность нашим проектам. Женщина слабее мужчины; она обладает меньшей мускульной силой, меньшим количеством красных кровяных телец, меньшими дыхательными способностями; она медленнее бегает, поднимает меньший вес, и нет практически ни одного вида спорта, в котором она могла бы соревноваться с мужчиной; не может она и выдержать с ним борьбу. К этой слабости надо еще прибавить нестабильность, недостаточность контроля и уязвимость, о которых мы уже говорили, — все это факты. Таким образом, ее подход к миру оказывается более ограниченным; в ее проектах меньше твердости и настойчивости, да и осуществлять их она менее способна. Получается, что ее индивидуальная жизнь не столь богата, как у мужчины.

По правде говоря, отрицать эти факты невозможно — но их смысл определяется множеством факторов. Как только мы соглашаемся рассматривать личностную перспективу, в которой тело определяется исходя из понятия существования, биология становится абстрактной наукой, Стоит какому–либо физиологическому качеству (меньшая мускульная сила) приобрести определенное значение, как это значение сразу же оказывается зависящим от всего контекста; слабость обнаруживает себя как таковая лишь в свете поставленных перед собой человеком целей, имеющихся в его распоряжении инструментов и установленных им над собой законов. Если бы он не хотел постигать мир, сама идея подступа к нему не имела бы смысла; когда же для этого постижения не требуется применения всей полноты телесной силы, в пределах границы используемого минимума различия стираются. Там, где нравы воспрещают насилие, господство не может быть основанным на мускульной энергии — чтобы конкретно определить понятие «слабость», нужны экзистенциальные, экономические и моральные обоснования. Как–то человеческий род был назван словом «антифизис»; оно не совсем точно, ибо человек не может опровергнуть данность, но он определяет данность как истинную в зависимости от того, каким образом он ее на себя принимает; природа реальна для него лишь в той мере, в какой он воспроизводит ее в своем действии, — не составляет исключения и его собственная природа. Абстрактно определить, насколько тяжело для женщины бремя детородной функции, столь же невозможно, как невозможно определить суть ее подхода к миру. У животных отношение материнства к индивидуальной жизни естественно регулируется циклом течек и сменой времен года — у женщины же оно неопределенно и может быть установлено только обществом. В зависимости от того, требует ли общество большей или меньшей рождаемости, в зависимости от гигиенических условий, в которых протекают беременность и роды, порабощение женщины родом бывает более или менее полным. Итак, если мы можем сказать, что у высших животных индивидуальное существование самца утверждает себя с большей настойчивостью, чем существование самки, то у человека его индивидуальные «возможности» зависят от экономического и социального положения.

Кстати говоря, далеко не всегда индивидуальные привилегии самца обеспечивают ему господствующее положение внутри рода; через материнство самка отвоевывает себе некоторую автономию. Иногда самец навязывает свое господство: так, например, получается в случае обезьян, изученных Цукерманом; но часто определенный образ жизни ведут сообща оба супруга; лев на равных разделяет с львицей заботы о жилище. Здесь опять же случай человека не сводим ни к какому другому виду; люди в первую очередь определяются не как индивиды; мужчины и женщины никогда не сталкивались друг с другом один на один; пара изначально является особым mitsein; сама по себе она представляет собой постоянный или переходный элемент более многочисленного коллектива; так кто же — мужчина или женщина — в рамках этих общественных образований более необходим роду? На уровне гамет, на уровне биологических функций зачатия и беременности, мужское начало созидает, чтобы поддерживать, женское — поддерживает, чтобы созидать. Что же происходит с этим разделением в общественной жизни? Для видов, живущих на других организмах или на субстратах, для тех, которым природа дает корм без труда и в изобилии, роль самца ограничивается оплодотворением; когда же надо искать, охотиться, бороться, чтобы обеспечить детенышей необходимым питанием, самец часто помогает в уходе за ними; помощь эта становится совершенно необходимой в тех видах, где дети еще долго после отрыва от материнской груди неспособны позаботиться о собственных нуждах, — тогда участие самца становится крайне важным, без него порожденная им жизнь не сможет поддержать себя. Одного самца достаточно, чтобы ежегодно оплодотворять множество самок, но, чтобы дети выжили после рождения, чтобы защитить их от врагов, чтобы вырвать у природы все, в чем они нуждаются, необходимы именно самцы. Равновесие производящих и воспроизводящих сил по–разному реализуется на разных стадиях экономического развития человеческой истории, и этими же стадиями определяются отношения мужчины и женщины к детям и, как следствие, их отношения между собой. Но здесь мы уже выходим за рамки биологии; опираясь только на нее, невозможно установить примат одного из двух полов в том, что касается их роли в обеспечении постоянства вида, Ведь общество — это уже не род, в нем род реализует себя как существование; в нем род трансцендирует в мир и в будущее; его нравы не выводятся из положений биологии; в нем индивиды никогда не бывают сведены только к своей природной данности, они повинуются обычаю — второй натуре, в которой находят отражение чаяния и опасения, продиктованные их онтологическим отношением к миру. Субъект осознает себя и осуществляет себя не просто как тело, но как тело, подчиненное табу и законам: он определяет свое значение лишь от имени определенных ценностей. И опять же, система ценностей задается не физиологией — скорее биологические данные подпадают под ту систему, что вырабатывает для них существующий. Если уважение или страх, внушаемые женщиной, препятствуют применению по отношению к ней насилия, превосходство мужчины в мускульной силе не может служить источником власти. Если обычай диктует — как в некоторых индейских племенах, — чтобы девушки выбирали себе мужей или чтобы вопросы брака решал отец, половая агрессивность мужчины не выливается ни в какую инициативу, не превращается в привилегию. Интимная связь матери и ребенка может быть источником почтительного или непочтительного отношения к женщине в зависимости от того, как высоко ценится ребенок — а это бывает по–разному; да и сама эта связь, мы уже говорили, может признаваться или нет в зависимости от бытующих в обществе предрассудков.

Итак, биологические данные нам предстоит рассмотреть с точки зрения онтологического, экономического, социального и психологического контекста. Порабощение женщины родом, пределы ее индивидуальных возможностей являются фактами чрезвычайной важности; тело женщины — это один из основных элементов, определяющих положение, которое она занимает в мире. Но одного тела недостаточно, чтобы дать женщине определение; оно живет лишь той реальностью, что воспринята ее сознанием через действия и в рамках общества. Одной биологии недостаточно, чтобы ответить на занимающий нас вопрос; почему женщина — это Другой? Речь идет о том, чтобы выяснить, как была в ней подправлена природа в ходе истории. Речь идет о том, чтобы выяснить, что сделало человечество с человеческой самкой.

Глава 2 ТОЧКА ЗРЕНИЯ ПСИХОАНАЛИЗА

Психоанализ ушел далеко вперед по сравнению с психофизиологией, показав, что ни один фактор не может воздействовать на психическую жизнь, не наполнившись предварительно личностным содержанием; конкретно существует не тело–объект, описанное учеными, а тело, в котором живет субъект. Женщина является самкой в той мере, насколько она себя таковой ощущает. Есть, конечно, существенные с точки зрения биологии данные, которые не имеют отношения к проживаемой ситуации — так, строение яйцеклетки с ней никак не связано. И наоборот, такой не имеющий большого биологического значения орган, как клитор, здесь начинает играть первостепенную роль. Женщину определяет не природа — она сама определяет себя, принимая в расчет природу в меру своей чувствительности.

В этой перспективе была выстроена целая система. И здесь мы не собираемся анализировать ее в целом, наша задача — определить ее вклад в изучение женщины. Критический разбор психоанализа вообще — дело крайне нелегкое. Как во всякой религии, будь то христианство или марксизм, в психоанализе, при всей жесткости основных понятий, мешает расплывчатость и неопределенность. То слова берутся в самом узком смысле — например, термин «фаллос» в точности обозначает отросток плоти, каким является мужской половой орган; то смысл их неопределенно расширяется и приобретает символическое значение — и тогда фаллос должен означать всю совокупность мужского характера и ситуации. Если критиковать букву доктрины, то психоаналитик в ответ станет утверждать, что дух ее остался непонятным; если признаешь ее дух, то тебя тут же призовут следовать и ее букве. Доктрина, скажет он, значения не имеет, психоанализ — это метод; но успех метода подкреплен добросовестностью теоретика. Впрочем, где же и искать истинное лицо психоанализа, как не у самих психоаналитиков? Однако среди них, как и среди христиан или марксистов, существуют еретики; и не один психоаналитик заявлял, что «худшие враги психоанализа — это психоаналитики». Несмотря на схоластические усилия все прояснить, часто отдающие педантизмом, многие двусмысленности до сих пор остаются невыясненными. Как заметили Сартр и Мерло–Понти, предложение «сексуальность сопротяженна существованию» может пониматься в двух совершенно разных смыслах; можно под этим подразумевать, что все происходящее с существующим человеком имеет сексуальное значение или что любое сексуальное явление имеет экзистенциальный смысл. Между этими двумя утверждениями возможен компромисс, но обычно все ограничиваются тем, что смешивают одно с другим. Впрочем, стоит провести различие между «сексуальным» и «генитальным», как понятие «сексуальности» становится расплывчатым. «Сексуальное у Фрейда означает внутреннюю способность высвобождения генитального», — говорит Дальбье. Но ничего нет туманнее идеи «способности», то есть возможного— одна лишь действительность дает неопровержимое доказательство возможности. Фрейд, не будучи философом, отказался дать философское обоснование своей системы; его ученики утверждают, что тем самым он уклоняется вообще от всякого метафизического подхода. Между тем за каждым его утверждением стоит метафизический постулат: пользоваться его языком — значит принять определенную философию. Да этого требует уже само возникновение подобной путаницы, затрудняющей критический анализ.

Фрейда судьба женщины не слишком волновала. Ясно, что, описывая ее, он скопировал описание мужской судьбы, ограничившись изменением некоторых деталей. Еще до него сексолог Мараньон заявил: «Можно сказать, что, будучи дифференцированной энергией, либидо является силой мужского ощущения. То же самое мы скажем и об оргазме». По его мнению, женщины, достигающие оргазма, суть «мужеподобные» (viriloides) женщины; сексуальный порыв «односторонен», а женщина находится лишь на полпути1. Фрейд до этого не доходит; он признает, что сексуальность у женщины развита так же, как и у мужчины; но он практически не занимается ее непосредственным изучением. Он пишет: «Либидо всегда — и закономерно по природе своей — есть мужская суть, независимо от того, встречается ли оно у мужчины или у женщины». Он отказывается полагать женское либидо как нечто особенное — это либидо представляется ему как сложное ответвление человеческого либидо вообще. Последнее, считает он, вначале развивается одинаково у обоих полов: все дети проходят оральную фазу, привязывающую их к материнской груди, потом -— анальную фазу и, наконец, достигают фазы генитальной; в этот момент происходит их дифференциация.

1 Любопытно обнаружить эту теорию у Д. Г. Лоуренса. В романе «Змий в павлиньих перьях» дон Чиприано старается, чтобы его любовница никогда не достигла оргазма: она должна вибрировать в унисон с мужчиной, а не самоутверждаться в удовольствии.

Фрейд пролил свет на один факт, значение которого до него недооценивалось: мужской эротизм окончательно локализуется в пенисе, тогда как у женщины существуют две различные эротические системы: одна — клиторическая, развивающаяся на инфантильной стадии, другая — вагинальная, достигающая расцвета после наступления половой зрелости. Когда мальчик приходит к генитальной фазе, его развитие закончено; ему предстоит перейти от аутоэротизма, при котором удовольствие направлено на его собственную субъективность, к гетероэротизму, который свяжет удовольствие с объектом, обычно с женщиной. Переход этот совершится в момент полового созревания через нарциссическую фазу — но, как и в детстве, сохранится преимущество пениса как эротического органа. Женщине тоже придется через нарциссизм объективировать на мужчину свое либидо; но процесс этот будет намного сложнее, потому что от клиторического удовольствия ей надо будет перейти к удовольствию вагинальному. Для мужчины существует только один генитальный этап, тогда как у женщины их два, и она гораздо больше рискует не дойти до конца своей сексуальной эволюции, остаться на инфантильной стадии, что влечет за собой развитие неврозов.

Уже на аутоэротической стадии ребенок более или менее сильно тяготеет к объекту; мальчик привязывается к матери и хочет идентифицировать себя с отцом; стремление это вызывает у него страх, он боится, что в наказание отец может нанести ему увечье; из эдипова комплекса рождается комплекс кастрации. Под его воздействием развиваются агрессивные чувства по отношению к отцу, но одновременно происходит интериоризация его авторитета — так формируется «сверх–я», которое становится цензором инцестуальных тенденций. Тенденции эти вытесняются, комплекс ликвидируется, сын освобождается от отца, который на самом деле пребывает в нем в виде моральных установок. Чем более определенный характер имел эдипов комплекс, чем более категорично он преодолевался, тем сильнее «сверх–я». Поначалу Фрейд совершенно аналогично описал историю девочки; потом женскую разновидность инфантильного комплекса он назвал комплексом Электры; но очевидно, что разновидность эта определяется не столько сама по себе, сколько исходя из мужского прообраза. Впрочем, он признает между ними одно очень важное различие: девочка вначале имеет привязанность к матери, тогда как мальчик никогда не испытывает сексуального влечения к отцу. Но в возрасте пяти лет она обнаруживает анатомическое различие между поАами и реагирует на отсутствие пениса комплексом кастрации — она считает это увечьем и страдает от этого. Тогда ей приходится отказываться от своих «мужских» притязаний, она идентифицирует себя с матерью и пытается соблазнить отца. Комплекс кастрации и комплекс Электры взаимно друг друга усиливают; чувство фрустрации становится для девочки тем сильнее, чем больше, любя отца, она хочет ему уподобиться; и наоборот, сожаление усиливает любовь — через нежность она внушает отцу, что может компенсировать свою неполноценность. По отношению к матери девочка испытывает чувство соперничества и враждебности. Потом у нее тоже формируется «сверх–я» и инцестуозные тенденции вытесняются; но у нее «сверх–я» слабее: комплекс Электры выражен не столь отчетливо, как эдипов комплекс, так как первой возникла привязанность к матери; а поскольку отец сам был объектом этой осуждаемой им любви, запреты здесь имеют меньше силы, чем в случае с сыном–соперником. Мы видим, что в целом сексуальная драма, переживаемая девочкой при генитальном развитии, гораздо сложнее, чем у ее братьев: она может поддаться комплексу кастрации, если откажется от своей женственности и станет упорно желать обладать пенисом и идентифицировать себя в отношениях с отцом, В результате она останется на клиторической стадии, станет фригидной или обратится к однополой любви.

Два основных упрека, которые можно высказать в адрес этого описания, вызваны тем, что Фрейд скопировал его с мужского образца. Он предполагает, что женщина чувствует себя увечным мужчиной, но сама идея увечья уже включает в себя сравнение и оценку. Многие психоаналитики сегодня признают, что девочка сожалеет о пенисе, но при этом все же не предполагает, что ее лишили этого органа. К тому же это сожаление не столь универсально и не может быть порождено простым анатомическим сопоставлением. Множество девочек знакомятся с мужской конституцией лишь значительно позже, да и знакомятся лишь чисто зрительно. Мальчик знает свой пенис на живом опыте, что дает ему некоторое право им гордиться, но это не означает, что подобной гордости прямо соответствует униженность его сестер, ибо последним знаком лишь внешний вид мужского органа — этот отросток, этот хрупкий, длинный кусок плоти может быть им безразличен или даже внушать отвращение. Когда же у девочки появляется жажда обладания им, это бывает результатом предварительной оценки мужественности. Фрейд принимает эту жажду за нечто признанное, тогда как она требует обоснования1. С другой стороны, без оригинального описания женского либидо понятие комплекса Электры остается очень расплывчатым. Уже у мальчиков наличие эдипова комплекса чисто генитального порядка — явление далеко не универсальное; но, за очень редким исключением, мы никак не можем признать, что отец является для дочери источником генитального возбуждения. Одна из серьезных проблем женского эротизма — это изоляция клиторического удовольствия: лишь только ко времени полового созревания, в связи с вагинальным эротизмом, развивается в женском теле определенное количество эрогенных зон. Утверждение, будто у десятилетней девочки поцелуи и ласки отца обладают «внутренней способностью» высвобождать клиторическое удовольствие, в большинстве случаев не имеет никакого смысла. Если признать, что аффективный характер комплекса Электры весьма расплывчат, то встанет вопрос об аффективности вообще, и тогда становится очевидным, что фрейдизм не располагает методом, чтобы различить, чем аффективность отличается от сексуальности. Во всяком случае, обожествление отца происходит не от женского либидо — ведь влечение, которое мать вызывает у сына, не ведет к ее обожествлению; тот факт, что женское влечение направлено на высшее существо, придает этому влечению оригинальный характер; но девочка не конституирует свой объект — она его претерпевает. Верховенство отца — факт социального порядка, и Фрейду не дано было осознать это. Он сам признается, что выяснить, каким авторитетом в некий момент истории была предопределена победа отца над матерью, невозможно: по его мнению, такое решение было прогрессивным, но причины его неизвестны. «Здесь не может быть речи об отцовском авторитете, поскольку сам этот авторитет достался отцу в результате прогресса», — пишет он в своей последней работе1.

Поняв недостаточность системы, выводящей все развитие человеческой жизни из одной только сексуальности, Адлер отмежевался от Фрейда — он задался целью вернуть систему к целостной личности. Если Фрейд объясняет любые поступки человека его влечениями, то есть поиском удовольствия, то Адлер представляет человека преследующим определенные цели; на смену побуждению приходят мотивы, целеполагание, планы. Он отводит такое большое место интеллекту, что зачастую сексуальное у него приобретает лишь чисто символическое значение. Согласно его теориям, человеческая драма распадается на три момента: у каждого индивида есть стремление к могуществу, но сопровождается оно комплексом неполноценности; в результате этого конфликта человек прибегает к тысяче уловок, с тем чтобы избежать действительности, потому что боится, что не сумеет ее преодолеть; субъект устанавливает дистанцию между собой и обществом, вызывающим у него страх, — отсюда проистекают неврозы, вызванные социальными причинами. Что касается женщины, комплекс неполноценности приобретает у нее форму стыдливого отказа от своей женственности — комплекс вызывается не отсутствием пениса, а всей ситуацией в целом; девочка завидует фаллосу только как символу предоставленных мальчикам привилегий; место, которое в семье занимает отец, повсюду встречаемое преимущество мужского пола, воспитание — все убеждает ее в идее мужского превосходства. Позже, во время сексуальных сношений, само положение тел при коитусе, когда женщине отводится место под мужчиной, становится для нее новым унижением. Ее реакцией бывает «мужской протест»; она либо пытается уподобиться мужчине, либо начинает с ним борьбу женским оружием. Через материнство она может обрести в ребенке эквивалент пениса. Но это предполагает, что прежде она полностью примет себя как женщину, то есть смирится со своей неполноценностью. Она переживает гораздо более глубокий внутренний разлад, чем мужчина.

Не стоит труда долго распространяться о теоретических расхождениях Фрейда и Адлера и о возможностях их примирения; ни объяснение через побуждение, ни объяснение через мотивацию никогда не будут достаточными. Любое побуждение полагает мотивацию, но мотивацию можно осмыслить только через побуждение; таким образом, синтез фрейдизма и адлеризма представляется вполне осуществимым. В действительности, даже вводя понятия цели и целеполагания, Адлер полностью сохраняет идею психической причинности. Его отношение к Фрейду примерно то же, что отношение энергетизма к механицизму: идет ли речь о толчке или силе притяжения, физик всегда признает детерминизм, В этом и общий постулат всех психоаналитиков: по их мнению, человеческую историю можно объяснить с помощью набора определенных элементов. И все видят женскую судьбу одинаково. Ее драма сводится к конфликту между «мужеподобными» и «женскими» тенденциями. Первые реализуются в клиторической системе, вторые — в вагинальном эротизме. В детстве она идентифицирует себя с отцом; потом испытывает чувство неполноценности по сравнению с мужчиной, и тогда перед ней возникает альтернатива: или способствовать поддержанию своей автономии и уподобиться мужчине, что на фоне комплекса неполноценности вызывает напряжение, которое может привести к неврозам, или счастливо реализовать себя в любовном подчинении — причем последнее решение облегчается некогда испытанной любовью к отцу–повелителю; именно его ищет она в любовнике или муже, и сексуальная любовь сопровождается у нее желанием чувствовать над собой чье–то господство. Она бывает вознаграждена материнством, которое дает ей возможность обрести автономию нового типа. Драма эта представляется обладающей собственным динамизмом; она развивается вопреки всем искажающим ее превратностям, и каждая женщина пассивно ее переживает.

Психоаналитики имеют прекрасные возможности, чтобы отыскать эмпирические подтверждения своим теориям: ведь известно, что, достаточно тонко усложняя систему Птолемея, люди могли долго оставаться в полной уверенности, что она совершенно точно отвечает истинному расположению планет; точно так же, если на место Эдипа поставить инвертированного Эдипа и в любой тревоге обнаруживать влечение, можно с успехом использовать для подтверждения фрейдизма даже те факты, что ему противоречат. Уловить форму можно только при наличии определенного фона, и от того, как постигается форма, зависят очертания, которые приобретает под ней этот фон. Так, если задаться целью описать какую–нибудь частную историю во фрейдистской логике, то за ней выявится и фрейдистская схема. Только когда доктрина неопределенно и произвольно требует нагромождения побочных объяснений, когда наблюдения обнаруживают столько же аномалий, сколько и нормальных случаев, лучше покинуть пределы установленных рамок. Вот почему сегодня каждый психоаналитик всеми силами по–своему пытается придать гибкость фрейдистским идеям, устранить в них противоречия. Один современный психоаналитик пишет, например: «В тот момент, когда существует комплекс, существует, по определению, и множество его составляющих… Комплекс заключается в группировке этих разрозненных элементов, а не в представлении одного из них через остальные»!. Но идея простой группировки элементов неприемлема: физическая жизнь — это не мозаика; она целиком содержится в каждом из своих отдельных моментов, и с этим единством следует считаться, что возможно лишь тогда, когда через разрозненные факты обнаруживается изначальная направленность существования. Если не добраться до этого истока, то человек будет выглядеть лишь полем боя между своими импульсами и наложенными на них запретами, одинаково лишенными смысла и случайными. Всех психоаналитиков объединяет систематический отказ от идеи выбора и сопряженного с ней понятия ценности; это и составляет внутреннюю слабость их системы. Оторвав импульсы и запреты от экзистенциального выбора, Фрейд оказывается не в состоянии объяснить нам их происхождение — он принимает их как данные. Понятие ценности он попытался заменить понятием авторитета; однако в работе «Моисей и его народ» он сам признает, что обосновать этот авторитет никак нельзя. Инцест, например, запрещен, потому что его запретил отец; но откуда взялась сама идея запрета — тайна. «Сверх–я» интериоризирует порядки и запреты, исходящие от произвольной тирании; здесь налицо инстинктивные тенденции, а почему — неизвестно; было установлено, что мораль не имеет отношения к сексуальности, поэтому каждая из двух реальностей существует сама по себе; единство человека как будто расколото, между личностью и обществом нет перехода: чтобы соединить их, Фрейду приходится сочинять странные истории2, Адлер обратил внимание на то, что комплекс кастрации необъясним вне социального контекста. Коснулся он и проблемы образования ценностей, но не добрался до онтологических ценностей, признанных обществом, не понял, что ценности задействованы и в самой сексуальности, а соответственно и недооценил их значение.

Разумеется, сексуальность играет в человеческой жизни значительную роль — можно сказать, вся жизнь в целом проникнута ею. Из физиологии мы уже поняли, что жизнь семенников и яичника переплетается с жизнью сомы. Человек существующий — это тело определенного пола; и в отношениях с другими людьми, которые тоже являются телами определенного пола, обязательно будет присутствовать пол (сексуальность). Но если тело и сексуальность суть конкретные выражения существования, то и значения их можно выявить через него же — вне этой перспективы психоанализ принимает как данные необъясненные факты. Например, нам говорят, что девочка испытывает стыд, оттого что приседает и обнажает ягодицы, когда мочится, — но что такое стыд? Аналогично, прежде чем задаваться вопросом, гордится ли мужчина тем, что у него есть пенис, или в пенисе выражается его гордость, следует выяснить, что такое гордость и как притязания субъекта могут воплощаться в объекте, Не нужно принимать сексуальность за непреложную данность, за основу бытия, у человека есть и более оригинальный «поиск бытия», а сексуальность — лишь один из его аспектов. Именно это показывает Сартр в книге «Бытие и ничто»; это же говорит и Башлар в своих работах о Земле, Воздухе и Воде: психоаналитики считают первейшей истиной человека его отношения с собственным телом и с телами ему подобных в пределах общества; однако человек несет в себе исконный интерес к сущности окружающего его природного мира и пытается обнаружить ее в работе, в игре, во всех экспериментах «динамического воображения»; человек стремится добраться конкретно до постижения основ своего существования через весь мир в целом, постигая его всеми возможными способами. Месить глину или рыть яму — это занятия столь же изначальные, как объятия или коитус, и заблуждается тот, кто видит в них только сексуальные символы. Яма, липкость, впадина, твердость, цельность — это исконные реалии; интерес человека к ним продиктован не либидо — скорее, само либидо будет окрашено соответственно тому, как человек их для себя открывал. Цельность нравится человеку не потому, что символизирует девственность, — он ценит девственность потому, что любит цельность. В работе, войне, игре, искусстве определяются способы существования в мире, которые нельзя свести ни к каким другим; они обнаруживают качества, которые пересекаются с теми, что несет в себе сексуальность. Индивид выбирает себя как посредством этих качеств, так и посредством эротического опыта. Но восстановить единство этого выбора позволяет лишь онтологическая точка зрения.

Это понятие выбора психоаналитик отвергает особенно яростно во имя детерминизма и «коллективного бессознательного», будто бы это бессознательное поставляет человеку готовые образы и универсальную символику; и оно же якобы объясняет аналогии между снами, несостоявшимися актами, маниями, аллегориями и человеческими судьбами; говорить о свободе — значит отказаться от возможности объяснить все эти волнующие соответствия. Но нельзя сказать, что идея свободы несовместима с существованием некоторых постоянных факторов. И психоаналитический метод часто может оказаться плодотворным, несмотря на ошибки теории, благодаря тому что в каждой частной истории есть данные, всеобщий характер которых никто и не думает отрицать. Ситуации и поведение повторяются; момент решения возникает в недрах всеобщности и повторяемости. «Анатомия — это судьба», — говорил Фрейд; с этим высказыванием перекликаются слова Мерло–Понти: «Тело — это всеобщность». Существование единично, ибо живущие разделены: оно проявляется в аналогичных организмах; значит, связь онтологического и сексуального должна иметь какие–то постоянные параметры. В определенную эпоху технические средства, экономическая и социальная структура некоего коллектива открывают всем своим членам один и тот же мир — так возникает постоянное отношение между сексуальностью и социальными формами; аналогичные индивиды, поставленные в аналогичные условия, уловят в данности аналогичные значения. Эта теория не ведет к непременной универсальности, но позволяет находить в индивидуальных историях всеобщие типы. Символ не представляется нам аллегорией, разработанной таинственным бессознательным, — это постижение определенного значения при посредстве аналога означающего объекта. Из–за того что экзистенциальная ситуация всех людей идентична и идентична «фактичность», с которой им приходится сталкиваться, для некоторого числа живущих значения открываются одинаковым образом. Символика не упала с неба и не вышла из земных недр — она была выработана, как и язык, человеческой действительностью, которая одновременно является mitsein и разделением. Именно это обстоятельство объясняет, почему в символике находится место и для индивидуального вымысла — на практике психоаналитический метод вынужден это признать, даже если это противоречит его доктрине. Данная перспектива позволяет нам, например, понять ценность, обычно признаваемую за пенисом1, Эту ценность невозможно обосновать, если не исходить из одного экзистенциального факта: тенденции субъекта к отчуждению. Испытывая тревогу за свою свободу, субъект принимается искать себя в вещах, что есть один из способов бегства от себя. Тенденция эта настолько фундаментальна, что сразу же после отнятия от груди, когда ребенок отделяется от Всего, он старается в зеркалах, в родительском взгляде уловить свое отчужденное существование.

В примитивном обществе люди отчуждаются в мане, в тотеме; цивилизованные люди — в своей индивидуальной душе, своем «я», своем имени, собственности, работе — это первое искушение неподлинного бытия. Пенис как нельзя больше пригоден, чтобы играть для маленького мальчика роль «двойника», — он для него одновременно посторонний предмет и он сам; это игрушка, кукла — и его собственная плоть; родители и няньки обращаются с ним, как с маленьким человечком. Тогда понятно, что для ребенка он становится alter ego, которое обычно хитрее и умнее самого индивида1. Поскольку функция мочеиспускания, а позже эрекция занимают промежуточное положение между сознательными и самопроизвольными процессами, поскольку пенис представляет собой капризный и почти посторонний источник субъективно ощущаемого удовольствия, субъект полагает его как самого себя и нечто отличное от самого себя. В нем ощутимо воплощается специфическая трансцендентность, и он становится источником гордости; так как фаллос существует отдельно, человек может сделать частью своей индивидуальности превосходящую его жизнь. Тогда понятно, что длина пениса, сила напора при мочеиспускании, эрекции и эякуляции становятся для него мерой собственной ценности2. Таким образом, не вызывает сомнения, что фаллос является телесным воплощением трансцендентности, а поскольку не вызывает сомнения и то, что ребенок чувствует себя трансцендируемым, то есть насильно лишенным трансцендентности отцом, мы приходим к фрейдистской идее комплекса кастрации. Лишенная такого alter ego девочка не отчуждается ни в каком материальном предмете, не восполняет себя — ей приходится сделать объектом всю себя: она полагает себя как Другого. Вопрос о том, сравнивала она себя с мальчиками или нет, второстепенен; главное, что отсутствие пениса, даже не осознаваемое ею, не позволяет ощутить себя представительницей пола; из этого вытекает множество следствий. Но приведенные нами постоянные факторы все же не определяют судьбу человека; фаллос приобретает такую ценность, потому что символизирует господство в других областях. Если бы женщине удалось утвердиться как субъекту, она изобрела бы эквиваленты фаллоса: кукла, воплощающая будущего ребенка, может стать еще более ценным объектом обладания, чем пенис3. Существуют общества с материнской филиацией, где у женщин есть маски, в которых отчуждается коллектив; в таком случае слава пениса во многом меркнет. Анатомическая привилегия становится основой для подлинной человеческой привилегии лишь при учете ситуации, взятой во всей ее целост-

1 А 1 i с е В а 1 i n t. La Vie intime de l'enfant, p. 101.

2 Мне рассказали один случай, когда крестьянские дети устроили для забавы соревнования по экскрементам: престиж того, чьи испражнения были самыми объемными и крепкими, не могли компенсировать никакие другие достижения в играх или даже в борьбе. Фекалии играли здесь ту же роль, что и пенис, — в обоих случаях налицо факт отчуждения.

3 К этим соображениям мы вернемся во второй части; здесь же упоминаем о них лишь из методических соображений.

ности. Психоанализ смог бы добраться до истины только в историческом контексте.

Точно так же, как недостаточно сказать, что женщина — это самка, нельзя дать ей определение исходя из того, как она осознает свою женственность: она осознает ее в недрах общества, членом которого является. Интериоризируя бессознательное и всю психическую жизнь, сам язык психоанализа подводит к тому, что драма индивида происходит в нем самом — эта мысль присутствует в таких словах, как «комплекс», «тенденции» и т. д. Но жизнь — это отношение с миром; индивид самоопределяется, выбирая себя через мир; и чтобы ответить на интересующие нас вопросы, придется обратиться к миру. В частности, психоанализу не удается объяснить, почему женщина — это Другой. Ибо сам Фрейд признает, что престиж пениса объясняется господствующим положением отца, но что ему ничего не известно о происхождении мужского главенства.

Не отбрасывая огульно всех достижений психоанализа, многие из которых весьма плодотворны, мы все же вынуждены отказаться от этого метода. Прежде всего мы не будем ограничиваться тем, чтобы рассматривать сексуальность как данность, — упрощенность такого подхода наглядно демонстрируют описания, касающиеся женского либидо; я уже говорила, что психоаналитики никогда не изучали его непосредственно, но лишь исходя из мужского либидо; похоже, они пребывают в полном неведении относительно амбивалентности влечения, которое мужчина вызывает у женщины.

Фрейдисты и адлерианцы объясняют тревогу, испытываемую женщиной перед мужским членом, как инверсию фрустрированного влечения. Штекель смог разглядеть, что здесь речь идет о первичной реакции, но дал ей поверхностное обоснование: якобы женщина боится дефлорации, проникновения, беременности, боли, и это–де тормозит ее влечение. Объяснение это слишком рационально. Вместо того чтобы утверждать, что влечение оборачивается тревогой и борется со страхом, следовало бы признать как первичную данность тот одновременно настойчивый и испуганный зов, каким является женское либидо; его характеризует неделимый синтез притяжения и отталкивания. Примечательно, что многие самки животных бегут от совокупления, которого сами же настойчиво домогаются. Их обвиняют в кокетстве и лицемерии, но пытаться объяснять примитивное поведение, проводя параллель с более сложными формами, — чистейший абсурд; это примитивное поведение как раз и является источником того, что у женщины именуется кокетством и лицемерием. Идея «пассивного либидо» приводит в замешательство, так как, ориентируясь на мужской пол, либидо определили как импульс, энергию; но точно так же невозможно априорно представить себе, что свет может быть одновременно желтым и синим, — для этого нужно на опыте познать зеленый цвет. Действительность приобрела бы куда более четкие очертания, если бы вместо туманных определений либидо вроде «энергии» были бы сопоставлены значения сексуальности и других человеческих проявлений, выраженных в понятиях «брать», «хватать», «есть», «делать», «терпеть» и др. Ибо сексуальность — это один из способов постижения объекта. Следовало бы также изучить свойства эротического объекта, каким он представляется не только в половом акте, но и в восприятии вообще. Такое исследование выходит за рамки психоанализа, для которого эротизм — понятие непреложное.

С другой стороны, мы совершенно иначе поставим проблему женской судьбы: мы расположим женщину в мире ценностей и рассмотрим ее поведение в масштабах свободы. Мы считаем, что ей предоставлен выбор между утверждением своей трансцендентности и отчуждением в. объекте; она не является игрушкой противоречивых импульсов. Она принимает решения, между которыми существует этическая иерархия. Подменяя ценность авторитетом, выбор — импульсом, психоанализ предлагает эрзац морали — идею нормальности. Идея эта, конечно, очень полезна в медицине. Однако настораживает, какое широкое толкование получила она в психоанализе. Описательная схема предлагается в качестве закона; и разумеется, механистическая психология не может принять понятия полагания морали; в крайнем случае она может обосновать «менее», но никогда «более»; в крайнем случае она признает неудачи, но никогда — созидание. Если субъект не идет по пути, признанному нормальным, считается, что он в своей эволюции остановился на полпути, и остановка эта интерпретируется как недостаток, как нечто негативное, а не как позитивное решение. Из–за этого, в частности, так нелепо выглядит психоанализ великих людей; нам твердят о трансфере, сублимации, которых им не довелось испытать; и никто не предполагает, что они сами, быть может, от них отказались и имели на то весьма веские причины; никто не хочет брать в расчет, что их поведение было мотивировано свободно полагаемыми целями; индивид все время объясняют через его связь с прошлым, а не исходя из будущего, в которое он себя проектирует. Поэтому нам никогда не дают его подлинного образа, а к подлинности едва ли применяют другой критерий, кроме нормальности. С этой точки зрения описание женской судьбы просто поразительно. В том смысле, который предполагают психоаналитики, «идентифицировать» себя с матерью или отцом — значит отчуждаться в некоем образце, предпочитать спонтанному движению собственного существования посторонний образ, то есть играть в бытие. Нам показывают женщину, разрывающуюся между двумя способами отчуждения; очевидно, что играть в то, чтобы быть мужчиной, заведомо означает идти на провал; но и играть в то, чтобы быть женщиной, тоже значит попасться на крючок; быть женщиной — это быть объектом, Другим; Другой остается субъектом в пределах своего отречения от навязываемой роли. Настоящая проблема для женщины —

это, отказавшись от предлагаемых уловок, осуществить себя в своей трансцендентности; речь идет о том, чтобы осознать, какие возможности предоставляет ей так называемое мужское и женское поведение.

Когда ребенок идет по пути, указанному одним из родителей, это может быть свободным перениманием их проектов — его поведение может быть обусловлено выбором, мотивированным определенными целями. Даже у Адлера воля к власти представляет собой некую разновидность абсурдной энергии; любой проект, в котором воплощается трансцендентность женщины, он называет «протестом мужского типа»; если девочка лазает по деревьям, то это, по его мнению, для того, чтобы сравняться с мальчиками, — ему даже в голову не приходит, что лазать по деревьям ей просто нравится. Для матери ребенок — это не «эквивалент пениса», а нечто совсем иное. Создание картин и книг, занятие политикой — это не только «хорошие способы сублимации», но и реализация сознательно поставленных целей. Отрицать это — значит искажать всю человеческую историю. Между нашими описаниями и описаниями психоаналитиков можно провести некоторые параллели. Дело в том, что, с точки зрения мужчин — а именно ее принимают психоаналитики мужского и женского пола, — отчуждение рассматривается как женское поведение, а мужским считается то, при котором субъект полагает свою трансцендентность. Дональдсон, занимавшийся историей женщины, заметил, что определения «мужчина — это человек мужского пола, женщина — это человек женского пола» асимметрично искажены; только у психоаналитиков можно встретить положение о том, что мужчина определяется как человек, а женщина как представительница женского пола; и каждый раз, когда она ведет себя как человек, говорят, что она подражает мужчине. Психоаналитик рисует нам девочку и девушку побуждаемой идентифицировать себя с отцом и с матерью, разрывающейся между «мужеподобными» и «женскими» тенденциями; мы же считаем, что она колеблется между предлагаемой ей ролью объекта, Другого, и требованием собственной свободы. Так получается, что в некотором количестве фактов мы согласны — в частности, когда рассматриваем предоставляемые женщине пути неподлинного бегства. Но у нас эти факты имеют совсем другое значение, чем у фрейдиста или адлерианца. Для нас женщина определяется как человек, ищущий ценности внутри мира ценностей — мира, экономическую и социальную структуру которого необходимо знать; мы будем изучать женщину в экзистенциальной перспективе через ее общую ситуацию,

Глава 3 ТОЧКА ЗРЕНИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА

Теория исторического материализма открыла очень важные истины. Человечество — это не животный вид, а историческая реальность. Человеческое общество — это антифизис: оно не пассивно терпит присутствие природы, а берет на себя ответственность за нее. Это восприятие природы осуществляется не как субъективная операция, а объективно — в практике (praxis). Таким образом, нельзя рассматривать женщину просто как организм определенного пола: среди биологических данных значимы лишь те, что в ее действиях приобретают конкретную ценность; самосознание женщины определяется не только ее сексуальностью, оно отражает ситуацию, взаимосвязанную с экономической структурой общества; а в ней в свою очередь находит выражение уровень технического развития, достигнутый человечеством. Мы уже видели, что две основные черты, характеризующие женщину с биологической точки зрения, заключаются в следующем: ее подступы к миру более ограниченны, чем у мужчины; она в большей степени порабощена родом. Но эти факты могут приобретать совершенно различное значение в зависимости от экономического и социального контекста. В человеческой истории подступ к миру никогда не определялся, исходя попросту из возможностей голого тела: уже одна рука со своим хватательным большим пальцем превосходит сама себя, сливаясь с инструментом, который умножает ее мощь; по сведениям самых древних доисторических документов, человек всегда предстает перед нами вооруженным. В те времена, когда нужно было орудовать тяжелыми дубинами и противостоять диким зверям, физическая слабость женщины превращалась в очевидную неполноценность. Когда использование орудия требует физических затрат, превосходящих женскую силу, женщина оказывается совершенно беспомощной. Но возможен и противоположный вариант, когда техника аннулирует потребность измерять разницу в мускульной силе между мужчиной и женщиной; избыток обеспечивает позицию превосходства лишь в силу потребности в нем; в противном случае иметь слишком

много ничем не лучше, чем иметь достаточно. Так, управление большим количеством современных машин требует лишь части ресурсов мужской силы, и, если необходимый минимум не превосходит женских возможностей, она становится в работе равной с мужчиной. На самом деле сегодня можно пустить в ход колоссальную энергию, просто нажав кнопку. Что же касается бремени материнства, значение его бывает разным в зависимости от нравов: оно обременительно, когда женщину заставляют беспрестанно рожать, а потом кормить и воспитывать детей без посторонней помощи; если же она рожает по свободному выбору, если общество приходит к ней на помощь во время беременности и занимается ребенком, материнские обязанности становятся легкими и могут быть без труда компенсированы на трудовом поприще, В такой перспективе Энгельс изложил историю женщины в работе «Происхождение семьи»; у него эта история существенным образом зависит от технического развития. В каменном веке, когда землей сообща владели все члены рода, рудиментарный характер первобытной лопаты и мотыги ограничивал возможности земледелия: женских сил хватало на тот труд, что требовался для обработки садов. При этом первобытном разделении труда два пола уже составляют нечто вроде двух классов; между этими классами существует равенство; мужчина охотится и рыбачит, женщина остается у домашнего очага; но домашняя работа включает в себя производительный труд: изготовление посуды, ткачество, садоводство; таким образом женщина играет большую роль в экономической жизни. С открытием меди, олова, бронзы, железа, с появлением плуга получает большее распространение земледелие: для того чтобы корчевать лес и возделывать поля, требуется интенсивный труд. И тогда мужчина прибегает к услугам других мужчин, низводя их до положения рабов. Появляется частная собственность; будучи хозяином рабов и земли, мужчина становится также и хозяином женщины. В этом состоит «великое историческое поражение женского пола». Оно объясняется переворотом, произошедшим в разделении труда вследствие изобретения новых орудий. «Та самая причина, которая прежде обеспечивала женщине ее господство в доме, — ограничение ее труда домашней работой — эта же самая причина теперь делала неизбежным господство мужчины в доме; домашняя работа женщины утратила теперь свое значение по сравнению с промысловым трудом мужчины, его труд был всем, ее работа — незначительным придатком». Тогда же отцовское право приходит на смену материнскому; передача собственности происходит от отца к сыну, а не от матери к ее роду, как раньше. Возникает патриархальная семья, основанная на частной собственности. Женщина в такой семье — угнетенная. Будучи полновластным господином, мужчина позволяет себе среди прочих и сексуальные капризы: спит с рабынями или гетерами, то есть становится многоженцем. Как только нравы начинают допускать обратный вариант, женщина мстит неверностью — брак естественно дополняется адюльтером. Это единственное, чем может защитить себя женщина от домашнего рабства, в котором ее держат, — переносимое ею социальное угнетение является следствием угнетения экономического. Равенство может быть установлено лишь тогда, когда оба пола будут иметь юридически равные права; но это освобождение требует, чтобы весь женский пол влился в общественное производство. «Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его…»

Итак, судьба женщины и будущее социализма тесно связаны между собой, что следует и из обширного труда, который посвятил женщине Бебель. «Женщина и пролетарий, — говорит он, — это двое угнетенных». И оба они будут освобождены в результате одного и того же развития экономики после переворота, произведенного машинным производством. Проблема женщины сводится к проблеме ее трудовых возможностей. Могущественная во времена, когда техника была под стать ее силам, свергнутая с престола, когда оказалось, что она неспособна этой техникой управлять, женщина вновь обретает равенство с мужчиной в современном мире. И только сопротивление старого капиталистического патернализма в большинстве стран препятствует этому равенству осуществиться на практике — оно будет осуществлено, когда будет сломлено сопротивление. Оно уже осуществлено в СССР, как утверждает советская пропаганда. А когда социалистическое общество будет построено во всем мире, не будет ни мужчин, ни женщин, а только равные между собой трудящиеся, Хотя намеченный у Энгельса синтез представляет собой определенный прогресс по сравнению с теми взглядами, что были рассмотрены ранее, его анализ все же явился для нас разочарованием: здесь обходятся наиболее важные проблемы. Поворотным пунктом истории был переход от общинного строя к частной собственности — нам ничего не говорят о том, как стало возможным его осуществление; Энгельс даже признается, что «об этом мы ничего до сих пор не знаем»!; он не только не знает исторических деталей этого перехода, но даже не дает никакой его интерпретации. Точно так же не совсем ясно, почему частная собственность фатально повлекла за собой порабощение женщины. Исторический материализм принимает как общепризнанные факты, которые следовало бы объяснить: он без рассуждений говорит об интересе, который связывает человека с собственностью; но откуда берется этот интерес, который является источником

1 «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

всех общественных институтов, в чем его собственный источник? Таким образом, изложение Энгельса остается поверхностным, а открываемые им истины — условными, Оставаясь в пределах исторического материализма, их невозможно развить. Исторический материализм неспособен найти решения поставленных нами проблем, потому что они касаются всего человека в целом, а не некой абстракции, именуемой homo oeconomicus.

Ясно, например, что идея индивидуального владения имеет смысл только в особых условиях человеческого существования. Чтобы возникла такая идея, нужно прежде, чтобы у субъекта существовало намерение полагать себя в своей принципиальной исключительности, чтобы он утверждал свое существование как нечто отдельное и автономное. Понятно, что это притязание могло оставаться субъективным, внутренним, лишенным истинного выражения до тех пор, пока у индивида не было практического способа объективно его удовлетворить: не имея адекватных орудий, он вначале не мог испытать свою власть над миром, чувствовал себя потерянным в природе и сообществе, пассивным, запуганным, игрушкой темных сил; он мог думать о себе, лишь идентифицируя себя со своим кланом, — тотем, мана, земля были коллективными реалиями. Изобретение бронзы позволило ему, пройдя испытание тяжелым производительным трудом, открыть в себе творца; покорив природу, он ее уже не боится и, стоя лицом к лицу с преодоленным сопротивлением, дерзновенно осознает себя как автономную активность и осуществляется в своей исключительности1. Но этого осуществления никогда бы не произошло, если бы человек изначально его не хотел; урок труда был преподан не пассивному субъекту: выковав орудия труда и покорив землю, субъект выковал и покорил самого себя, С другой стороны, тезиса о самоутверждении субъекта недостаточно для объяснения собственности — в вызове, борьбе, в индивидуальном столкновении каждое сознание может попытаться возвыситься до идеи суверенности. Для того чтобы вызов приобрел характер экономического соперничества, чтобы в соответствии с этим сначала вождь, а потом и члены рода стали притязать на частное достояние, нужно, чтобы в человеке обнаружилась и другая изначальная тенденция: как уже было сказано в одной из предшествующих глав, существующий познает себя, лишь самоотчуждаясь; обращаясь к миру, он ищет себя в каком–нибудь постороннем образе, который делает своим. В тотеме, в мане, на занимаемой им территории его отчужденное существование встречается с его родом; когда индивид отделяется от сообщества, он оповещает об этом особым воплощением, мана индивидуализируется в вожде, потом — в каждом индивиде; одновременно каждый старается захватить себе в собственность клочок земли, орудия труда, часть урожая. В этих богатствах — его богатствах — человек находит самого себя, потому что он потерялся в них, — и тогда понятно, что он может Придавать им столь же фундаментальное значение, как и самой своей жизни. Тогда заинтересованность человека в своей собственности становится понятным отношением. Но очевидно, что объяснить весь этот процесс одним лишь тезисом об орудиях труда нельзя, нужно целиком охватить все поведение человека, вооруженного этим орудием труда, — поведение, которое включает в себя онтологическую инфраструктуру.

Точно так же невозможно из положения о частной собственности сделать вывод об угнетении женщины. Здесь снова проявляется недостаточность энгельсовского подхода. Он справедливо заметил, что мускульная слабость женщины реально поставила ее ниже мужчины лишь с появлением бронзовых и железных орудий труда; но он не увидел, что пределы ее трудовых способностей сами являются реальным недостатком лишь в определенной перспективе. Именно потому, что человек трансцендентен и амбициозен, посредством каждого нового орудия он проецирует свои новые требования; когда он изобрел бронзовые инструменты, то уже не мог довольствоваться возделыванием садов, а захотел вспахивать и обрабатывать большие поля — и не бронза как таковая породила это желание. Неприспособленность женщины к этим орудиям повлекла за собой ее крах, потому что мужчина подчинил ее с помощью своего проекта обогащения и экспансии. Но и этого проекта недостаточно, чтобы объяснить факт ее угнетения: разделение труда между мужчиной и женщиной могло бы стать дружеским сотрудничеством. Если бы изначально отношения человека с себе подобными строились исключительно на дружбе, то любой тип порабощения был бы просто необъясним — явление это есть следствие захватнических свойств человеческого сознания, которое стремится к объективному осуществлению своей суверенности. Если бы оно не содержало в себе изначально категорию Другого и притязание на господство над Другим, открытие бронзовых орудий труда не могло бы повлечь за собой угнетения женщины. Энгельс не объясняет и особого характера этого угнетения. Он пытается свести противостояние полов к классовому конфликту — впрочем, без излишней в том уверенности: его тезис не выдерживает критики. Действительно, разделение труда между полами и проистекающее отсюда угнетение в некоторых случаях напоминают разделение на классы, но смешивать их нельзя. В классовом разделе нет никакой биологической основы; в процессе труда раб осознает себя противостоящим хозяину, пролетариат всегда осознавал свое положение в бунте, в нем он, обращаясь к сущности явления, угрожал своим эксплуататорам и в нем же устремлялся к тому, чтобы перестать существовать как класс. Мы уже говорили во введении, насколько отлично от этого положение женщины, что связано в особенности с той общностью жизни и интересов, которая делает ее солидарной с мужчиной, и с тем, что мужчина встречает в ней сообщницу: в ней нет никакой жажды бунта, революции, она не смогла бы уничтожить себя как пол — она лишь требует устранения некоторых последствий половых различий. Еще важнее то, что к женщине нельзя, не покривив душой, подходить только как к трудящейся; ведь ее роль в воспроизводстве потомства не менее важна, чем ее производительные возможности; бывают времена, когда рожать детей полезнее, чем управлять плугом.

Энгельс уходит от этой проблемы; он лишь заявляет, что социализм уничтожит семью: но это весьма абстрактное решение. Известно, как часто и радикально вынуждены были менять политику в области семьи в СССР, в зависимости от того, как по–разному уравновешивались непосредственные нужды производства и народонаселения. Впрочем, уничтожить семью необязательно означает освободить женщину; примеры Спарты и нацистского режима показывают, что, и прямо подчиняясь государству, она может быть по–прежнему угнетаема мужчинами. Действительно, социалистическая этика, то есть та этика, что ищет справедливости, не устраняя свободы, что налагает на личность обязанности, не стирая индивидуальности, окажется в затруднительном положении перед проблемами, возникающими в связи с положением женщины. Невозможно просто–напросто уподобить деторождение работе или службе наподобие военной службы. Требование рожать детей является для женщины гораздо более глубоким вторжением в ее жизнь, чем для граждан ^регламентация их поведения; еще ни одно государство не осмелилось установить обязательный коитус. Половой акт и материнство не только занимают время и силы женщины — здесь задействованы сущностные ценности. И напрасно пытается рационалистический материализм игнорировать драматический характер половых отношений; половой инстинкт нельзя регламентировать. Нельзя быть уверенным, что он сам не несет в себе отказа от своего утоления, говорил Фрейд. И совершенно несомненно, что он не поддается интеграции в социальную сферу, потому что в эротизме содержится бунт мгновения против времени, бунт индивидуального против универсального. Стремясь направить его или использовать, рискуешь его убить, ибо с живой спонтанностью нельзя обращаться как с инертной материей; к тому же ее нельзя подавить силой, как подавляют свободу. Невозможно впрямую заставить женщину рожать — единственное, что можно сделать, это поставить ее в такое положение, из которого не будет другого выхода, кроме материнства. Закон или нравы заставляют ее вступать в брак, под запретом оказываются противозачаточные средства и абортыг не разрешается развод. Именно эти старые узы патриархата сегодня воскрешены в СССР; возрождены патерналистские теории брака; и таким образом государство пришло к тому, что снова потребовало от женщины стать эротическим объектом, — в одной недавней речи советских гражданок призывали следить за своим туалетом, пользоваться косметикой и кокетничать, чтобы удерживать своих мужей и разжигать в них желание. Как видно из этого примера, женщину невозможно рассматривать только как производительную силу — для мужчины она еще и сексуальный партнер, воспроизводительница жизни, эротический объект, Другой, посредством которого он ищет себя самого. Сколько бы тоталитарные и авторитарные режимы с общего согласия ни запрещали психоанализ, сколько бы ни заявляли, что для граждан, присягнувших на верность коллективу, не существует индивидуальных драм, эротика представляет собой область, где индивидуальное всегда преобладает над общим. И для демократического социализма, где были бы уничтожены классы, а не личности, вопрос личной судьбы сохранил бы все свое значение — и все свое значение сохранила бы дифференциация полов. Половое отношение, которое связывает женщину с мужчиной, отличается от его отношения к ней; а связь женщины и ребенка нельзя свести ни к какой другой связи. Не бронзовое орудие труда ее породило — и машины недостаточно, чтобы ее уничтожить. Требовать для нее всей полноты человеческих прав и возможностей не значит закрывать глаза на исключительность ее ситуации. Чтобы понять ее, нужно выйти за рамки исторического материализма, видящего в мужчине и женщине только экономические единицы.

Итак, по одной и той же причине мы отвергаем сексуальный монизм Фрейда и экономический монизм Энгельса. Психоаналитик станет интерпретировать любые социальные требования женщины как проявление «мужского протеста»; и наоборот, для марксиста женская сексуальность является всего лишь более или менее опосредованным выражением ее экономического положения. Категории «клиторический» и «вагинальный», как и категории «буржуазный» и «пролетарский», одинаково неспособны охватить конкретную женщину. Но существует еще и экзистенциальная система мышления, анализирующая как индивидуальные драмы, так и экономическую историю человечества, и только она одна позволяет в целом понять такую исключительную форму, как жизнь человека. Фрейдизм может оказаться полезным, поскольку существующий человек есть тело; и то, каким образом он ощущает себя как тело перед другими телами, конкретно выражает его экзистенциальную ситуацию. Точно так же в марксистской теории истинным является тезис, что онтологические притязания человека принимают конкретные формы в зависимости от имеющихся у него материальных возможностей, в особенности от тех, которые открывает ему техника. Но если данные о сексуальности и технических средствах не подчинить анализу человеческой реальности в целом, сами по себе они ничего не в силах объяснить. Поэтому–то у Фрейда налагаемые «сверх–я» запреты и влечения «я» выглядят как случайные факты, а от энгельсовского изложения истории семьи создается впечатление, что важнейшие события происходят неожиданно, повинуясь капризам таинственного случая. Пытаясь понять женщину, мы не будем отрицать определенного вклада биологии, психоанализа и исторического материализма — но мы будем исходить из того, что тело, сексуальная жизнь и технические средства конкретно существуют для человека лишь постольку, поскольку он включает их в глобальную перспективу своего существования. Ценность мускульной силы, фаллоса, орудий труда может быть определена лишь в более общей системе ценностей — она вырабатывается в том фундаментальном проекте человека, с которым тот трансцендирует к бытию.

Часть вторая

1.

Этот мир всегда принадлежал мужчинам — и ни одно предложенное обоснование этого факта не показалось нам убедительным. Только рассмотрев доисторические и этнографические данные в свете философии экзистенциализма, философии существования, мы сможем понять, как установилась иерархия полов. Мы уже отмечали, что, когда две категории людей противостоят друг другу, каждая хочет навязать другой свое господство; если обе они в состоянии настаивать на этом требовании, между ними образуется — иногда враждебное, иногда дружественное, всегда напряженное — отношение взаимности; если же преимущество оказывается на стороне одной из них, она одерживает верх над другой и всячески старается закрепить ее в угнетенном положении. Итак, понятно, почему у мужчины возникло желание возвыситься над женщиной, но какое преимущество позволило ему осуществить это желание?

Сообщаемые нам этнографами сведения о примитивных формах человеческого общества крайне противоречивы, особенно когда этнографы хорошо информированы и не придерживаются определенной системы. Исключительно трудно составить себе представление о положении женщины в период, предшествующий земледельческому. Мы даже не знаем, ведь, может быть, в условиях жизни, столь отличных от нынешних, мускулатура и дыхательный аппарат женщины были развиты так же, как и у мужчины. Ей доставалась тяжелая работа, в частности, именно она таскала тяжести; правда, последний факт можно расценить по–разному: возможно, эта функция была возложена на нее, чтобы при длительных переходах у мужчины руки были свободными и он мог бы отбиваться от возможных нападений зверя или человека; в таком случае его задача была более опасной и требовала большей физической силы. Создается тем не менее впечатление, что во многих случаях женщины были достаточно крепки и выносливы, чтобы участвовать в военных походах. Из рассказов Геродота, сказаний о дагомейских амазонках и многих других древних и современных источников следует, что женщины принимали участие в войнах и кровавых вендеттах; при этом они проявляли не менее мужества и жестокости, чем мужчины; известно, например, что некоторые из них зубами вгрызались в печень своих врагов. И все же, скорее всего, тогда, как и сейчас, преимущество в физической силе было на стороне мужчины; в век дубины и диких зверей, в век, когда противостояние природе требовало предельного напряжения, а орудия труда были самыми примитивными, это превосходство должно было иметь колоссальное значение. Во всяком случае, какими бы сильными ни были в то время женщины, в борьбе против враждебного мира бремя деторождения им страшно мешало — рассказывают, что амазонки калечили себе груди, а значит, по крайней мере на тот период, что они посвящали себя ратному делу, отказывались от материнства. Что же касается нормальных женщин, беременность, роды, менструация снижали их трудоспособность и обрекали на долгие периоды бессилия. Чтобы защищаться от врагов, чтобы прокормить себя и свое потомство, они нуждались в покровительстве воинов, им необходимы были продукты охоты и рыболовства, которыми занимались мужчины. А так как никакого контроля за рождаемостью, разумеется, не существовало, а природа не дала женщине периодов бесплодия, как самкам других млекопитающих, беспрестанное материнство, очевидно, поглощало большую часть сил и времени; они были неспособны обеспечить жизнь детям, которых производили на свет. Таков первый факт, ведущий к серьезным последствиям. На заре человечества жизнь была трудной: люди занимались собирательством, охотой и рыболовством и ценой тяжелейших усилий отвоевывали у земли лишь скудные богатства. Детей рождалось слишком много по сравнению с ресурсами сообщества, абсурдная плодовитость женщины мешала ей активно участвовать в преумножении богатств, и в то же время она постоянно создавала новые потребности. Призванная обеспечивать воспроизводство рода, она обеспечивала его с избытком — мужчина же обеспечивал равновесие между воспроизводством и производством. Таким образом, женщина даже не обладала привилегией по поддержанию жизни рядом с мужчиной — творцом нового; она не играла роль яйцеклетки по отношению к сперматозоиду или матки по отношению к фаллосу; она лишь посильно участвовала в упорной борьбе человеческого рода за выживание, и только благодаря мужчине эта борьба приводила к конкретным результатам.

И все же, поскольку равновесие производства и воспроизводства в конце концов всегда устанавливалось — ценой детоубийства, жертвоприношений, войн, — с точки зрения коллективного выживания одинаково необходимы и мужчины и женщины; можно даже предположить, что на определенной стадии продовольственного изобилия женщина–мать подчинила себе мужчину благодаря своей роли хранительницы и кормилицы. У животных существуют самки, которым материнство дает полную независимость; почему же женщине не удалось сделать из него пьедестал? Даже в те моменты истории, когда человечество самым настойчивым образом требовало увеличения рождаемости, поскольку рабочие руки нужны были больше, чем сырье, даже в те эпохи, когда материнство пользовалось наибольшим уважением, оно не позволило женщине завоевать первенство1. Причина этого в том, что человечество не является просто естественным видом; его задача — не в поддержании себя в качестве рода; его проект — не стагнация, это проект, направленный на то, чтобы преодолеть, превзойти себя.

Первобытные племена мало интересовались будущими поколениями. Не привязанные к определенной территории, ничем не владея, не воплощаясь ни в чем стабильном, они не могли выработать никакой конкретной идеи о непрерывности; они не заботились о том, чтобы пережить себя, и не узнавали себя в своих потомках; они не боялись смерти и не нуждались в наследниках; дети были для них обузой, а не богатством. Доказательство тому — широкое распространение детоубийства у кочевых народов; а те же новорожденные, что не были убиты, часто умирали от недостатка гигиены посреди всеобщего равнодушия. И женщине, рожавшей детей, была неведома гордость созидания, она чувствовала себя пассивной игрушкой темных сил, а болезненные роды были событием бесполезным, а то и досадным, Позже ребенок стал цениться выше. Но в любом случае рожать и кормить — это не деятельность, это естественные функции, i них нет никакого проекта; и поэтому женщина не видит в этом повода для высокомерного утверждения своего существования; она пассивно претерпевает свою биологическую судьбу. Домашняя работа, которой она вынуждена посвятить себя, поскольку только это совместимо с обязанностями материнства, замыкает ее в круге повторяемости и имманентности; эта работа повторяется изо дня в день в той же форме и переходит почти без изменений из века в век; женщина не производит ничего нового. Случай мужчины принципиально иной; добыча пропитания для коллектива представляет для него не просто жизненный процесс, как для рабочих пчел, но серию актов, трансцендирующих его животное состояние, Hom faber^ испокон веку изобретатель: уже палка и дубина, которыми он вооружает руку, чтобы сбивать с дерева плоды и убивать животных, являются инструментами, расширяющими возможности для освоения мира; мало того что он приносит в дом рыбу, выловленную из морской пучины, — прежде ему нужно покорить водную стихию, выдолбив пирогу; в ходе присвоения богатств мира он присваивает и сам мир. В этом действии он испытывает себя на власть; он полагает цели и проектирует к ним пути — он реализуется как человек существующий. Чтобы поддерживать жизнь, он созидает ее; он выходит за рамки настоящего и открывает будущее. Поэтому рыболовецкие и охотничьи походы приобретают характер священнодействия. В честь их успешного завершения устраиваются триумфальные празднества; в них человек осознает свою человечность. Эту гордость он проявляет и сегодня, построив плотину, небоскреб, атомный реактор. Он трудился не только над сохранением данного мира — в труде он раздвигал его границы и закладывал основы для нового будущего, Есть в его деятельности и другой аспект, который внушает к ней наивысшее уважение, — эта деятельность зачастую опасна. Если бы кровь была всего лишь продуктом питания, она ценилась бы не выше молока; но охотник — не мясник, в борьбе с дикими животными он подвергается опасности. Чтобы поднять престиж своего племени и рода, воин рискует жизнью. И таким образом блестяще доказывает, что жизнь не является для человека высшей ценностью, а должна служить целям более значительным, чем она сама. Худшее проклятие, тяготеющее над женщиной, — это ее неучастие в военных походах; человек возвышается над животным не тем, что дает жизнь, а тем, что рискует жизнью; поэтому человечество отдает предпочтение не рождающему полу, а полу убивающему.

И в этом ключ к разгадке всей тайны. На уровне биологии вид может поддерживать себя, лишь заново себя создавая; но это созидание — не что иное, как повторение той же самой Жизни в различных формах. Человек обеспечивает повторение Жизни, трансцендируя Жизнь посредством своего Существования, Экзистенции; превосходя самого себя, он создает ценности, которые полностью обесценивают простое повторение. У животных ничем не стесненное разнообразие деятельности самца оказывается совершенно напрасным, потому что у самца нет никакого проекта; когда он не служит виду, все его действия ничего не стоят; самец же человека, служа роду, преображает мир, создает новые инструменты, изобретает и кует будущее. Утверждая себя как полновластного господина, он встречает участие и в самой женщине — ведь она тоже существует, ей тоже свойственна трансцендентность, и проект ее не в повторении раз и навсегда данного, а в выходе за пределы своего «я» к другому будущему; в глубине души она согласна с мужскими притязаниями. Она присоединяется к мужчинам во время праздников, устраиваемых в честь мужских успехов и побед. Ее несчастье в том, что она биологически обречена повторять Жизнь, тогда как и в ее глазах Жизнь не несет в себе своего обоснования, а обоснование это важнее самой жизни.

Диалектика, определяющая, по Гегелю, отношение хозяина к рабу, местами больше подходит для объяснения отношения мужчины к женщине. Преимущество Хозяина, говорит он, основано на том, что, рискуя жизнью, он утверждает примат Духа над Жизнью — но на самом деле покоренному рабу этот риск тоже знаком. А вот женщина — это изначально существо, которое дает Жизнь вообще и не рискует своей жизнью; она никогда не сталкивалась с мужчиной в борьбе; к ней всецело приложимо гегелевское определение: «Другое (сознание) — это сознание зависимое, для которого основной действительностью является животная жизнь, то есть бытие, данное другой сущностью». Но это отношение отличается от отношения угнетателя и угнетенного, потому что женщина признает ценности, конкретно достигаемые мужчинами, и тоже на них нацелена; именно мужчина открывает будущее, к которому трансцендирует и она; по правде говоря, женщины никогда не противопоставляли мужским ценностям женские — это разделение придумали мужчины, желая поддержать мужские прерогативы; они решили создать женский удел — порядок и определенный уклад жизни, законы имманентности — для того только, чтобы заключить в нем женщину; но существующий ищет оправдания своему существованию в своей трансценденции поверх каких бы то ни было половых различий — и доказательством тому служит само подчинение женщин. Их требования на сегодняшний день как раз и заключаются в том, чтобы быть признанными существующими наравне с мужчинами и не подчинять свое существование — жизни, а человека в себе — одной животной сущности.

Таким образом, перспектива философии существования позволяет нам понять, почему биологическая и экономическая ситуация в примитивных племенах должна была привести к мужскому главенству. Самка подчинена роду в большей степени, чем самец; человечество всегда стремилось выйти за пределы особой судьбы; с изобретением орудий труда поддержание жизни стало для мужчины деятельностью и проектом, тогда как материнство для женщины так и осталось связанным с телом, как у животных. Мужчина стал полагать себя по отношению к женщине как хозяин, потому что человечество поставило вопрос о сути своего бытия, то есть предпочло жизни смысл жизни; проект мужчины заключается не в том, чтобы повторяться во времени, а в том, чтобы восторжествовать над мгновением и ковать будущее. Именно мужская деятельность, создавая ценности, утвердила как ценность само существование; она одержала верх над темными силами жизни, а также поработила Природу и Женщину.

Теперь нам предстоит проследить, как это положение вещей закреплялось и развивалось на протяжении веков. Какое место уделило человечество той части себя самого, которая внутри его определилась как Другой? Какие права оно признало за этой частью? Какое определение дали ей мужчины?

II

Как мы только что убедились, в первобытном племени женская доля очень тяжела; у самок животных функция воспроизводства естественно ограничена, а во время ее исполнения особь полностью или частично освобождается от других забот; только самок домашних животных требовательный хозяин доводит порой до полного истощения, используя как их свойство воспроизводить жизнь, так и индивидуальные способности. Видимо, так же обстояло дело и с женщиной в то время, когда борьба против враждебного мира требовала отдачи всех ресурсов сообщества; к бремени беспрестанного и беспорядочного деторождения добавлялись тяжелые домашние обязанности. Впрочем, некоторые историки утверждают, что именно на этой стадии меньше всего выражено мужское превосходство. Однако следует отметить, что превосходство это переживается непосредственно, оно непреднамеренно и никем не полагаемо; еще не предпринимается никаких усилий, чтобы компенсировать жесткость обстоятельств, ставящих в невыгодное положение женщину; но нет и стремления притеснять ее, как это будет впоследствии при патерналистском строе. Неравенство полов не закреплено никакими институтами; да и самих институтов тоже нет — нет ни собственности, ни наследства, ни права. Религия нейтральна — все поклоняются какому–нибудь бесполому тотему, Лишь когда кочевники закрепляются на земле и начинают заниматься сельским хозяйством, появляются институты и право. Человек уже не ограничивается суровым сопротивлением враждебным силам — он начинает конкретно утверждать себя через образ, который он навязывает миру, через то, как он мыслит мир и самого себя. В этот момент различие между полами отражается на структуре сообщества; оно приобретает особенный характер; в сельскохозяйственных коллективах женщина часто облечена необычайным престижем. Престиж этот главным образом объясняется тем совершенно новым значением, что приобретает ребенок в цивилизации, основой которой становится земледельческий труд. Обосновываясь на той или иной территории, люди присваивают ее себе; появляется собственность в коллективной форме; она требует от своих владельцев потомства; материнство становится сакральной функцией. Многие племена живут общинным строем — это не значит, что женщины принадлежат всем мужчинам коллектива; сегодня уже практически никто не верит, что брак по принципу близкого соседства когда–либо практиковался; но религиозное, социальное и экономическое существование мужчин и женщин возможно только в группе — их индивидуальность остается чисто биологическим фактом; брак в любой форме — моногамии, полигамии или полиандрии — также является чисто мирским случайным явлением, не осознанным как какая–то мистическая связь. Для супруги он не является источником какого бы то ни было порабощения, она продолжает быть составной частью своего рода. Весь род в целом, объединенный одним тотемом, мистически обладает одной маной, а материально — одной территорией. В соответствии с процессом отчуждения, о котором я говорила, род воспринимает себя на этой территории в определенном объективном и конкретном образе; так, через постоянство места обитания он реализуется как единое целое, идентичность которого поддерживается в дисперсии времени. Только экзистенциальный подход позволяет понять сохранившуюся до наших дней идентификацию рода, людей, семьи и собственности. Сельскохозяйственная община противопоставляет мировоззрению кочевых племен, для которых существует только мгновение, новое мировоззрение, которое видит жизнь уходящей корнями в прошлое и захватывающей будущее: возникает поклонение тотемическому предку, давшему имя членам рода, и род начинает серьезно интересоваться своими потомками — ведь в земле, которую он им завещает и которую они будут обрабатывать, род переживет самого себя. Община осознает себя как единое целое и хочет продлить свое существование за пределами настоящего времени — она узнает себя в детях, признает их своими, в них реализуется, в них же превосходит себя, Но первобытные люди, как правило, не задумывались об участии отца в воспроизводстве; детей рассматривали как перевоплощение духов предков, витающих вокруг определенных деревьев и скал, в определенных священных местах и попадающих в тело женщины; порой предполагалось, что такое проникновение возможно, только если женщина утратила девственность, однако другие народы допускали, что оно может осуществиться и через ноздри или через рот; во всяком случае, дефлорация имеет здесь второстепенное значение и по каким–то мистическим причинам редко считается делом мужа. Мать же совершенно очевидно необходима для рождения ребенка; она сохраняет и вскармливает зародыш в своем чреве, через нее жизнь рода получает распространение в видимом мире. Таким образом, выходит, что она играет роль первого плана. Очень часто дети принадлежат роду матери, носят его имя и получают долю в его правах, в частности в пользовании землей, находящейся во владении рода. Итак, общинная собственность передается по женской линии; женщины распределяют поля и урожаи между членами рода, и наоборот, члены рода получают тот или иной удел от своих матерей. Значит, можно заключить, что земля мистическим образом принадлежит женщинам — они имеют одновременно религиозную и законную власть над землей и ее продуктами. Связующие их узы теснее, чем принадлежность; при материнском праве наблюдается самое настоящее отождествление женщины и земли; в них обеих путем различных превращений воспроизводится постоянство жизни — жизни, являющейся прежде всего способностью к порождению нового.

Кочевники воспринимают рождение детей как явление случайное, а о богатствах земли и вовсе ничего не знают; земледелец же восхищается тайной плодородия, кроющейся в борозде пашни и в материнском чреве; он знает, что сам порожден так же, как скот или хлеб, и хочет, чтобы его род продолжался в новых людях, которые увековечат его, увековечивая плодовитость полей; вся природа представляется ему матерью; земля — это женщина, а в женщине живет та же неведомая мощь, что и в земле1. Отчасти поэтому ей были доверены сельскохозяйственные работы: если она способна призывать в свое чрево духов предков, значит, у нее есть сила заставить засеянные поля в изобилии давать плоды и колосья. В том и в другом случаях речь идет не о созидательном действии, но о магическом заклинании. На этой стадии человек уже не ограничивается собирательством плодов земли, но еще не знает своего могущества; он колеблется между техникой и магией; он чувствует себя пассивным и зависимым от Природы, произвольно отпускающей жизнь и смерть. Разумеется, он более или менее признает полезность полового акта и техники, помогающей возделать землю, — но дети и урожай тем не менее представляются ему сверхъестественными дарами; причем богатства, скрытые у самых потаенных истоков жизни, привлекают в этот мир таинственные испарения, исходящие от женского тела. Подобные верования еще до сих пор сохраняются во многих индейских, австралийских и полинезийских племенах2; и значение их достаточно велико, поскольку они прекрасно сочетаются с практическими интересами коллектива. Материнство обрекает женщину на оседлый образ жизни; пока мужчина охотится, рыбачит, воюет, она, естественно, остается у домашнего очага. Но у примитивных народов садоводство ограничивается лишь небольшими площадями, размещенными в пределах деревни; их возделывание относится к домашней работе; пользование орудиями труда каменного века не требует интенсивных усилий; экономика и мистика сообща предоставляют земледелие женщинам. И по

«Привет тебе. Земля, мать людей, стань плодородной в объятиях Божьих и преисполнись плодов на благо человеку», — гласит древнее англосаксонское заклинание.

В Уганде и у индийских племен бханта бесплодная женщина считается опасной для садов. В Никобаре верят, что урожай будет более обильным, если его соберет беременная женщина. На Борнео именно женщины отбирают и хранят семена. «Кажется, в них видят природное родство с семенами, о которых сами женщины говорят как о беременных. Иногда в период созревания риса женщины проводят ночь на рисовых полях» (Хоуз и Мак–Доугал). В Древней Индии обнаженные женщины ночью проходят с плугом вокруг поля. Индейцы оренока предоставляли сажать и сеять женщинам, ибо «точно так же, как женщины умели зачинать и производить на свет детей, так и посаженные ими зерна и корни давали более обильные всходы, чем если бы их сажали мужчины» (Фрэзер). У Фрэзера можно найти множество подобных примеров.

мере того, как зарождается домашняя индустрия, она также достается в удел женщинам; они ткут ковры и покрывала, изготавливают посуду. Часто именно они ведают обменом товарами — в их руках находится торговля. Итак, они способствуют поддержанию и распространению жизни племени; от их усилий и магических свойств зависят дети, стада, урожаи, домашняя утварь и вообще процветание группы людей, душой которой они являются. Такое могущество внушает мужчинам смешанное чувство уважения и ужаса, что находит отражение в культе женщин. Последние начинают восприниматься как воплощение всей чуждой Природы.

Как мы уже говорили, человек осознает себя только в противопоставлении Другому, человек воспринимает мир сквозь призму дуализма, причем первоначально дуализм этот не имеет половой окраски. Но поскольку женщина отличается от мужчины, который полагает себя в качестве самотождественного, она, естественно, попадает в категорию Другого; понятие «Другой» включает в себя женщину; но вначале ее значение еще не так велико, чтобы она могла одна воплощать это понятие, и таким образом внутри Другого намечается подразделение: в древних космогониях один и тот же элемент часто имеет и мужское и женское воплощение — так, у вавилонян Океан (муж.) и Море (жен.) являются двойным воплощением космического хаоса. Когда роль женщины возрастает, она почти полностью поглощает область Другого. Тогда появляются божества женского пола, чей культ связан с поклонением идее плодородия. В Сузах было найдено древнейшее изображение Великой Богини, Великой Матери в длинном одеянии и высоком головном уборе, в то время как другие статуи увенчаны башнями; несколько таких изображений было обнаружено при раскопках на Крите. Ее то представляют сидящей на корточках, с непомерно пышными бедрами, то — стоящей и более худой, иногда одетой, часто — обнаженной, сжимающей руки под полными грудями. Она владычица небес, ее символ — голубь; она же повелительница преисподней, откуда ползком выбирается на поверхность символизирующая ее в этом случае змея. Она дает о себе знать в горах и лесах, на море и в родниках. Повсюду она творит жизнь — даже убивая, воскрешает. Капризная, похотливая, жестокая, как Природа, благодатная и грозная одновременно, она царит по всей Эгеиде, Фригии, Сирии, Анатолии, по всей Западной Азии. В Вавилоне ее зовут Иштар, у семитских народов — Астарта, у греков — Гея, Рея или Кибела; в Египте ее обнаруживают в образе Исиды; божества мужского пола занимают по отношению к ней подчиненное положение. Являясь верховным идолом самых дальних сфер неба и преисподней, женщина на земле окружена табу; как все сакральные существа, она сама и есть табу; она обладает такой властью, что в ней видят волшебницу, ведьму; ее ассоциируют с молитвой, а иногда она становится жрицей, как друидессы у древних кельтов; в некоторых случаях она участвует в управлении племенем и даже, случается, осуществляет его в одиночку. Те давние времена не оставили нам никакой литературы. Но великие патриархальные эпохи сохранили в своей мифологии, памятниках, традициях воспоминания о временах, когда женщины занимали очень высокое положение. С женской точки зрения, брахманическая эпоха была шагом назад по сравнению с эпохой Ригведы, а последняя — по сравнению с предшествовавшей ей примитивной стадией. Статус бедуинок в доисламскую эпоху был гораздо выше, чем тот, что определен Кораном. Великие образы Ниобеи и Медеи напоминают об эре, когда матери считали детей своим личным достоянием и непомерно гордились ими. А в гомеровских поэмах Андромаха и Гекуба обладают влиянием, которое классическая Греция уже не признает за женщинами, укрывшимися в тени гинекея. На основе этих фактов было выдвинуто предположение, что в первобытные времена существовало настоящее женское Царство; именно эту гипотезу, предложенную Бахоффеном, воспринял Энгельс; переход от матриархата к патриархату представляется ему «великим историческим поражением женского пола».

Но в действительности такой золотой век Женщины — не что иное, как миф. Сказать, что женщина была Другим, — значит констатировать отсутствие отношения взаимности между полами; Земля, Мать, Богиня, она никогда не была для мужчины равной, ее могущество утверждалось за пределами человеческого царства, а значит, и сама она была вне его. Общество всегда было мужским, политическая власть всегда находилась в руках у мужчин. «Общественная или просто социальная власть всегда принадлежит мужчинам», — утверждает Леви–Строс в конце своего исследования, посвященного примитивным обществам. Для мужчины подобный, другой, который одновременно и тот же самый и с которым можно установить отношение взаимности, — это всегда индивид мужского пола. Дуализм, который в той или иной форме обнаруживается в недрах сообщества, противопоставляет одну группу мужчин другой, а женщины составляют часть богатства, которым мужчины владеют и обмениваются между собой. Ошибка произошла из–за смешения двух совершенно взаимоисключающих видов Другого. Если женщина рассматривается как абсолютно Другой, то есть — несмотря на всю свою магию — как несущественное, совершенно невозможно воспринимать в ней другого субъекта1. Женщины, та–Как мы увидим, такое разделение утвердилось. Как раз в те эпохи, когда женщина воспринималась как Другой, общество особенно упорно отказывалось принять ее как человека. Сегодня она становится равным Другим ценой утраты мистического ореола. На этой двусмысленности всегда играли антифеминисты. Они охотно соглашаются превозносить женщину как Другого, с тем чтобы утвердить ее другую сущность как абсолютную, неизменную и отказать ей в участии в человеческом mitsein.

ким образом, никогда не составляли отдельной группы, которая полагала бы себя для себя перед лицом мужского объединения; они никогда не имели прямого и автономного отношения с мужчинами.

«Отношение взаимности, лежащее в основе брака, было установлено не между мужчинами и женщинами, а между мужчинами при помощи женщин, которые явились для этого всего лишь основным поводом», — говорит Леви–Строс1. Конкретное положение женщины вовсе не зависит от того, какой тип филиации преобладает в обществе, к которому она принадлежит; при патрилинейной, матрилинейной, и при смешанной, и при неопределенной (ведь неопределенность всегда относительна) филиации женщина всегда остается под опекой мужчин; вопрос лишь в том, находится ли она после заключения брака по–прежнему под властью отца или старшего брата — властью, распространяющейся впоследствии и на ее детей, — или начинает подчиняться мужу. Но в любом случае: «Женщина служит лишь символом для своего потомства… матрилинейная филиация — не что иное, как рука отца или брата женщины, дотянувшаяся до деревни мужа»2. Она лишь посредница при передаче права, но не его держательница. На самом деле тип филиации определяет отношения между двумя мужскими группами, а не между полами. На практике конкретное положение женщины не имеет прочной связи с тем или иным типом правового устройства. Случается, что при матрилинейной филиации она занимает очень высокое положение (следует, однако, не упускать из виду, что появление женщины — вождя, царицы во главе племени совершенно не означает, что в нем правят женщины; восшествие на русский престол Екатерины Великой несколько не изменило судьбу русских крестьянок); но нередко ей суждено жить в унижении и подлости. Впрочем, случаи, когда женщина остается со своим родом, а мужу дозволяется лишь наносить ей краткие, а то и тайные визиты, встречаются весьма редко. Почти всегда она переселяется в дом супруга — уже одного этого достаточно, чтобы продемонстрировать мужское превосходство. «При всех колебаниях форм филиации, — говорит ЛевиСтрос, — постоянное проживание в доме у мужчины свидетельствует об изначальной асимметрии в отношениях между полами, характеризующей человеческое общество». Поскольку она держит при себе детей, получается, что территориальная организация племени не совпадает с его тотемической организацией: последняя тщательно выстроена, первая — случайна; но на практике первая имеет большее значение, ибо место, где люди живут и работают, важнее, чем их мистическая принадлежность. При переходных формах филиации, которые получили наибольшее распространение, сосуществуют два вида права, одно — религиозное, другое — основанное на совместном проживании и обработке земли, и они взаимно проникают друг в друга. Хотя брак и является светским установлением, его социальное значение чрезвычайно велико; семья, даже не имея религиозного смысла, очень существенна в человеческом плане. Даже в тех сообществах, где наблюдается большая сексуальная свобода, женщина, производящая на свет ребенка, должна быть замужем; одна со своим потомством она не сможет образовать автономную группу; одного религиозного покровительства брата оказывается недостаточно — необходимо присутствие супруга. Часто он имеет большую ответственность перед детьми; хотя они и не принадлежат к его клану, он обязан их кормить и воспитывать; между мужем и женой, между отцом и сыном устанавливается связь, основанная на совместном проживании, общем труде и интересах, взаимной нежности, Отношения между такой светской семьей и тотемическим родом очень сложны, о чем свидетельствует разнообразие свадебных обрядов. Первоначально муж покупает жену у другого клана или по крайней мере два клана совершают обмен — один предоставляет своего члена, другой уступает скот, плоды, труд. Но поскольку муж берет на свое обеспечение жену и ее детей, бывает также, что он получает вознаграждение от ее братьев. Равновесие между мистическими и экономическими реалиями весьма шатко. Часто мужчина гораздо больше привязан к своим детям, чем к племянникам; он предпочтет утверждать себя как отец, когда предоставится возможность такого самоутверждения. И поэтому всякое общество начинает тяготеть к патриархальной форме, как только стадия его развития позволяет человеку осознать себя и проявить свою волю.

Однако важно подчеркнуть, что даже в те времена, когда мужчина терялся в тайнах Жизни, Природы и Женщины, он не слагал с себя власти; когда, в страхе перед опасной магией, таящейся в женщине, он полагает ее как существенное, полагает ее именно он и в этом добровольно принимаемом отчуждении сам реализуется как существенное; несмотря на все ее плодоносные свойства, мужчина остается ее хозяином, как является он хозяином плодородной земли; ее судьба — быть подчиненной, покоренной, эксплуатируемой, как сама Природа, плодородие которой она магическим образом воплощает. Престиж, которым она наделена в глазах мужчин, она получает от них; они преклоняют колена перед Другим и поклоняются Богине–Матери. Но при всем своем кажущемся могуществе она постижима только в понятиях, выработанных мужским сознанием. Все изобретенные человеком идолы, какими бы ужасающими он их ни придумал, на самом деле зависят от него, что позволит ему в дальнейшем их разрушить. В примитивных обществах эта зависимость не признавалась и не полагалась, но она существовала не опосредованно, сама в себе; а как только человек полнее осознает себя, как только осмелится утверждать и противопоставлять себя, она будет легко пропущена через сознание. На самом деле, даже когда человек воспринимает себя как данность, как пассивное существо, живущее по воле дождей и солнца, он все равно реализуется как трансценденция, как проект; его разум и воля уже тогда утверждают себя вопреки беспорядочности и случайности жизни. Тотемический предок, многие ипостаси которого берет на себя женщина, представляет собой под именем животного или дерева более или менее ярко выраженное мужское начало; в женщине увековечено его плотское существование, но ее роль лишь в том, чтобы вскармливать, а не созидать; она не созидает ни в одной области; она поддерживает жизнь племени, давая ему детей и хлеб, больше ничего — она остается обреченной на имманентность; она воплощает лишь статичность общества и тего замкнутость на себе.

В то же время мужчина продолжает присваивать функции, которые открывают общество навстречу природе и всему человечеству в целом; единственно достойные его занятия — это война, охота, рыболовство, он делает своей добычей нечто чужое и присоединяет это к своему племени; война, охота, рыболовство представляют собой экспансию существования, его выход в мир; мужчина является единственным воплощением трансценденции. У него пока нет практических средств для полного господства над Женщиной–Землей, он еще не осмеливается восстать против нее, но уже хочет от нее оторваться. На мой взгляд, именно в этом желании следует искать глубинную причину знаменитого обычая экзогамии, столь распространенного в обществах с материнской филиацией. Даже ничего не зная о своей роли в деторождении, мужчина придает большое значение браку: женившись, он обретает достоинство взрослого и получает свою долю во владении миром; через мать он связан со своим кланом, предками, со всем, что составляет его собственную субстанцию; но во всех светских функциях — работе и браке — он стремился вырваться из этого круга, противопоставить имманентности трансцендентность, открыть перед собой будущее, отличное от прошлого, куда уходят его корни. В зависимости от того, как определяется тип родства в различных обществах, запрещение инцеста принимает различные формы, но с первобытной эпохи до наших дней смысл его остается прежним: мужчина желает обладать прежде всего тем, чем сам он не является; он соединяется с тем, что представляется ему Другим по сравнению с самим собой. Значит, жена не должна быть причастна мане мужа, должна быть ей чужой — а следовательно, чужой и для его племени. В основе первобытного брака иногда лежит похищение, хотя бы символическое, — ведь насилие по отношению к другому человеку является самым наглядным утверждением его другой сущности. Силой завоевывая себе жену, воин доказывает, что способен присвоить себе чужое богатство и тем самым сломать границы судьбы, определенной ему по рождению; покупка жены в различных формах — будь то уплата выкупа или предоставление услуг — имеет тот же смысл, хотя это и не столь очевидно1.

Понемногу человек опосредовал свой опыт, и мужское начало восторжествовало как в его представлениях, так и в практическом существовании. Дух одержал верх над Жизнью, трансцендентность — над имманентностью, техника — над магией, разум — над суеверием. Падение престижа женщины представляет собой необходимый этап в истории человечества — ведь этот престиж был основан не на ее позитивной ценности, но на слабости мужчины. В ней воплощались тревожные тайны природы — и мужчина выходит из–под ее влияния, когда освобождается от природы. Своим трудом покорить землю, а также и покорить самого себя стало возможным в результате перехода от камня к бронзе. Земледелец брошен на произвол земли, прорастания семян, смены времени года, он пассивен, он заклинает и ждет — и поэтому человеческий мир был населен тотемическими духами; крестьянин терпел капризы со всех сторон обступавших его стихий. Рабочий же, наоборот, мастерит орудие труда по своему усмотрению; своими руками он придает ему образ согласно своему проекту; перед лицом инертной природы, которая сопротивляется ему, но которую он побеждает, он утверждает себя как суверенную волю; чем чаще будет он ударять по наковальне, тем скорее изготовит инструмент — тогда как ничто не может ускорить созревание колосьев; он осознает свою ответственность за изготовленную вещь: одно ловкое или неловкое движение может придать ей форму или сломать ее; осторожно и умело он доводит ее до

1 Подтверждение этой мысли в несколько иной форме мы находим в уже цитированной диссертации Леви–Строса. Из его рассуждений следует, что запрещение инцеста ни в коей мере не было изначальным фактом, повлекшим за собой экзогамию, — оно является негативным отражением позитивной воли к экзогамии. Нет никаких непосредственных причин, почему бы женщина не могла стать предметом торга для мужчин ее рода; но с социальной точки зрения важно, чтобы она была частью уступок, посредством которых каждый род, вместо того чтобы замкнуться на себе, устанавливает с другим родом отношение взаимности: «Экзогамия имеет не столько негативную, сколько позитивную ценность… она исключает эндогамный брак. не потому, что кровосмесительный брак связан с биологической опасностью, а потому, что экзогамный брак полезен для общества». Группа не должна единолично пользоваться женщинами, составляющими часть ее достояния, — ей следует сделать их средством общения с другими группами; брак с женщиной из своего рода запрещен «лишь потому, что женщина эта — то же, тогда как ей следует (а значит, она может) стать Другой… Проданы в рабство могут быть те же самые женщины, которых первоначально приносили в дар. И те и другие должны лишь иметь на себе признак другой сущности, который является следствием определенного положения в структуре, а не врожденным свойством».

совершенства, которым вправе гордиться: успех дела зависит не от милости богов, а от него самого.

Он бросает вызов товарищам, гордится успехами, и, хотя обряды еще занимают какое–то место в его жизни, точная техника кажется ему намного важнее; мистические ценности отходят на второй план, а на первый выдвигаются практические интересы; он не совсем освобождается от богов, но отделяет их от себя тем, что сам от них отделяется; он отправляет богов на их Олимп, а себе оставляет землю; с первым ударом молота великий Пан начинает чахнуть и наступает царство человека. Он осознает свою власть. На примере отношения его творящей руки и изготовленного предмета он постигает причинность: посеянное зерно может произрасти, а может и не произрасти, тогда как металл всегда одинаково реагирует на огонь, закалку, механическое воздействие; этот мир орудий труда укладывается в четкие и ясные понятия — и возникают рациональное мышление, логика и математика. В корне изменяется образ мира. Культ женщины был связан с царством земледелия, царством неизменной длительности, случайности, непредсказуемости, ожидания, тайны, царство же hom faber — это торжество времени, которое можно покорить, как пространство; победа необходимости, проекта, действия, разума. Впредь, даже имея дело с землей, человек будет подходить к ней как работник; он обнаруживает, что почву можно удобрять, что ей неплохо дать отдохнуть, что с такими–то посевами следует обращаться так–то; он орошает или осушает землю, прокладывает дороги, строит храмы — он заново создает мир. Народы, оставшиеся под властью богини–матери и сохранившие материнскую филиацию, тем самым остановились на стадии примитивной цивилизации. А дело в том, что женщина была почитаема в той мере, в какой мужчина пребывал рабом собственных страхов и потакал собственной беспомощности — ужас побуждал его поклоняться женщине, а вовсе не любовь. И чтобы осуществить себя как личность, ему нужно было прежде всего скинуть ее с престола'. Теперь в созидательной силе, свете, разуме и порядке он признает главенство мужского начала. Рядом с богиней–матерью возникает бог — сын или возлюбленный, — который пока еще ниже ее, но как две капли воды на нее похож и составляет с ней единое целое. Он тоже воплощает плодородное начало: это бык, Минотавр, Нил, удобряющий долины Египта. Он умирает осенью и воскресает весной, после того как неуязвимая, но безутешная супругамать приложит все усилия, чтобы найти и оживить его тело. Эта

1 Разумеется, условие это необходимое, но не достаточное; существуют патрилинейные цивилизации, застывшие на примитивной стадии, есть и такие, развитие которых пошло вспять, как у майя. Между обществами с материнским и отцовским правом нет абсолютной иерархии, но только последние достигли определенного уровня технического и идеологического развития.

пара впервые появляется на Крите, а потом встречается на всем побережье Средиземного моря; в Египте это Исида и Гор, в Финикии — Астарта и Адонис, в Малой Азии — Кибела и Аттис, а в эллинской Греции — Рея и Зевс. Потом Великая Матерь лишается престола. В Египте, где положение женщины продолжает быть исключительно благоприятным, богиня Нут, воплощающая небо, и Исида — плодородная земля, супруга Нила–Осириса — остаются чрезвычайно почитаемыми богинями; но верховным божеством все же становится Ра, бог солнца, света и мужественной энергии, В Вавилоне Иштар теперь всего лишь супруга Бел–Мардука, именно он сотворяет вещи и обеспечивает их гармоничное существование. Бог семитов — мужского пола. Когда Зевс воцаряется на небесах, Гее, Рее и Кибеле приходится отречься от престола, а Деметра остается божеством хоть и могущественным, но второстепенным. У ведических богов есть супруги, но их почитают меньше, чем их мужей. Римский Юпитер не знает себе равных1.