Второй пол

Итак, торжество патриархата не было ни случайностью, ни результатом насильственной революции. С самого возникновения человеческого рода биологические преимущества позволили мужчине утвердиться как единственному полновластному субъекту; от этих преимуществ он никогда не отрекался; частично его существование было отчужденным в Природе и в Женщине; но затем он снова отвоевал его. Обреченная на роль Другого, женщина также была обречена и на то, что могущество ее будет непрочным, — кем бы она ни была, рабыней или идолом, ей никогда не суждено самой избирать свой удел. «Мужчины создают богов, женщины им поклоняются», — сказал Фрэзер. И только мужчины решают, будут ли их божества женского или мужского пола; женщина всегда занимает в обществе то место, которое отводят ей мужчины; ни в какие времена ей не удавалось установить свой закон.

Возможно, правда, что, если бы производительный труд и впредь был по силам женщине, она вместе с мужчиной покоряла бы природу; человеческий род противопоставил себя богам в лице индивидов мужского и женского пола; но женщина не смогла овладеть возможностями, что сулили орудия труда, Энгельс недостаточно полно объяснил суть ее поражения: мало сказать, что изо-

1 Интересно отметить (см.: М. В е g о и е п. — «Journal de Psychologie», année 1934), что в ориньякскую эпоху часто встречаются статуэтки, изображающие женщин с подчеркнутыми половыми признаками: бросаются в глаза полнота этих женщин и преувеличенное внимание к вульве. Кроме того, в пещерах обнаружены и просто грубо нарисованные вульвы. В солютрейскую и магдаленийскую эпохи подобные изображения исчезают. В ориньякскую эпоху мужские статуэтки встречаются редко, а мужской орган не изображается никогда. В магдаленийскую эпоху еще иногда встречаются изображения вульв, но в небольшом количестве, зато обнаружено множество фаллосов.

бретение бронзы и железа коренным образом изменило расстановку производительных сил и что женщина тем самым попала в невыгодное положение; самого по себе этого невыгодного положения недостаточно, чтобы объяснить, почему она попала под гнет мужчины. Пагубным для нее оказалось то обстоятельство, что, не став для работника товарищем по труду, она была исключена из человеческого mitsein; исключение это нельзя обосновать слабостью женщины и низкой производительностью ее труда. Мужчина не признал ее себе подобной потому, что ей чужды были и его труд, и его образ мыслей, что она пребывала во власти тайн жизни; а раз он не принимал ее, раз она сохраняла в его глазах характер Другого, единственное, что мог сделать мужчина, — это стать ее угнетателем. Мужская воля к экспансии и господству превратила женскую слабость в проклятие. Человек захотел максимально использовать новые возможности, предоставляемые новой техникой, — и он прибегнул к подневольной рабочей силе и обратил в рабство себе подобных. Поскольку труд рабов гораздо производительнее труда женщины, она потеряла экономическую роль, которую играла в племени. А в отношениях с рабом хозяин нашел гораздо более радикальное подтверждение своему господству, чем в том смягченном влиянии, которое он оказывал на женщину. Поскольку женщина внушала почтение и страх из–за своей плодовитости, поскольку она была Другой по сравнению с мужчиной, а значит сродни внушающей опасение области Другого, постольку мужчина в некотором роде находился в зависимости от нее, даже когда сама она зависела от него; взаимосвязь хозяин—раб актуально существовала и для нее, и тем самым она избежала рабства. Раб не защищен никаким табу, он всего лишь порабощенный человек, не отличный, а низший — актуализация диалектики его взаимоотношений с хозяином займет целые века; в рамках организованного патриархального общества раб — это всего лишь вьючное животное с человеческим лицом, хозяин ведет себя с ним как тиран; это разжигает в человеке гордыню — и он обращает ее против женщины. Всего, чего он добивается, он добивается за счет нее; чем могущественнее он становится, тем ниже она падает. В частности, став собственником земли1, он требует также и собственности на женщину. Некогда им владела мана и Земля вообще — теперь у него одна душа и вполне конкретные земли; освободившись из–под власти Женщины вообще, он начинает претендовать на обладание конкретной женщиной и собственным потомством. Он хочет, чтобы семейный труд, который он использует для процветания своих полей, был целиком его, а для этого нужно, чтобы работники ему принадлежали, — так он порабощает жену и детей. Ему нужны наследники, в которых продлится его земная жизнь, поскольку он завещает им свои владения, и которые после смерти воздадут ему почести, необходимые для упокоения его души. Установление частной собственности дополняется культом домашних богов, и наследник выполняет одновременно экономическую и мистическую функции. Итак, с того момента, как земледелие перестает быть по сути своей магическим действием, а становится прежде всего созидательным трудом, мужчина обнаруживает в себе порождающую силу; он претендует на своих детей точно так же, как и на свой урожай1, Важнейшей идеологической революцией в первобытные времена был переход от материнской филиации к филиации отцовской — агнации; отныне мать низводится до уровня кормилицы, прислуги, а всю полноту власти получает отец; все права принадлежат ему и передаются через него, Аполлон в «Эвменидах» Эсхила провозглашает эти новые истины: Дитя родит отнюдь не та, что матерью Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано. Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод Хранит, когда вреда не причинит ей бог2.

Очевидно, что подобные утверждения не являются следствием научного открытия, — это символ веры. Наверное, познав на опыте причинность в технике и таким образом убедившись в собственных созидательных возможностях, мужчина обнаружил, что для продолжения рода он так же необходим, как мать. Идея повлекла за собой наблюдение; но последнее ограничилось тем, что признало роль отца равной роли матери: оно позволило предположить, что естественное условие зачатия — это встреча спермы и менструаций. Именно эта мысль выражена у Аристотеля; женщина — всего лишь материя, тогда как «принцип движения, который во всех рождающихся существах есть принцип мужской, — лучше и в нем больше божественного». Идея эта отражает стремление к могуществу, превосходящее всякое знание. Приписывая потомство исключительно себе, мужчина окончательно высвобождается из–под власти женского начала и отвоевывает у женщины господство над миром. Теперь уделом женщины становится рождение детей и выполнение второстепенной работы, она утра–Подобно тому как женщина отождествлялась с бороздой, фаллос теперь отождествляется с плугом, и наоборот. На одном рисунке касситской эпохи изображение плуга дополняли символы полового акта; позже тождество фаллос—плуг нередко находило отражение в пластическом искусстве. Слово Iak в нескольких австралийско–азиатских языках значит одновременно «фаллос» и «заступ». Существует ассирийская молитва, обращенная к богу, «плуг которого оплодотворил землю».

чивает и практическую значимость, и мистическое влияние, а потому оказывается всего лишь прислугой.

Это завоевание мужчины представили как завершение ожесточенной борьбы. Одна из самых древних космогонии — ассиро–вавилонская — сохранила рассказ об их победе в тексте, датируемом VII веком, но воспроизводящем гораздо более архаичную легенду. Океан и Море, Атум и Тамиат1 породили мир небесный, мир земной и всех великих богов; но последние показались им чересчур беспокойными, и они решили их уничтожить; борьбу с самым сильным и самым красивым из своих потомков — Бел–Мардуком — вела Тамиат, женщина–мать; он сошелся с ней в поединке, после жестокой битвы убил ее и рассек пополам ее тело; из одной половины он сделал небесный свод, из другой — опору земного мира; затем он упорядочил вселенную и сотворил людей. В драме «Эвмениды», представляющей собой торжество патриархата над материнским правом, Орест также убивает Клитемнестру. Через такие кровавые победы мужская мощь и солярные силы порядка и света одерживают верх над женским хаосом. Оправдывая Ореста, суд богов провозглашает, что он прежде всего сын Агамемнона, а уже потом — Клитемнестры. Старое материнское право умерло — его убил дерзкий бунт мужчины. Однако на самом деле, как мы уже видели, утверждению отцовского права предшествовал долгий переходный период. Завоевывая, мужчина отвоевывал свое — он лишь вступил во владение тем, чем уже обладал, привел право в соответствие с реальностью. Ни борьбы, ни победы, ни поражения не было. Впрочем, в этих легендах есть глубокий смысл, Как только человек утверждает себя как субъект и существо свободное, идея Другого опосредуется. С этого момента отношения с Другим представляют собой драму; существование Другого содержит в себе угрозу, опасность. Ранняя древнегреческая философия показала — и Платон ее в этом не опроверг, — что другая сущность — это то же самое, что отрицание, то есть Зло. Полагать Другого — значит склоняться к манихейству. А потому все религии и законы столь враждебны по отношению к женщине. В эпоху, когда человечество достигло такого уровня развития, что смогло записать свою мифологию и законы, патриархат уже установился окончательно — своды законов составляли мужчины. Вполне естественно, что женщине они отвели подчиненное положение, но можно было бы ожидать, что они отнесутся к ней столь же доброжелательно, как и к детям или домашним животным. Ничего подобного. Закрепляя господство над женщиной, законодатели сами ее боятся. В ее амбивалентных свойствах выделяют один лишь пагубный аспект; из священной она становится нечистой, Ева, дарованная Адаму, чтобы стать его подругой, погубила человеческий род; когда языческие боги хотят отомстить людям, они создают женщину, и первое же такое существо женского пола — Пандора — выпустило на землю все невзгоды на погибель человечеству. Другой — это пассивность перед лицом активности, отличие, разбивающее единство, материя, противостоящая форме, беспорядок, сопротивляющийся порядку. Так предназначением женщины стало Зло. «Есть доброе начало, сотворившее порядок, свет и мужчину, и злое начало, сотворившее хаос, мрак и женщину», — говорит Пифагор, Законы Ману определяют ее как существо низкое, которое подобает держать в рабстве. Левит приравнивает ее к скоту, находящемуся во владении главы семьи. Законодательство Солона не предоставляет ей никаких прав. Римский кодекс отдает ее под опеку и заявляет о ее «глупости». Каноническое право рассматривает ее как «врата Дьявола». Коран говорит о ней с величайшим презрением.

Но в то же время Зло необходимо Добру, материя — идее, а ночь — свету. Мужчина знает, что, если он хочет удовлетворить свои желания и продлить свое существование, без женщины ему не обойтись; ее приходится вовлекать в общество — и по мере того, как она подчиняется заведенному мужчинами порядку, она очищается от изначальной скверны. Эта мысль отчетливо выражена в законах Ману: «С помощью законного брака женщина обретает те же достоинства, что и ее супруг, подобно тому как река теряется в океане, и после смерти может быть допущена в тот же небесный рай». Библия же с одобрением рисует портрет «сильной женщины». Несмотря на свою ненависть к плоти, христианство почитает посвященную девственницу и целомудренную и послушную супругу. Если женщина причастна к культу, она даже может играть важную роль в религии; женщины–брахманы в Индии или фламинии в Риме наделены не меньшей святостью, чем их мужья; в супружеской паре повелевает мужчина, но союз мужского и женского начал по–прежнему необходим для обеспечения плодородия, жизни и общественного порядка.

Эта амбивалентность Другого, Женского повлияет на весь ход истории женщины; вплоть до наших дней она останется под властью мужской воли. Но воля эта имеет двойной смысл; полное присвоение женщины низводит ее до уровня вещи; однако мужчина хочет, чтобы все, что он завоевывает и чем владеет, имело собственное достоинство; Другой сохраняет в его глазах какую–то часть первобытной магии; как сделать супругу одновременно прислугой и подругой — вот одна из проблем, которую он пытается решить; его поведение на протяжении веков будет меняться, что повлечет за собой изменения и в женской судьбе1.

Мы проследим за ходом этих изменений на Западе. История женщины на Востоке, в Индии и Китае в действительности представляет собой долгое и неизменное рабство. От средних веков до наших дней предметом своего исследования мы изберем Францию, история которой достаточно типична.

Ill

Возникновение частной собственности лишило женщину власти, и с частной собственностью будет на протяжении веков связана ее судьба: история женщины во многом перекликается с историей наследства. Фундаментальное значение этого установления можно понять, если учесть, что собственник отчуждает свое существование в собственности, он дорожит ею больше самой жизни; она выходит за узкие рамки этой временной жизни, продолжает существовать после разложения тела — земного, видимого воплощения бессмертной души; но такое продление жизни происходит только в том случае, если собственность остается в руках собственника — а она не могла бы по–прежнему быть его после смерти, если бы не принадлежала людям, в которых он видит свое продолжение, узнает самого себя, которых считает своими. Возделывать отцовскую землю и поклоняться манам отца — это для наследника две стороны одной и той же обязанности; он должен продлить жизнь предков на земле и в загробном мире. Таким образом, мужчина не станет делиться с женщиной ни имуществом, ни детьми. Полностью и навсегда удовлетворить свои притязания ему не удается. Но в период могущества патриархата он отнимает у женщины все права на владение и передачу имущества. Впрочем, отказать ей в правах представляется вполне логичным. Стоит признать, что рожденные женщиной дети больше ей не принадлежат, как сразу теряется всякая связь между ними и группой людей, из которой происходит эта женщина. Если раньше при заключении брака один род на время отдавал женщину другому, то теперь ее полностью отторгают от группы, где она родилась, и присоединяют к группе супруга; он покупает ее, как скотину или раба, и навязывает ей своих домашних богов — дети же ее принадлежат семье супруга. Если бы она была наследницей, то все богатства семьи своего отца передала бы семье мужа — поэтому ее старательно исключают из наследования. И наоборот, поскольку она ничем не владеет, за ней не признают достоинства личности; она сама составляет часть достояния мужчины — сначала отца, потом — мужа. При строго патриархальном режиме отец волен осудить своих новорожденных детей на смерть, будь то мальчики или девочки; но в первом случае общество, как правило, ограничивает его власть: любой новорожденный мужского пола и нормального сложения остается жить; а вот обычай отрекаться от девочек получил большое распространение; у арабов известны случаи массового детоубийства: только что родившихся девочек сбрасывали в яму. Признание ребенка женского пола было со стороны отца свободным изъявлением великодушия; в такое общество женщина вступает как бы дарованной ей милостью, а не на законном основании, как мужчина. В любом случае мать, родившая девочку, считается после родов гораздо более нечистой: у евреев Левит требует в этом случае очищения вдвое продолжительнее, чем если бы роженица произвела на свет мальчика. В обществах, где принято платить «цену за кровь», требуемая сумма совсем невелика, если жертва женского пола: жизнь женщины настолько же дешевле жизни мужчины, насколько жизнь раба дешевле жизни свободного человека. Пока она девушка, всю полноту власти над ней имеет отец; после свадьбы он целиком передает свою власть супругу. Поскольку она — собственность мужчины, как раб, скотина или вещь, естественно, он может иметь столько жен, сколько ему вздумается; ограничивают полигамию только экономические соображения; муж может разводиться с женами по собственной прихоти — общество не дает им практически никаких гарантий. Зато женщине предписывается строгое целомудрие. Общества с материнским правом, несмотря на табу, допускали большую свободу нравов; редко когда требовалась невинность до брака, да и к супружеской измене относились не особенно строго. Когда же женщина становится собственностью мужчины, он хочет получить ее девственной и под страхом самых страшных кар требует абсолютной верности; нет хуже преступления, чем рисковать отдать права на наследство чужому отпрыску, — а поэтому pater familias1 имеет право предать смерти виновную супругу. На протяжении всего существования частной собственности супружеская неверность жены рассматривалась как величайшее предательство.

Все законодательства, до наших дней продолжающие закреплять неравенство в вопросах супружеской неверности, толкуют о тяжести вины женщины, которая рискует ввести в семью незаконнорожденного наследника. И хотя право мужа самому свершить правосудие упразднено во времена Августа, кодекс Наполеона обещает карающему мужу снисхождение присяжных. Когда женщина одновременно принадлежала роду своего отца и семье мужа, два вида связей накладывались друг на друга и даже друг другу противоречили, и ей удавалось сохранить довольно большую свободу, ибо каждая из двух систем была ей опорой против другой: например, она часто могла выбирать мужа по собственной прихоти, поскольку брак был установлением мирским и не касался коренной структуры общества. Но при патриархальном режиме она является собственностью отца, он выдает ее замуж по своему усмотрению; прикованная к домашнему очагу, она становится вещью супруга, вещью рода (genos), в который ее ввели.

Когда семья и частная собственность делаются безусловными основами общества, отчуждение женщины становится полным, Именно это произошло в мусульманском мире. Он феодален по своей структуре, то есть в нем не возникло достаточно сильного государства, чтобы объединить и подчинить себе различные племена; над властью главы рода нет никакой другой власти. Религия, сформировавшаяся в тот момент, когда арабский народ воевал и завоевывал, выказывает по отношению к женщине полнейшее презрение. «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими, и за то, что они расходуют из своего имущества», — говорится в Коране; они никогда не имели ни реальной власти, ни мистического авторитета. Бедуинка выполняет тяжелую работу — ходит за плугом и таскает тяжести, — тем самым между нею и мужем устанавливается отношение взаимной зависимости; она выходит из дома свободно, с открытым лицом. Покрытая чадрой и содержащаяся взаперти мусульманка и сегодня в большинстве слоев общества остается чем–то вроде рабыни. Я помню, как в одной пещерной деревне Туниса в подземном помещении сидели четыре женщины: старая супруга, одноглазая, беззубая, с чудовищно изможденным лицом, пекла лепешки на углях среди паров едкого дыма; две жены помоложе, но почти так же обезображенные, качали на руках детей — одна из них кормила грудью; а у ткацкого станка сидела молоденькая богиня в роскошном убранстве из шелков, золота и серебра и связывала шерстяные нити. Покинув это мрачное логово — царство имманентности, чрево, могилу, — я встретила в коридоре, ведущем наверх, к свету, их мужа, одетого в белое, сияющего чистотой, улыбающегося, солнечного. Он возвращался с базара, где обсуждал с другими мужчинами, что творится в мире; несколько часов он проведет в этом уединенном жилище — его жилище посреди огромного мира, которому принадлежит он сам и от которого его никто не отторгает. А увядшие старухи и молоденькая новобрачная, обреченная на столь же скорое старение, не знают другого мира, кроме закопченного подземелья, и выйти оттуда они могут лишь под покровом ночи, в полном молчании и с закрытым лицом.

Нравы евреев библейской эпохи мало чем отличаются от нравов арабов. Глава семьи имеет несколько жен и может разводиться с ними более или менее по собственной прихоти; под страхом суровых наказаний требуется, чтобы невеста была отдана супругу девственницей; в случае супружеской измены ее побивают камнями; ее удел — домашний труд, о чем свидетельствует портрет «сильной женщины»: «Она прядет шерсть и лен… встает затемно… Ночью ее лампа продолжает гореть… и даром хлеба ей есть не приходится», Но даже если она целомудренна и трудолюбива, ее считают нечистой и окружают табу; свидетельство ее в суде не учитывается. Екклезиаст

говорит о ней с глубочайшим отвращением: «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы… Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими не нашел». А после смерти мужа если не закон, то обычай требовал, чтобы вдова вышла замуж за брата усопшего.

Обычай левирата встречается у многих народов Востока. Одна из проблем, встающих во всех обществах, где женщина находится под опекой, — это положение вдов. Наиболее радикальным решением было их заклание над могилой супруга. Но было бы ошибкой считать, что даже в Индии подобное жертвоприношение когда–либо предписывалось законом; законы Ману допускали, чтобы жена пережила мужа; эффектные самоубийства были всего лишь аристократической модой. Гораздо чаще вдова отдавалась в распоряжение наследников супруга. Иногда левират принимает форму полиандрии; чтобы предотвратить затруднения, связанные с вдовством, женщине дают в мужья сразу всех братьев одной семьи — обычай, который служит еще и для предупреждения возможного бессилия мужа. Когда читаешь Цезаря, создается впечатление, что в Бретани все мужчины одной семьи сообща имели некоторое количество жен.

Но не везде патриархат установился в такой крайней форме. В Вавилоне законы Хаммурапи признавали за женщиной некоторые права; она получает часть отцовского наследства, а когда выходит замуж, отец дает за ней приданое, В Персии принято было многоженство; жене надлежит беспрекословно слушаться мужа, которого отец выбирает для нее, едва лишь она достигнет зрелости; но к ней относятся с большим почтением, чем у большинства народов Востока; инцест не воспрещается, нередки браки между братом и сестрой; жена обязана воспитывать детей: мальчиков — до семи лет, а девочек — до их замужества. Жена может получить долю наследства мужа, если сын окажется этого недостоин; если она «любимая жена», а муж умирает, не оставив взрослого сына, ей вверяется опека над несовершеннолетними детьми и ведение дел. Правила заключения брака наглядно показывают, какое значение для главы семьи имело наличие потомства. Существовало, кажется, пять форм брака1; 1) Женщина выходила замуж с согласия своих родителей; ее называли «любимой женой»; дети ее принадлежали мужу, 2) Когда женщина была единственным ребенком, ее первенца отдавали ее родителям, чтобы он заменил им дочь; затем она становилась «любимой женой». 3) Если мужчина умирал холостым, его семья собирала приданое и выдавала замуж постороннюю женщину — ее называли «приемной женой»; половина детей как бы принадлежала покойному, другая половина — живому мужу. 4) Бездетная вдова, выходящая замуж второй раз, считалась женой–прислугой: половину детей от второго брака она должна была «отдать» покойному супругу. 5) Женщина, выходящая замуж без согласия родителей, не могла стать их наследницей до тех пор, пока ее старший сын, достигнув совершеннолетия, не сделает ее «любимой женой» своего отца; если муж умирал раньше, она считалась несовершеннолетней и отдавалась под опеку. Наличие статуса приемной жены и жены–прислуги устанавливает право каждого мужчины на продолжение жизни в потомках, с которыми он не обязательно связан кровными узами. Это подтверждает то, что мы говорили выше: в определенном смысле такие узы выдуманы человеком, когда он захотел помимо своей конечной жизни приобрести еще и бессмертие на земле и в загробном мире.

Наиболее благоприятным положение женщины было в Египте. Богини–матери, став супругами, сохранили свое влияние; религиозной и социальной единицей является супружеская пара; женщина представляется союзницей мужчины, чем–то ему необходимым. Ее магическое воздействие настолько невраждебно, что преодолевается даже страх перед инцестом, и сестру не колеблясь отождествляют с супругой1. У женщины такие же права, как и у мужчины, та же юридическая сила; она наследует и владеет имуществом. Такая удача выпала ей не случайно: причина ее в том, что в Древнем Египте земля принадлежала царю и высшим кастам жрецов и воинов; частным же лицам земля давалась лишь в пользование; земельная собственность оставалась неотчуждаемой, имущество, передаваемое по наследству, не имело большой ценности, и в том, чтобы его поделить, не видели большой беды. Из–за отсутствия частной собственности женщина смогла сохранить свое человеческое достоинство. Она свободно выходила замуж, а овдовев, могла вступить во второй брак по собственному усмотрению. Мужчина обычно имел несколько жен, но, хотя все его дети считались законными, у него была только одна настоящая жена, единственная приобщенная к культу и соединенная с ним на равных правах, — остальные были всего лишь рабынями, лишенными всяких прав. Главная супруга, выходя замуж, сохраняла свое общественное положение: она оставалась хозяйкой своего имущества и могла самостоятельно заключать сделки. Когда фараон Бокхорис установил частную собственность, женщина занимала слишком прочное положение, чтобы быть обойденной; Бокхорис открыл эру контрактов, и даже брак стал основываться на контракте. Существовало три вида контрактов: один из них относился к браку–порабощению — женщина становилась вещью мужчины, однако иногда она оговаривала, что у него не будет другой сожительницы, кроме нее; в то же время законная супруга считалась равной мужчине, и все имущество у них было общее; часто муж брал на себя обязательство выплатить ей определенную сумму в случае развода. Немного позднее этот обычай привел к исключительно благоприятной для женщины форме контракта: муж признавал за ней потенциальное право требования. Супружеская измена сурово каралась, но разводиться обе стороны могли более или менее свободно. Практика контрактов значительно ограничивала полигамию; женщины присваивали состояния и передавали их своим детям, что привело к образованию класса плутократов. Птолемей Филопатер издал закон, по которому женщины больше не могли распоряжаться своим имуществом без разрешения мужа, что превращало их в вечных несовершеннолетних. Но даже в те времена, когда они имели привилегированный статус — единственный случай во всем древнем мире, — они не были социально равными с мужчинами; приобщенные к культу и государственному управлению, они могли играть роль регентш, но фараоном был мужчина; жрецы и воины были мужчинами; участие женщин в общественной жизни играло второстепенную роль; а в частной жизни от них требовалась верность в одностороннем порядке.

Нравы греков недалеко ушли от восточных нравов; правда, у них не было принято многоженство. Почему, мы точно не знаем. В действительности содержать гарем всегда было чрезвычайно тяжело: позволить себе роскошь иметь большой сераль могли блистательный Соломон, султаны из «Тысячи и одной ночи», цари, вожди, богатые собственники; средний человек довольствовался тремя–четырьмя женами; крестьянин редко имел больше двух жен. С другой стороны, за исключением Египта, где не было частной собственности на землю, забота о сохранении вотчины в целости и сохранности привела к тому, что старший сын получал особые права на отцовское наследство; тем самым устанавливалась иерархия и между женами, поскольку достоинство матери главного наследника ставило ее намного выше остальных жен. Если женщина сама владеет имуществом, если за ней дается приданое, супруг видит в ней личность; он связывает себя с нею, и только с нею, религиозными узами. С этого момента, видимо, и устанавливается обычай признавать только одну супругу — но на самом деле греческий гражданин продолжал в свое удовольствие оставаться многоженцем, поскольку всегда мог удовлетворить свои желания с городскими проститутками и служанками гинекея. «У нас есть гетеры для увеселения духа, наложницы (pallages) Для увеселения чувств и супруги, чтобы дарить нам сыновей», — говорит Демосфен. Наложница заменяла жену на ложе хозяина в том случае, если последняя заболевала, плохо себя чувствовала, была беременна или оправлялась после родов; получается, что разница между гинекеем и гаремом не столь уж велика. В Афинах женщину держат взаперти в ее апартаментах, в строгости, предписанной законами, и под наблюдением специальных магистратов. В течение всей жизни она обречена оставаться несовершеннолетней; она всецело подвластна своему опекуну, будь то отец, муж, наследник мужа или в крайнем случае государство, представленное общественными должностными лицами; все это — ее хозяева, распоряжающиеся ею, как товаром, поскольку опекунская власть распространяется и на человека, и на его имущество; опекун может передать свои права по собственному усмотрению: отец может отдать дочь приемному отцу или выдать замуж; муж: может, разведясь с супругой, передать ее новому мужу. Правда, — греческий закон обеспечивает женщине приданое, служащее для нее содержанием, которое должно быть полностью ей возвращено в случае расторжения брака; он также предоставляет женщине право в редчайших случаях самой требовать развода; но больше никаких гарантий общество ей не дает. Разумеется, все наследство переходит детям мужского пола, приданое же представляет собой не имущество, полученное на основании родства, а что–то вроде обязательства, которое надлежит выполнить опекуну. Впрочем, благодаря обычаю давать приданое вдова уже не переходит как часть наследуемого имущества к наследникам мужа, а возвращается под опеку к своим родственникам.

Одна из проблем, возникающих в обществах, основанных на агнации, — это судьба наследства при отсутствии наследников мужского пола. Греки установили обычай эпиклерата; наследница должна была выйти замуж за старейшего родственника из числа сородичей своего отца; таким образом имущество, завещанное ей отцом, переходило к детям, принадлежащим той же группе, и земля оставалась собственностью рода; женщина была не наследницей, а лишь машиной для производства наследников; этот обычай полностью отдавал ее под власть мужчины, поскольку ее автоматически выдавали за старшего члена семьи, который чаще всего оказывался стариком.

Поскольку причина угнетения женщины кроется в желании бесконечно продлевать род и содержать вотчину в неприкосновенности, она может избежать этой абсолютной зависимости в той мере, в какой ей удастся избежать семьи; если общество, отрицающее частную собственность, отвергает и семью, судьба женщины тем самым значительно улучшается. Спарта, где преобладал общинный строй, была единственным городом, где женщина считалась почти равной мужчине. Девочек воспитывали так же, как и мальчиков; супруга не заточалась в доме мужа — ему разрешалось всего лишь украдкой навещать ее по ночам; он имел так мало прав на свою супругу, что другой мужчина мог во имя совершенствования рода потребовать соединения с нею — само понятие супружеской неверности исчезает, когда исчезает наследство; а так как все дети вместе принадлежат всему городу, женщины также не попадают в кабалу к ревнивому хозяину — или, наоборот, можно сказать, что, не владея имуществом, не имея собственных потомков, мужчина не владеет и женой. Женщины несут на себе тяготы материнства, как мужчины — тяготы войны; за исключением исполнения этого гражданского долга, ничто не стесняет их свободы.

Помимо свободных женщин, о которых мы только что говорили, и рабынь, живущих внутри геноса и являющихся полной собственностью главы семьи, в Греции есть еще проститутки. Примитивные народы знали проституцию из гостеприимства, то есть предоставление женщины проезжему гостю, которое наверняка имело какой–то мистический смысл, и священную проституцию, призванную выпустить на свободу в интересах коллектива таинственную мощь оплодотворения. Подобные нравы существовали и в классической античности. Геродот рассказывает, что в V веке до н. э. каждая женщина Вавилона должна была раз в жизни отдаться постороннему мужчине в храме Милитты за монету, а затем отдать ее в сокровищницу храма, вернуться домой и соблюдать целомудрие. Священная проституция по сей день сохранилась у египетских «альмей» (танцовщиц) и индийских баядерок, составляющих уважаемые касты музыкантш и танцовщиц. Но чаще всего в Египте, Индии и Западной Азии священная проституция переходила в проституцию законную, поскольку духовенство видело в подобной торговле средство наживы. Даже у евреев существовали продажные проститутки. В Греции храмы, где можно встретить «девушек, радушно принимающих путников», как называл их Пиндар, находились в основном на побережье, на островах и в городах, куда приезжает много иноземцев, — деньги, получаемые женщинами, предназначались культу, то есть его служителям, а значит, косвенно шли на их содержание. В действительности здесь в лицемерном виде извлекается польза — как, например, в Коринфе — из сексуальных потребностей моряков и путешественников, то есть речь уже идет о продажной проституции. Особым институтом она стала при Солоне. Он купил азиатских рабынь и поселил их в «диктерионах», расположенных в Афинах рядом с храмом Венеры, неподалеку от порта; во главе заведения были поставлены «порнотропсы», в чьи обязанности входило его финансовое управление; каждая девушка получала зарплату, а вся прибыль предназначалась государству. Потом открылись частные заведения — Kapailéia, — на их вывесках был изображен красный Приап. Вскоре туда на содержание помимо рабынь поступили греческие женщины из низших слоев общества. Диктерионы считались настолько необходимыми, что были признаны неприкосновенными убежищами. Между тем куртизанки были заклеймены позором, не имели никаких социальных прав, дети не обязаны были их кормить; они должны были носить специальный наряд из пестрой материи, украшенной букетами цветов, и красить волосы шафраном. Кроме женщин, содержавшихся в диктерионах, существовали еще и вольные проститутки, которых можно разделить на три категории; диктериады, похожие на нынешних зарегистрированных проституток; аулетриды — танцовщицы и флейтистки; и гетеры, дамы полусвета, обычно приезжавшие из Коринфа, которые имели официальную связь с самыми известными людьми Греции и играли в обществе ту же роль, что и современные «светские женщины». Первых можно было встретить среди вольноотпущенниц или молодых гречанок из низших классов; их эксплуатировали сутенеры, и существование их было весьма плачевным. Вторым часто удавалось достигнуть богатства благодаря музыкальным талантам — самой известной из них была Ламия, любовница Птолемея Египетского, а потом его победителя, македонского царя Деметрия Полиоркета. Что касается последних, то многие из них, как известно, разделили славу своих возлюбленных. Они свободно распоряжались собой и своим состоянием, были умны, образованны, знали искусства, и мужчины, восхищавшиеся их талантами, относились к ним как к полноправным личностям. Избежав семьи и поставив себя вне общества, они избегали также и власти мужчины — он видел в них себе подобных, почти равных. В Аспазии, фринии, Лаис утверждается превосходство женщины без предрассудков над добродетельной матерью семейства.

Но если не считать эти блистательные исключения, греческая женщина влачит полурабское существование; и даже возмущаться она не имеет права — разве что Аспазия и еще более страстно Сафо вслух заявили о своем протесте. У Гомера еще сохранились реминисценции из героической эпохи, когда женщины имели какую–то силу; но и гомеровские воины сурово отправляют их на женскую половину. То же презрение встречаем мы и у Гесиода: «Тот, кто доверяется женщине, доверяется вору». В великую классическую эпоху женщина оказывается окончательно заточенной в гинекее. «Лучшая женщина — та, о которой меньше всего говорят мужчины», — сказал Перикл, Платон, собиравшийся допустить совет матрон к управлению республикой и дать девочкам свободное воспитание, представляет собой исключение; он вызывает насмешки Аристофана; в «Лисистрате», когда жена начинает расспрашивать мужа о государственных делах, он отвечает: «Тебя это не касается. Замолчи, а то побью… Тки свое покрывало», Аристотель выражает общее мнение, говоря, что женщина является женщиной в силу своей недостаточности и что она должна жить дома взаперти и подчиняться мужчине. «Раб полностью лишен права участвовать в принятии решений; у женщины это право есть, но слабое и недейственное», — утверждает он. По словам Ксенофонта, жена и муж — люди друг другу совершенно чужие: «Есть ли на свете люди, с которыми ты беседовал бы меньше, чем со своей женой? — Таких очень мало…» Единственное, что требуется от женщины в «Экономике», это быть внимательной, осторожной, экономной, трудолюбивой, как пчела, хозяйкой дома, то есть образцовой экономкой. Скромный удел, отведенный женщине, не мешает грекам быть женоненавистниками до мозга костей. Уже в Vil веке до н. э. Архилох пишет язвительные эпиграммы, направленные против женщин; у Симонида Аморгского читаем: «Женщины — это величайшее из зол, когда–либо сотворенных Богом: пусть иногда они и кажутся полезными, очень скоро хозяева с ними хлопот не оберутся». А вот что у Гиппонакса: «Есть только два дня в жизни, когда жена радует вас: в день свадьбы и в день ее похорон». Наибольшую озлобленность проявляют ионийцы в своих милетских историях; например, хорошо известен рассказ об эфесской матроне. В эту эпоху женщинам в основном вменяется в вину лень, сварливость и расточительство, то есть как раз отсутствие качеств, которые от них требуются. «И на земле, и в море водятся чудовища, и все же величайшее из них — это женщина, — пишет Менандр. — Женщина — это не оставляющее вас страдание». Когда с учреждением приданого женщина приобрела некоторый вес, стали сетовать на ее высокомерие; это излюбленная тема Аристофана и особенно Менандра. «Я женился на ведьме с приданым. Я взял ее за поля и дом, а это, о Аполлон, худшая из бед!..» «Будь проклят тот, кто придумал брак, а с ним и второй, и третий, и четвертый, и все, кто последовал их примеру». «Если вы бедны и женитесь на богатой женщине, вы обрекаете себя на рабство и бедность одновременно». Греческую женщину держали слишком строго, чтобы можно было осудить ее нравы, да и глумясь над ней, не имели в виду плоть. Мужчин в основном тяготили узы брака — а это позволяет нам предположить, что, несмотря на суровые условия жизни, несмотря на то что за ней не признавалось почти никаких прав, женщина, видимо, играла в доме важную роль и пользовалась некоторой самостоятельностью; ей предписывалось послушание, а она могла не слушаться; могла изводить супруга сценами, слезами, болтовней, руганью, и брак, призванный поработить женщину, превращался в оковы и для мужа. В персонаже по имени Ксантиппа собраны всевозможные сетования греческого гражданина на мегеру жену и невзгоды супружеской жизни.

Историю римской женщины определяет конфликт семьи и государства. Этруски представляли собой общество с матрилинейной филиацией, вполне вероятно, что в царскую эпоху в Риме еще сохранилась экзогамия, связанная с режимом материнского права: римские цари не передавали власть по наследству. Достоверно же известно, что после смерти Тарквиния утверждается патриархальное право: сельскохозяйственная собственность, частный надел, а значит, семья становятся ячейкой общества. Женщину все больше порабощает вотчина, а следовательно — семейная группа: законы полностью лишают ее даже тех гарантий, которые давались греческим женщинам; она проводит свою жизнь в бесправии и рабской зависимости. Само собой разумеется, она исключена из публичных дел и занимать «мужскую должность» ей строго воспрещается; в гражданской жизни она навеки обречена оставаться несовершеннолетней. Прямо ей не отказывают в праве на долю отцовского наследства, но косвенно не дают ею распоряжаться: наследницу подчиняют власти опекуна. «Опекунство было установлено в интересах самих опекунов, — говорит Гай, — чтобы женщина, наследниками которой они заранее назначаются, не могла лишить их наследства завещанием или сделать бедными продажей имущества или долгами». Первый опекун женщины — это ее отец; если отца нет, эту функцию выполняют агнаты по отцовской линии. Когда женщина выходит замуж, она переходит «в руку» к супругу; существуют три формы брака: conferratio, когда супруги приносят Юпитеру Капитолийскому пирог из полбы в присутствии фламина Юпитера; coemptio, фиктивная продажа, посредством которой отец–плебей передавал («манципировал») дочь в собственность мужу; и usus, являвшийся результатом совместного проживания на протяжении года; все три вида считались «строгим браком» (cum mano), то есть супруг занимал место отца или агнатов–опекунов; жена приравнивалась к одной из его дочерей, и отныне ему принадлежала вся полнота власти над ее личностью и имуществом. Но уже начиная с эпохи Законов XII таблиц, из–за того что римлянка принадлежала одновременно и роду отца, и роду супруга, стали возникать конфликты, положившие начало ее юридической эмансипации. В самом деле, брак cum mano разоряет агнатов–опекунов. Для защиты интересов родственников со стороны отца появляется так называемый «свободный брак» (sine manu); в этом случае имущество жены остается в распоряжении опекунов; права мужа распространяются только на ее личность, да и эту власть он делит с главой семьи, сохраняющим всю полноту влияния на дочь. Разногласия, возникающие между отцом и мужем, призван разрешать домашний суд — подобное установление позволяет женщине прибегать к поддержке отца против мужа и мужа против отца; она не принадлежит, как вещь, одному человеку. Впрочем, хотя род необычайно силен, что доказывает само существование такого суда, независимого от судов публичных, возглавляющий его pater familias — прежде всего гражданин: власть его неограниченна, он держит в полном подчинении жену и детей, но собственностью его они не являются; скорее, он организует их жизнь в интересах общественного блага; женщина рожает детей, ее домашняя работа часто включает в себя выполнение сельскохозяйственных задач, а потому она считается полезной для страны и пользуется глубоким уважением. Здесь мы можем заметить одну очень важную особенность, наблюдаемую на протяжении всей истории; одного абстрактного права недостаточно, чтобы определить конкретное положение женщины — оно во многом зависит от ее экономической роли в обществе; часто даже бывает, что абстрактная свобода и конкретная власть изменяются в обратной зависимости. По закону римлянка порабощена в большей степени, чем гречанка, но реально она гораздо активнее вовлекается в общественную жизнь; дома она занимает атриум — центральное помещение жилища, а не отправляется в гинекей подальше от посторонних глаз; она следит за работой рабов; она руководит воспитанием детей и часто оказывает на них влияние вплоть до весьма зрелого возраста; она разделяет с супругом его труды и заботы и считается совладелицей его имущества. Выражающая сущность брака формулировка «Ubi tu Gaïus, ego Gaia»1 — не пустая фраза; матрону называют domina (госпожа); она — хозяйка дома, причастная культу, она — подруга мужчины, а не рабыня; соединяющие их узы настолько священны, что за пять веков не известно ни одного развода. Она не сидит в заточении в своих апартаментах, а присутствует на трапезах, на празднествах, ходит в театр; на улице мужчины уступают ей дорогу, даже консулы и ликторы сторонятся, когда она идет. Легенды отводят ей видную роль в истории: хорошо известны рассказы о сабинянках, о Лукреции, о Виргинии; Кориолан внемлет мольбе матери и супруги; на создание закона, закрепившего торжество римской демократии, Луциния якобы вдохновила его жена; души обоих Гракхов закалила Корнелия; «Повсюду мужчины правят женщинами, — говорил Катон, — мы же правим всеми мужчинами, а нами правят наши жены».

Понемногу юридическое положение римлянки приходит в соответствие с реальными условиями ее жизни. Во времена патрицианской олигархии каждый отец семейства является независимым государем внутри республики; но когда власть государства укрепляется, оно начинает бороться против концентрации богатств в одних руках и против высокомерия могущественных семей. Домашний суд отступает перед публичным правосудием. А женщина получает все более и более значительные права. Первоначально ее свобода была ограничена четырьмя источниками власти; отец и муж распоряжались ее личностью, опекун и manus — ее имуществом. Ссылаясь на противоборство отца и мужа, государство сужает их права: отныне вопросы измены, развода и т. д. будет решать государственный суд. Точно так же одно за другим ликвидируют manus и опекунство. Сначала manus был отделен от брака в интересах опекуна; затем женщины стали использовать manus как способ освободиться от опекунов, либо заключая фиктивные браки, либо получая от отца или государства снисходительных опекунов. По имперскому законодательству опекунство будет полностью упразднено. Одновременно женщина получает положительную гарантию своей независимости: отец обязан обеспечить ее приданым; после расторжения брака это приданое не переходит к агнатам и никогда не достается мужу; в любой момент женщина может потребовать его возмещения, внезапно разведясь с мужем, так что она держит его в своих руках. «Принимая приданое, он продавал свою власть», — говорил Плавт. Начиная с конца Республики было признано право матери пользоваться уважением своих детей наравне с отцом; в случае установления опекунства или плохого поведения мужа дети остаются с нею. При Адриане Веллеевы рекомендации предоставляют ей, в случае если у нее трое детей, а усопший бездетен, право наследовать ab intestat1 имущество каждого из них. При Марке Аврелии эволюция римской семьи завершается: начиная со 178 года наследниками матери становятся ее дети, которые одерживают верх над агнатами; отныне основой семьи становится conjuncti sanguinis2 и мать считается равной отцу; дочь является такой же наследницей, как и ее братья.

Однако в истории римского права прослеживается тенденция, противоречащая той, о которой мы только что говорили: делая женщину независимой от семьи, центральная власть сама берет ее под свою опеку; во многих случаях женщина признается юридически недееспособной.

В самом деле, ее влияние настораживающе возросло бы, если бы она смогла стать одновременно богатой и независимой, а значит, нужно было постараться отобрать одной рукой то, что было предоставлено другой. Закон Оппия, запрещавший римлянам жить в роскоши, голосовался в тот момент, когда Ганнибал угрожал Риму, а едва опасность миновала, женщины потребовали его отмены; Катон в знаменитой речи настаивал на его сохранении — но публичная демонстрация матрон одержала над ним верх. Поеле этого было предложено множество законов, тем более строгих, чем сильнее расшатывались нравы, но особого успеха они не имели, а только привели к правонарушениям. Победу одержало только сенатское постановление Веллея, запрещавшее женщине «вступаться за других»!, что почти полностью лишало ее гражданской дееспособности. Именно в тот момент, когда женщина практически достигла наибольшей эмансипации, провозглашается превосходство мужского пола над женским, что является замечательным примером самооправдания мужчин, о котором я говорила: поскольку права женщины как дочери, супруги, сестры уже не ограничиваются, ей отказывают в равенстве с мужчиной как представительнице другого пола; ее притесняют под предлогом «глупости, немощности этого пола».

Правда, матроны не лучшим образом распорядились своей новой свободой; но дело в том, что им и не было дозволено извлечь из нее нечто позитивное. Из–за двух противоположных тенденций, одна из которых — индивидуалистская — отрывает женщину от семьи, а другая — государственная — притесняет ее как личность, положение ее оказывается весьма шатким. Она наследница, она имеет равное с отцом право на уважение детей, она составляет завещание, она избавлена благодаря приданому от принудительных супружеских уз, она может развестись и снова выйти замуж, когда ей вздумается, — но она эмансипируется только негативно, поскольку никакого конкретного применения ее силам ей не предлагают. Экономическая самостоятельность остается абстрактной, раз она не порождает никакой политической правоспособности; так получается, что, лишенные возможности действовать, римлянки устраивают демонстрации: возбужденной толпой они рассыпаются по городу, осаждают суды, подстрекают к заговорам, диктуют распоряжения, разжигают гражданские войны; целая процессия отправляется за статуей Матери Богов и сопровождает ее вдоль берега Тибра, приводя таким образом в Рим восточных богов; в 114 году разражается скандал весталок, вызванный упразднением их коллегии. Поскольку общественная жизнь и общественные добродетели женщинам по–прежнему недоступны, а частные добродетели былых времен с распадом семьи делаются ненужными и старомодными, у женщин не остается никаких моральных устоев. Им нужно выбрать одно из двух: или упрямо придерживаться тех же ценностей, что были в ходу у их предков, или вообще никаких ценностей не признавать. В конце — начале Π века можно встретить целый ряд женщин, которые по–прежнему были подругами и соратницами своих мужей, как во времена Республики; Плотина делит с Траяном славу и ответственность, Сабина настолько прославляет себя благодеяниями, что ее при жизни обожествляют в статуях; при Тиберии Сексция отказывается жить после смерти Эмилия Скавра, а Пасцея — после смерти Помпония Лабея; Паулина вскрывает себе вены одновременно с Сенекой; Плиний Младший сделал знаменитой фразу Аррии «Paete, non dolet»!; Клаудия Руфина, Виргиния, Сульпиция вызывают восхищение у Марциала как безупречные супруги и преданные матери. Но существует также множество женщин, которые отказываются от материнства и множат число разводов. Законы по–прежнему не допускают супружескую измену, а потому иные матроны доходят до того, что записываются в проститутки, лишь бы никто не мешал их оргиям2. До сих пор римская литература всегда относилась к женщинам с почтением — теперь на них обрушиваются сатирики. Впрочем, их нападки направлены не против женщин вообще, а преимущественно против современниц. Ювенал клеймит их за похоть и обжорство и осуждает стремление к мужским занятиям: они интересуются политикой, роются в судебных бумагах, спорят с грамматиками и риторами, страстно увлекаются охотой, бегом на колесницах, фехтованием, борьбой. Получается, что они соперничают с мужчинами в основном в пороках и склонности к развлечениям; их воспитания недостаточно, чтобы поставить перед собой более высокие цели; впрочем, никакой цели им и не предлагается; действие им по–прежнему запрещено. Римлянка старой Республики имеет свое место на земле, но из–за отсутствия абстрактных прав и экономической независимости она к этому месту прикована; римлянка периода упадка являет собой пример ложной эмансипации: в мире, единственными реальными хозяевами которого остаются мужчины, она имеет только пустую свободу — она свободна «просто так».

IV

Эволюция положения женщины не была непрерывной. Великие завоевания поставили под вопрос саму цивилизацию. Даже римское право испытывает влияние новой идеологии — христианства; а в последующие века варвары добиваются торжества своих законов. Полностью изменяется экономическая, социальная и политическая ситуация, что отражается и на положении женщины.

Христианская идеология немало способствовала угнетению женщины. Наверное, в Евангелии есть дух милосердия, который распространяется на женщин, так же как и на прокаженных; именно мелкий люд, рабы и женщины наиболее страстно вверяют

1 «Пет, не больно» {лат.}.

2 Рим, как и Греция, официально допускает проституцию. Существовало два класса куртизанок: одни содержались в борделях, другие, bonae meretrices (добрые распутницы), свободно занимались своим ремеслом; им не разрешалось одеваться как матронам; они имели определенное влияние в вопросах моды, привычек и искусства, но никогда не занимали такого высокого положения, как афинские гетеры.

себя новому закону. В самый ранний период христианства женщины, если они подчинялись Церкви, пользовались относительным уважением; они являли примеры мученичества вместе с мужчинами; между тем участвовать в культе они могли лишь на второстепенных ролях; «дьяконессам» разрешалось выполнять только светские обязанности: ухаживать за больными, помогать бедным. И если считается, что брак — это институт, требующий взаимной верности, то само собой разумеется, что жена должна всецело подчиняться мужу; через святого апостола Павла утверждается еврейская, яро антифеминистская, традиция. Апостол Павел предписывает женщинам скромность и сдержанность; на основе Ветхого и Нового завета он формулирует принцип подчинения женщины мужчине. «Ибо не муж от жены, но жена от мужа, и не муж создан для жены, но жена для мужа». И в другом месте: «Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем». В религии, проклинающей плоть, женщина представлена самым страшным искушением дьявола. Тертуллиан пишет: «Женщина, ты — врата дьявола. Ты смогла убедить того, против которого дьявол не осмеливался выступить в открытую. Это из–за тебя Сыну Божьему пришлось умереть; тебе следовало бы всегда ходить в трауре и в лохмотьях». Святой Амвросий: «Ева склонила Адама ко греху, а не Адам Еву. И справедливо, чтобы женщина имела господином того, кто был склонен ею ко греху». И святой Иоанн Златоуст: «Среди всех диких зверей не найти никого, кто был бы вреднее женщины». Когда в IV веке складывается каноническое право, брак представляется уступкой человеческим слабостям и считается несовместимым с христианским совершенством. «Возьмем в руки топор и уничтожим на корню бесплодное дерево брака», — пишет святой Иероним. А со времен Григория VI, когда священникам было предписано безбрачие, опасный характер женщины стал подчеркиваться еще строже — все Отцы Церкви говорят о ее низости. Святой Фома Аквинский будет верен этой традиции, заявляя, что женщина — это всего лишь «случайное», незавершенное существо, нечто вроде неудавшегося мужчины, «Мужчина возвышается над женщиной, как Христос возвышается над мужчиной, — пишет он. — Женщина неизменно должна жить под властью мужчины и не иметь на своего главу никакого влияния». Поэтому единственный вид брака, который признает каноническое право, — это брак с приданым, обрекающий женщину на бесправие и бессилие. Ей не только запрещено занимать мужские должности, но даже не разрешается обращаться к правосудию и свидетельство ее не учитывается. В смягченном виде влияние Отцов Церкви распространяется и на императоров; законодательство Юстиниана с почтением относится к женщине как к супруге и матери, но полностью подчиняет ее этим функциям; причина ее бесправия не в том, что она женщина, а в ее положении внутри семьи. Развод запрещается, а брак должен заключаться публично; мать имеет над детьми такую же

власть, как и отец, и такие же права на их наследство; если муж умирает, она становится их законной опекуншей. В сенатское постановление Веллея вносятся изменения: отныне она может вступаться за третьих лиц, но не может заключать контракты от имени мужа; приданое ее становится неотчуждаемым — оно считается достоянием детей, и ей запрещается им распоряжаться.

На территориях, занятых варварами, на эти законы накладываются германские традиции. У германцев были особые нравы. Вождей они знали только во время войны; в мирное время семья представляла собой автономное общество; похоже, она была чем–то средним между кланами с материнской филиацией и патриархальным родом; брат матери имел такую же власть, как отец, и оба они сохраняли влияние на свою племянницу и дочь, равное влиянию мужа. В обществе, где любое право обеспечивалось грубой силой, женщина была фактически абсолютно бессильна, но за ней признавались права, гарантией которых была ее зависимость от двух различных домашних властей; порабощенная, она все'же пользовалась уважением; муж покупал ее — но сумма сделки составляла наследство, становившееся ее собственностью; кроме того, отец давал за ней приданое; она получала долю в отцовском наследстве, а в случае убийства родителей — долю компенсации, выплачиваемой убийцей. Семья была моногамной, измена строго каралась, брак почитался. Женщина всегда оставалась под опекой, но жила в тесном сотрудничестве с мужем. «В мире и на войне она разделяет его судьбу, вместе с ним живет, вместе с ним умирает», — пишет Тацит. Во время битв она приносила воинам еду и вдохновляла их своим присутствием. Если она оставалась вдовой, могущество покойного супруга частично передавалось ей. Бесправие, коренившееся в ее физической слабости, не считалось выражением морального несовершенства. Женщины были жрицами, пророчицами, а это наводит на мысль, что они были лучше образованны, чем мужчины. Позже в наследуемом имуществе среди предметов, по праву предназначавшихся женщинам, встречались драгоценности и книги.

Именно эта традиция получает развитие в средние века. Женщина находится в абсолютной зависимости от отца и мужа: во времена Хлодвига над ней всю жизнь тяготел mundiuml, но франки отказались от германского целомудрия; при Меровингах и Каролингах процветает полигамия; женщину выдают замуж без ее согласия, муж может развестись с ней, когда вздумается, он властен над ее жизнью и смертью; с ней обращаются как с прислугой. Она находится под защитой законов — не только в качестве собственности мужчины и матери своих детей. Назвать ее проституткой, не представив тому доказательств, — это оскорбление, за которое приходится платить в пятнадцать раз дороже, чем за

1 Обет верности {лат.).

любое оскорбление, нанесенное мужчине [.. похищение замужней женщины приравнивается к убийству свободного мужчины; пожатие руки замужней женщины влечет за собой штраф от пятнадцати до тридцати пяти су; аборты запрещены и караются штрафом в сто су; убийство беременной женщины стоит в четыре раза дороже, чем убийство свободного мужчины; женщина, доказавшая свою способность к материнству, ценится втрое дороже, чем свободный мужчина; но, когда она уже не может рожать, она теряет всякую цену; выйдя замуж за раба, она оказывается вне закона, и родители имеют право ее убить. Как личность она не имеет никаких прав. Впрочем, когда мощь государства возрастает, намечается та же тенденция, что мы наблюдали в Риме: опека над недееспособными, детьми и женщинами перестает быть правом семьи, а становится публичной обязанностью; со времен Карла Великого тяготевший над женщиной mundrom начинает принадлежать королю; сначала он вмешивается только в тех случаях, когда женщина лишается своих кровных опекунов; потом понемногу присваивает себе полномочия семьи; но эта перемена не приводит к эмансипации франкской женщины. Mundium становится для опекуна обязанностью; его долг — покровительствовать своей подопечной, а для последней это покровительство означает все то же рабство, что и раньше.

Когда на исходе бурных событий глубокого средневековья устанавливается феодальный строй, положение женщины представляется очень неопределенным. Феодальное право характеризуется смешением права верховной власти и права собственности, публичных и частных прав. Это объясняет, почему феодальный строй то принижал, то снова возносил женщину. Сначала ей было отказано в каких бы то ни было частных правах из–за ее политического бесправия. В самом деле, вплоть до XI века порядок основывается только на одной силе — владении оружием. Феод, по словам юристов, — это «земля, которую получают при условии несения военной службы»; женщина не может владеть феодальным доменом, потому что неспособна его защищать. Положение ее меняется, когда феоды становятся наследственными и родовыми; как мы видели, в германском праве сохранились некоторые пережитки материнского права: при отсутствии наследников мужского пола наследницей могла стать дочь. В результате и феодализм к XI веку признает передачу наследства по женской линии. В то же время от вассалов по–прежнему требуется несение военной службы, и судьба женщины не улучшается оттого, что она становится наследницей; она нуждается в мужчине–опекуне; роль эту играет муж: он принимает инвеституру, отвечает за феод, имеет право пользования имуществом. Как и в Греции, женщинанаследница — это только промежуточное звено для передачи домена, а не его владелица; но при этом она и не эмансипируется; феод в некотором роде поглощает ее, она становится частью недвижимости. Домен уже не принадлежит семье, как во времена римских родов, — теперь это собственность сюзерена, и женщина тоже принадлежит сюзерену. Он выбирает ей супруга; рожая детей, она дарит их скорее ему, чем мужу: они станут вассалами и будут защищать его владения. Таким образом, она оказывается рабыней домена и хозяина этого домена при посредстве «покровительства» навязанного ей мужа — немного найдется эпох, когда судьба ее была бы тяжелее. Наследница — значит, земля и замок, претенденты спорят из–за такой добычи, а девушке порой нет и двенадцати лет, когда отец или сеньор отдают ее в подарок какому–нибудь барону. Чем больше раз мужчина женится, тем больше у него доменов, а потому множится число разводов; Церковь их лицемерно допускает; поскольку брак между родственниками запрещен до седьмого колена, а родство определяется не только по крови, но и по духовным узам, то есть между крестными, всегда можно найти предлог для расторжения брака. В XI веке мы можем встретить целый ряд женщин, оставленных четырьмя–пятью мужьями. Овдовев, женщина обязана сразу же признать над собой нового хозяина. В «жестах» мы видим, как Карл Великий скопом выдает замуж вдов всех своих баронов, погибших в Испании; у Жирара Вьеннского герцогиня Бургундская сама приходит к королю с просьбой дать ей нового супруга. «Мой муж только что умер, но к чему мне траур?.. Найдите мне могущественного мужа, ибо он нужен мне, чтобы защищать мои земли». В эпосе мы часто встречаем короля или сюзерена, тиранящего девушек и вдов. Тот же эпос показывает, что супруг относился без всякого уважения к полученной в дар жене; он издевался над ней, оскорблял ее, таскал за волосы, бил; Бомануар в «Кутюмах Бовуази» требует только одного — чтобы муж «разумно карал» свою супругу. Эта воинственная цивилизация не может относиться к женщине иначе как с презрением. Рыцарь не интересуется женщинами: его лошадь кажется ему гораздо более ценным сокровищем; в «жестах» девушки всегда сами делают первый шаг навстречу молодым людям; от замужних требуется верность, ни к чему не обязывающая мужа, мужчина не посвящает их в свою жизнь. «Будь проклят рыцарь, который спросит у дамы, когда ему надлежит участвовать в турнире». А у Рено де Монтобана читаем такую тираду: «Идите в свои расписные и позолоченные апартаменты, сидите в тени, пейте, ешьте, вышивайте, красьте шелк, но только не вмешивайтесь в наши дела. Наше дело — сражаться с мечом в руках. Молчать!» Иногда женщина разделяет тяжелую долю мужчин. В молодости она приучается к физическим упражнениям, ездит верхом, участвует в соколиной охоте; она не получает почти никакого образования, и в ней не воспитывают стыдливость: она принимает гостей замка, следит за их трапезами и омовениями, она «обихаживает их, чтобы помочь им уснуть»; замужней женщине случается преследовать хищных зверей, совершать длинные и трудные паломничества; когда муж далеко, сеньорию защищает она. Такие владелицы замков вызывают восхищение, их называют virago1, потому что они ведут себя в точности как мужчины: жадны до наживы, коварны, жестоки, угнетают вассалов. История и легенды донесли до нас воспоминания о многих из них: когда по повелению владелицы замка Оби была построена башня, превосходившая высотой все известные донжоны, она тотчас же приказала отрубить голову архитектору, чтобы сохранить в тайне его секрет; мужа она изгнала из своих владений — он тайно вернулся туда и убил ее. Мейбл, жене Роджера Монтгомери, нравилось пускать по миру дворян своей сеньории — они отомстили, обезглавив ее. Жюльенна, назаконная дочь Генриха I Английского, защищала от него замок Бретей и заманила его в ловушку, за что была жестоко наказана. И все же подобные факты были исключениями. Обычно владелицы замков коротали дни, прядя пряжу, вознося молитвы, поджидая супруга и скучая.

Часто утверждали, что куртуазная любовь, зародившаяся на Средиземноморском Юге, привела к улучшению женской доли. Относительно ее зарождения существует несколько гипотез: по одним, «куртуазность» проистекает из отношений владетельных дам с их молодыми вассалами; другие связывают ее с катарскими ересями и культом Богоматери; третьи выводят мирскую любовь из любви к Богу вообще. Нельзя с уверенностью сказать, существовали ли когда–нибудь на самом деле «куртуазные собрания» («cours d'amour»). Не вызывает сомнений лишь то, что грешнице Еве противопоставляется все выше превозносимая Церковью Мать Спасителя: ее культ приобрел такое значение, что стало возможным сказать, будто в XIII веке Бог сделался женщиной; мистическое учение о женщине развивается, таким образом, в религиозном плане. С другой стороны, праздность дворцовой жизни позволяет благородным дамам окружать себя пышным великолепием учтивости, галантных разговоров, поэзии; просвещенные женщины, такие, как Беатрис Валантинуа, Элеонора Аквитанская и ее дочь Мария Французская, Бланка Наваррская и многие другие, привлекают к себе поэтов и назначают им жалованье. Расцвет культуры, охвативший сначала Юг, а потом и Север, поднимает женщин на новую высоту. Куртуазную любовь часто описывали как любовь платоническую; Кретьен де Труа, видимо, чтобы угодить своей покровительнице, изгоняет адюльтер из своих романов: единственная преступная страсть у него — это любовь Ланселота и Геневры; но на самом деле, поскольку феодальный супруг был опекуном и тираном, женщина искала возлюбленного вне брака; куртуазная любовь была компенсацией варварства официальных отношений. «Любовь в современном смысле слова проявлялась в античности лишь за рамками официального обще-

• Мужественная женщина, воительница, героиня {лат.).

ства, — замечает Энгельс. — Средневековье начинает с того пункта, где остановилась античность в своем стремлении к сексуальной любви, — с адюльтера». И действительно, пока существует институт брака, любовь будет облекаться именно в эту форму.

На самом деле, если куртуазная любовь и смягчает женскую долю, глубоких изменений в ней она не вызывает. К освобождению женщины ведет не идеология, будь то религия или поэзия; некоторые сдвиги в этом направлении в конце феодальной эпохи обусловлены совсем иными причинами. Когда королевская власть утверждается над вассалами как власть верховная, сюзерен утрачивает немалую часть своих прав; в частности, понемногу аннулируется его право выдавать замуж своих вассалок по собственному усмотрению; одновременно феодального опекуна лишают права пользования имуществом подопечной; выгоды, связанные с опекунством, пропадают, а когда феодальная служба сводится к денежному обложению, исчезает и само опекунство; женщина неспособна нести военную службу, но она не хуже мужчины может выполнить денежное обязательство; феод превращается в простое земельное владение, и нет больше никаких оснований отказывать в равенстве обоим полам. В действительности в Германии, Швейцарии и Италии женщины по–прежнему живут под постоянной опекой; Франция же признает, по словам Бомануара, что «девушка стоит мужчины». Германская традиция давала женщине в качестве опекуна защитника — когда она перестает нуждаться в защитнике, она обходится и без опекуна; как представительница своего пола она уже не считается бесправной. Незамужней или вдове предоставлены те же права, что и мужчине; собственность дает ей всю полноту власти; владея феодом, она им правит, то есть вершит правосудие, подписывает договоры, издает законы. Бывает, что она даже обращается к военному делу, командует войсками, принимает участие в битвах; женщины–солдаты существовали и до Жанны д'Арк, и Орлеанская дева хоть и вызывает удивление, но не шокирует, Однако женской независимости препятствует столько факторов, что все вместе их никогда не уничтожить: физическая слабость уже не в счет, но в случае, если женщина замужем, ее подчинение по–прежнему выгодно обществу. Поэтому муж остается всемогущим и после исчезновения феодального строя. Утверждается парадокс, сохранившийся и по сей день: общество охотнее всего принимает в свои ряды ту женщину, у которой меньше всего преимуществ. При гражданском феодализме брак выглядит точно так же, как и во времена военного феодализма; муж по–прежнему остается опекуном своей жены. Когда появляется буржуазия, она соблюдает те же законы. Обычное право, как и право феодальное, допускает эмансипацию женщины только вне брака; девушка и вдова имеют те же права, что и мужчина; но, выходя замуж, женщина попадает под опеку, «попечение» мужа; он может ее избить, следит за ее поведением, связями, перепиской и распоряжается ее состоянием не в силу контракта, а исходя из самого факта брака. «Едва заключается брак, — говорит Бомануар, — имущество обоих делается общим в силу самого их супружества, а попечение об оном вверяется мужу». Дело в том, что и у дворян, и у буржуазии интересы собственности требуют, чтобы ею распоряжался один хозяин. Жену подчиняют мужу не потому, что в принципе считают ее неправоспособной, — когда никаких противопоказаний не возникает, за женщиной признают всю полноту прав. От феодализма до наших дней замужнюю женщину без колебаний приносят в жертву частной собственности. Важно отметить, что порабощение это тем полнее, чем значительнее размеры имущества, находящегося в распоряжении мужа; особенно отчетливо зависимость женщины всегда проявлялась у имущих классов; патриархальная семья и поныне сохраняется у богатых землевладельцев; чем более социально и экономически могущественным чувствует себя человек, тем с большим правом он претендует на роль pater familias, И наоборот, общая нищета превращает супружескую связь в связь, основанную на взаимности. Женщину освободил не феодализм и не Церковь. Скорее, переход от патриархальной к подлинно супружеской семье начинается с крепостничества. Крепостной и его супруга ничем не владели, они лишь имели в общем пользовании дом, мебель, орудия труда — у мужчины не было никаких оснований стремиться подчинить себе жену, не имеющую никакого имущества; зато объединявшие их общий труд и общий интерес поднимали супругу до уровня подруги. Когда отменяется крепостное право, бедность сохраняется; супругов, живущих на равных, можно встретить в маленьких сельских общинах или у ремесленников; жена — это не вещь и не прислуга, такую роскошь может позволить себе только богатый человек; бедный же чувствует, что связь между ним и его половиной обоюдна; в свободном труде женщина завоевывает себе реальную самостоятельность, ибо обретает определенную экономическую и социальную роль. Средневековые фарсы и фаблио отражают среду ремесленников, мелких торговцев и крестьян, где превосходство мужа над женой проявляется лишь в том, что он может ее побить, — однако она противопоставляет силе хитрость, и равенство между супругами восстанавливается. Тогда как богатая женщина покорностью расплачивается за свою праздность.

В средние века женщина еще сохраняла некоторые привилегии: в деревнях она принимала участие в собраниях жителей, участвовала в первичных собраниях по выборам депутатов в Генеральные штаты; муж мог единолично распоряжаться только движимым имуществом — для отчуждения недвижимости необходимо было согласие жены. Только в XVI веке были систематизированы законы, сохранявшиеся на протяжении всего старого режима; в эту эпоху окончательно исчезают феодальные нравы, и ничто уже не защищает женщин от стремления мужчин приковать их к домашнему очагу. Здесь чувствуется влияние римского права, столь пренебрежительного по отношению к женщине; как и во времена римлян, яростные диатрибы, критические суждения против глупости и немощности женского пола, представляют собой не основание для такого кодекса, но попытку его оправдания; мужчины лишь задним числом могут объяснить, почему они поступают так, как им удобнее. «Среди имеющихся у женщин дурных свойств, —читаем мы в «Грезах фруктового сада», — девять дурных свойств, по моему мнению, причитаются им по праву. Во–первых, женщина по природе своей причиняет себе вред… Во–вторых, женщина по природе своей весьма скупа… В–третьих, хотения их весьма внезапны… В–четвертых, сами чаяния их устремлены к дурному… В–пятых, они притворщицы… Опять же женщины известны своим вероломством, и, согласно гражданскому праву, женщина не может быть признана свидетелем при составлении завещания… Опять же женщина всегда делает обратное тому, что ей наказано сделать… Опять же женщины охотно всем рассказывают и пересказывают свои же собственные брань и стыд. Опять же они лукавы и хитры, Монсеньор Блаженный Августин говорил, что «женщина — это животное, не имеющее ни двора, ни хлева»; она мстительна, к стыду своего мужа, в ней вскармливается зло и начинаются все ссоры и все разногласия, от нее пролегает путь–дорога ко всяческому беззаконию». Подобные тексты встречаются в эту эпоху в изобилии. Приведенный выше интересен тем, что каждое обвинение предназначено для оправдания одного из направленных против женщин пунктов законодательства и зависимого положения женщин. Разумеется, все «мужские должности» для них закрыты, снова обретают силу Веллеевы рекомендации сенату, лишающие их всякой гражданской правоспособности; право первородства и преимущественное право мужчины отодвигают женщину на второй план при получении отцовского наследства. Пока девушка не замужем, она остается под опекой отца, и если он не выдает ее замуж, то, как правило, заточает в монастырь. Матери–одиночке разрешено установление отцовства, но оно дает право только на покрытие расходов на медицинскую помощь при родах и на алименты на ребенка; выйдя замуж, женщина оказывается во власти мужа: он выбирает место жительства, управляет хозяйственными делами, разводится с женой в случае измены, заточает ее в монастырь или, позже, добывает королевский указ о взятии под стражу, чтобы отправить ее в Бастилию; ни один акт не действителен без его утверждения; все, что вносит жена в общее имущество супругов, уподобляется приданому в римском смысле слова; но поскольку брак нерасторжим, имущество может перейти в распоряжение жены лишь после смерти мужа; отсюда поговорка; «Uxor non est proprie socia sed speratur fore»1. Поскольку

«Супруга не является в собственном смысле слова союзницей, но может надеяться стать ею» {лат.}.

она не распоряжается своим капиталом, даже если сохраняет на него права, она за него и не отвечает; деятельность ее не становится содержательнее — она не имеет конкретного «подступа» к миру. Даже дети ее, как во времена «Эвменид», считаются принадлежащими прежде всего отцу, а уж потом ей: она «дарит» их супругу, авторитет которого несравненно выше и который является истинным хозяином своего потомства; этот аргумент даже использовал Наполеон, заявив, что, подобно тому как грушевое дерево принадлежит владельцу груш, женщина есть собственность мужчины, коему она приносит детей. Таким статус французской женщины оставался на протяжении всего старого режима; понемногу Веллеевы рекомендации будут изгоняться из юриспруденции, но только кодекс Наполеона уничтожит их окончательно. За долги супруги и ее поведение отвечает муж, только ему она должна давать отчет; она практически никак не связана напрямую с общественными властями, нет у нее и автономных связей с людьми, посторонними семье. В труде и материнстве она не столько сообщница, сколько прислуга: вещи, ценности, дети принадлежат не ей, а семье, то есть мужчине, который ее возглавляет. Не больше свободы предоставлено ей и в других странах — напротив, в некоторых из них сохранилась опека, во всех — права замужней женщины ничтожны, а нравы суровы. Все европейские законодательства были составлены на основе канонического, римского и германского права — и ни одно из них не благоприятствовало женщине, во всех странах утвердились частная собственность и семья, и женщина подчинялась требованиям этих институтов.

Во всех странах одно из следствий порабощения «честной женщины» семьей — это наличие проституции. Лицемерно поставленные вне общества, проститутки играют в нем чрезвычайно важную роль. Христианство клеймит их позором, но принимает как необходимое зло. «Уничтожьте проституток, — говорил Блаженный Августин, — и общество погрязнет в распутстве». А позже святой Фома Аквинский — или по крайней мере тот теолог, что подписал его именем IV книгу «De regimine principium» («правлении властителей»), — заявляет: «Отнимите у общества публичных женщин, и разврат заполнит его всяческими беспорядками. Проститутки в городе подобны отхожему месту во дворце; уничтожьте отхожее место, и дворец станет местом грязным и смрадным». В период глубокого средневековья в нравах царила такая свобода, что в девицах легкого поведения почти не было надобности; но когда сложилась буржуазная семья и стала строго соблюдаться моногамия, мужчине пришлось искать увеселений вне семейного очага.

Напрасно капитулярий Карла Великого со всей возможной строгостью запретил проституцию, напрасно Людовик Святой приказал в 1254 году изгнать проституток, а в 12 6 9–м — разрушить злачные места: в Дамьетте, как говорит Жуанвилль, палатки проституток прилегали к палатке короля. Усилия Карла IX во

Франции и Марии–Терезии в Австрии, как покажет позже XVIII век, в равной мере оказались тщетными. Организация общества делала проституцию необходимой. «Проститутки, — высокопарно заявит Шопенгауэр, — это жертва человечества на алтарь моногамии». А специалист по истории европейской морали Лекки формулирует ту же самую мысль следующим образом; «Будучи высшим проявлением греха, они наиболее рьяно оберегают добродетель». Их положение часто справедливо сравнивали с положением евреев, с которыми у них часто находили много общего 1: ростовщичество и спекуляция запрещены Церковью так же, как и любое сношение вне супружества; но общество не может обойтись ни без спекулянтов, ни без свободной любви, и эти функции возлагаются на проклятые касты: их размещают в гетто и в специально отведенных кварталах. В Париже женщины «малого круга» работали в «норах», приходили туда утром, уходили вечером, после сигнала к тушению огней; они жили на определенных улицах, откуда не имели права отлучаться, в большинстве других городов дома терпимости располагались за пределами городских стен. Как и евреи, они были обязаны носить на одежде отличительные знаки; во Франции это был, как правило, шнурок определенного цвета, который полагалось носить на плече; часто им запрещалось надевать шелк, меха и украшения честных женщин. Они на законном основании были заклеймены позором и абсолютно беспомощны перед лицом полиции и магистратуры, хватало жалобы кого–нибудь из соседей, чтобы их выгнали из дому. Большинство из них жили тяжело и бедно. Некоторых забирали в публичные дома. Французский путешественник Антуан де Лален оставил описание одного такого испанского заведения, находившегося в Валенсии в конце XV века. Место это, говорит он, «размером с небольшой город, со всех сторон обнесено стеной с единственными вратами. А перед вратами установлена виселица для преступников, кои могут оказаться внутри; у дверей стоит человек, который отбирает палки у желающих войти внутрь и предлагает им, коли будет на то их воля и коли у них есть деньги, оставить их покамест у него, с тем чтобы забрать на возвратном пути в целости и сохранности; а коли случится так, что деньги у них есть, но оставить их ему они не пожелают и будут ограблены ночью, так за то привратник в ответе не будет. В месте сем есть четыре улицы, а в них — множество маленьких домиков, и в каждом из них — весьма полногрудые девицы, одетые в бархат и атлас. Таких девиц там двести или триста; а домишки их увешаны и разукрашены добротным бельем. Установленная такса в их деньгах составляет четыре денье, что для нас равняется одному

1 Те женщины, что приходили в Систерон через ворота Пепэн, должны были, как евреи, уплатить пошлину в пять су в пользу монахинь ордена Святой Клары (Баюто).

грошу. Имеются там таверны и кабаре. Днем из–за жары место сие не разглядеть так хорошо, как ночью или вечером, когда все девицы сидят у своих дверей, а над ними горят красивые висячие фонари, чтобы удобнее было их рассматривать. Городу полагается два лекаря, кои состоят на жалованье и должны всякую неделю посещать девиц на случай, если занемогут они какой пристойной болезнью либо какой другой, тайной, дабы удалить их из сего места. Ежели в городе обнаруживается больная, городские власти обязываются взять ее на свое обеспечение, а пришлых же выпроваживают на все четыре стороны»1. Впрочем, автор дивится столь хорошо организованному порядку. Многие проститутки оставались свободными; иные недурно зарабатывали. Как и во времена гетер, служение любви открывало для женского индивидуализма больше возможностей, чем жизнь «честной женщины», Особое положение во Франции занимает незамужняя женщина; юридическая независимость, которой она располагает, самым резким образом контрастирует с порабощением супруги. Незамужняя женщина — это существо необычное; а потому нравы стремятся отнять у нее все то, что предоставлено законами; у нее есть все гражданские права — но права эти абстрактны и пусты; у нее нет ни экономической самостоятельности, ни социального достоинства; обычно старая дева прячется в тени отцовской семьи или обретает общество себе подобных в лоне монастыря — а там едва ли ей доведется узнать другие формы свободы, кроме непослушания и греха, точно так же как римлянки периода упадка освобождались только через порок. Негативность остается уделом женщины, до тех пор пока негативно ее освобождение.

В таких условиях женщина редко имеет возможность действовать или просто выражать себя: в трудящихся классах экономическое угнетение стирает неравенство полов, но одновременно отнимает все шансы у личности; у дворян и буржуазии женщину притесняют как женщину — она может вести лишь паразитическое существование; она малообразованна; нужны исключительные обстоятельства, чтобы она смогла задумать и осуществить какой–нибудь конкретный проект. Королевы и регентши имеют это редкое счастье: власть ставит их над полом; салический закон во Франции запрещает женщинам наследовать трон; но рядом с супругом и после его смерти они порой играют немалую роль, как, например, святая Клотильда, святая Радегунда, Бланка Кастильская. Монастырская жизнь делает женщину независимой от мужчины: некоторые аббатисы обладают большой властью; Элоиза как аббатиса прославилась не меньше, чем как возлюбленная. В мистических, то есть автономных, отношениях, связующих их с Богом, женские души черпают вдохновение и силу, не уступающую силе мужской души; а уважение, которым их окружают в обществе, позволяет им совершать нелегкие деяния. Подвиг Жанны д'Арк выглядит чудом — впрочем, это была лишь вспышка безрассудной смелости. А вот история святой Екатерины Сиенской весьма показательна; посреди совершенно нормальной жизни ей удается снискать в Сиене славу благодаря активной благотворительной деятельности и видениям, свидетельствующим об интенсивной внутренней жизни; таким образом она приобретает необходимый для успеха авторитет, которого обычно у женщин не бывает; к ее влиянию прибегают, чтобы увещевать приговоренных к смерти, наставлять на путь истинный заблудших, миром разрешать раздоры между семьями и городами. Ее поддерживает сообщество, отождествляющее себя с нею, и это позволяет ей исполнять свою миротворческую миссию: проповедовать по городам и весям покорность папе, вести обширную переписку с епископами и монархами и, наконец, будучи избранной послом Флоренции, поехать за папой в Авиньон. Королевы Богом данным им правом и святые своими бесспорными добродетелями обеспечивают себе в обществе поддержку, позволяющую им стать вровень с мужчинами. От остальных же, напротив, требуется молчаливая скромность. То, что удалось Кристине Пизанской, — поразительная случайность — да и она решилась зарабатывать на жизнь литературным трудом, лишь оставшись вдовой, обремененной детьми.

В целом в средние века мужчины относились к женщинам не слишком благосклонно. Конечно, куртуазные поэты превозносят любовь; возникают многочисленные «Искусства любви», среди которых — поэма Андре Шаплена и знаменитый «Роман о Розе», где Гильом де Лорис призывает молодых людей посвятить себя служению дамам. Но этой литературе, испытавшей влияние поэзии трубадуров, противостоят тексты буржуазного толка, злостно обличающие женщин: фаблио, фарсы, лэ обвиняют их в лени, кокетстве и похотливости. Злейшие враги женщин — клерки. Они ополчаются на брак. Церковь сделала его таинством и в то же время запретила его христианской элите — кроющееся здесь противоречие явилось источником «Женской распри». Оно же с необычайным пылом обличается в «Жалобах Матеолуса» — произведении, опубликованном через пятнадцать лет после первой части «Романа о Розе», сто лет спустя переведенном на французский и бывшем в свое время знаменитым. Матье, женившись, потерял свое «клеркство» и теперь проклинает пресловутую женитьбу, женщин и вообще брак. Зачем Бог создал женщину, если брак несовместим со званием клерка? В браке не может быть покоя, ведь это наверняка измышление дьявола; или же Бог сам не ведал, что творил. Матье надеется, что в Судный день женщина не воскреснет, Но Бог отвечает ему, что брак — это чистилище, благодаря которому можно попасть на небеса; и, перенесясь во сне на небеса, Матье видит легион мужей, встречающих его возгласами: «Приди, приди, о истинный мученик!» Ту же интонацию мы встречаем у Жана де Менга, тоже бывшего клерком; он предписывает молодым людям уклоняться от женского ига; сначала он нападает на любовь: Любовь — то полный злобы край, Любовь — то край любовной злобы; нападает и на брак, обращающий мужчину в рабство и обрекающий его на то, чтобы быть обманутым; и разражается яростной диатрибой против женщин. Защитники женщины пытаются в ответ доказать ее превосходство. Вот несколько аргументов, к которым вплоть до XVII века будут обращаться апологеты слабого пола; «Mulier perfetur viro scilicet. Material quia Adam factus est de limo terrae, Eva de costa Ade. Z, oco: quia Adam factus est extra paradisum, Eva in paradiso, /n conceptione: quia mulier concepit Deum, quid homo non potuit, Apparitione: quia Christus apparuit mulieri post mortem resurrectionem, scilicet Magdalene. Exaltatione: quia mulier exaltata est super chorus angelorum scilicet beata Maria…»!

На это противники возражали, что Христос явился прежде всего женщинам, потому что знал об их болтливости, а ему надо было поскорее возвестить всем о своем воскресении.

Спор не стихал на протяжении всего XV века. Автор «Пятнадцати радостей брака» с сочувствием описывает невзгоды, выпадающие на долю несчастных мужей. Эсташ Дешан пишет нескончаемую поэму на ту же тему. В эту же эпоху начинается и спор о «Романе о Розе». Впервые женщина берется за перо, чтобы защитить свой пол; Кристина Пизанская бойко нападает на клерков в «Послании Богу любви». Клерки тут же поднимаются на защиту Жана де Менга; однако Жерсон, хранитель печати Парижского университета, встает на сторону Кристины; свой трактат он пишет по–французски, чтобы сделать его доступным широкой публике. Мартен ле франк бросает на поле брани неудобоваримый текст под названием «Дамский капюшон», который читали еще двести лет спустя. И снова вступает Кристина. Она в основном требует, чтобы женщины были допущены к образованию: «Если бы было принято отдавать маленьких дочерей в школу и если бы их учили наукам, как обыкновенно учат сыновей, они бы столь же замечательно преуспели в учебе и постижении тонкостей всех искусств и наук».

На самом деле спор этот лишь косвенно касается женщин. Никто и не помышляет добиваться предоставления им какой–то

«Женщина выше мужчины, а именно: Материально; ибо Адам был создан из глины, а Ева — из ребра Адама. Из–за места: ибо Адам был создан вне рая, а Ева в раю. Из–за зачатия: ибо женщина зачала Бога, а мужчина этого не мог. Из–за явления: ибо Христос после смерти явился женщине, а именно — Магдалине. Из–за вознесения: ибо женщина воспарила над хором ангелов, а именно — благодатная Мария…» {лат.)

другой роли в обществе. Скорее речь идет о противопоставлении жизни клерка положению женатого человека; иными словами, речь идет о мужской проблеме, возникшей из–за двусмысленного отношения Церкви к браку. Этот конфликт разрешит Лютер, отказавшись от безбрачия священников. Но на положение женщины эта литературная война никакого влияния не имеет. Сатира, содержащаяся в фарсах и фаблио, хоть и высмеивает общество таким, как оно есть, но не стремится его изменить: она издевается над женщинами, но ничего против них не замышляет. Куртуазная поэзия превозносит женственность — но подобный культ отнюдь не способствует сближению полов. «Распря» — это явление второстепенное, она отражает настроения общества, но не изменяет его.

Мы уже говорили, что юридический статус женщины оставался более или менее неизменным с начала XV до XIX века; однако в привилегированных классах ее конкретное положение меняется, Итальянское Возрождение — это эпоха индивидуализма, благотворная для процветания всех сильных личностей, без различия пола. Среди женщин этой эпохи можно встретить могущественных правительниц, как, например, Жанна Арагонская, Жанна Неаполитанская, Изабелла де Эсте; искательниц приключений, ставших кондотьерами и с оружием в руках сражавшихся наравне с мужчинами: так, жена Джираломо Риарио боролась за свободу Форли; Ипполита Фьораменти командовала войсками герцога Миланского и во время осады Павии привела к крепостным стенам роту знатных дам. Чтобы защитить свой город от Монлюка, жительницы Сиены собрали три отряда по три тысячи женщин в каждом, и командовали ими тоже женщины. Другие итальянки снискали славу своей образованностью или талантами; среди них Изотта Ногарола, Вероника Гамбара, Гаспара Стампара, Витториа Колонна, бывшая подругой Микеланджело, и особенно Лукреция Торнабуони, мать Лоренцо и Жюльена Медичи, перу которой, в частности, принадлежат гимны и жития Иоанна Крестителя и Девы Марии. Среди этих рафинированных женщин насчитывается немало куртизанок; свободу нравов они дополняли свободой духа, занимаясь своим ремеслом, обеспечивали себе экономическую самостоятельность, и ко многим из них мужчины относились с почтительным восхищением; они покровительствовали искусствам, интересовались литературой, философией и часто сами писали и занимались живописью: Изабелла де Луна, Екатерина ди Сан–Челсо, Империя, бывшая поэтессой и музыкантшей, возобновляют традицию Аспазии и Фринии. И все же для многих еще свобода принимала только форму распущенности: оргии и преступления итальянских знатных дам и куртизанок стали легендой.

Подобная распущенность и на протяжении последующих веков была основным видом свободы среди женщин, которых положение в обществе или состояние освобождали от расхожей морали; последняя же в целом оставалась такой же строгой, как и в средние века. Что же касается позитивных свершений, их пока могло быть лишь совсем немного. Всегда в привилегированном положении оказывались королевы; Екатерина Медичи, Елизавета Английская, Изабелла Католическая — это поистине великие правительницы. Весьма почитаемы были и некоторые великие святые. Удивительную судьбу святой Терезы Авильской можно объяснить примерно так же, как и судьбу святой Екатерины: в своей вере в Бога она черпает незыблемую веру в себя; доводя до совершенства приличествующие ее положению добродетели, она обеспечивает себе поддержку своих духовников и всего христианского мира — это позволяет ей стать выше обычной монахини; она основывает монастыри, управляет ими, путешествует, смело берется за дело и упорствует в своих начинаниях с бесстрашием и мужеством мужчины; общество не чинит ей преград; даже литературный труд не считается дерзостью — духовники обязывают ее писать. Она с блеском свидетельствует о том, что женщина может подняться столь же высоко, как и мужчина, если удивительный случай предоставит ей равные с мужчиной возможности.

Но в действительности возможности их по–прежнему неравны; в XVI веке женщины еще малообразованны. Анна Бретонская призывает множество женщин ко двору, где раньше были одни мужчины; она старается окружить себя свитой фрейлин — но больше печется об их воспитании, чем о культуре. Большинство женщин, прославившихся впоследствии умом, интеллектуальным влиянием, литературными трудами, были знатными особами; среди них герцогиня Рецская, г–жа де Линероль, герцогиня де Роан и ее дочь Анна; а лучше всего известны королева Марго и Маргарита Наваррская. Перетт де Гийе была, судя по всему, буржуазного происхождения; а вот Луиза Лаббе, вероятно, была куртизанкой — во всяком случае, отличалась большой свободой нравов.

В XVII веке женщины и дальше будут заявлять о себе главным образом именно в интеллектуальной области; светская жизнь развивается, распространяется культура; женщины играют в салонах весьма значительную роль; уже одно то, что они не участвуют в созидании мира, позволяет им на досуге предаваться разговорам, искусствам, литературному творчеству; образование их неупорядоченно, но благодаря беседам, книгам, занятиям с частными наставниками и публичным лекциям они достигают больших знаний, чем их мужья; м–ль де Гурне, г–жа де Рамбуйе, м–ль де Скюдери, г–жа де Лафайетт, г–жа де Севинье пользуются во Франции большой известностью; а за пределами Франции такая же слава связана с именами принцессы Елизаветы, королевы Кристины, м–ль Шурман, состоявшей в переписке со всем ученым миром. Благодаря столь высокой культуре и связанному с ней престижу женщинам удается вторгнуться в мужской мир; от литературы и любовной казуистики многие честолюбивые особы переходят к политическим интригам. В 1623 году папский нунций писал: «Во Франции все великие события, все важные интриги, как правило, зависят от женщин». Принцесса Конде подстрекает к «заговору женщин»; Анна Австрийская окружена женщинами, советам которых охотно следует; Ришелье благосклонно внимает герцогине д'Эгийон; известно, какую роль в период Фронды сыграли г–жа де Монбазон — герцогиня де Шеврез, м–ль де Монпансье, герцогиня де Лонгвиль, Анна де Гонзаго и многие другие. Наконец, г–жа де Ментенон великолепно продемонстрировала, какое влияние может оказывать на государственные дела умелая советчица, Вдохновительницы, советчицы, интриганки — женщины обеспечивают себе наибольшее влияние окольными путями; принцесса дез Урсэн в Испании добилась большей власти, но карьера ее была недолгой. Помимо знатных дам в обществе заявляют о себе и некоторые особы, избежавшие буржуазных пут; появляется неведомая ранее разновидность — актрисы. Впервые о присутствии женщины на сцене упоминается в 1545 году; в 1592–м известен пока только один такой случай; в начале XVII века большая часть женщин, играющих на сцене, — жены актеров; затем они приобретают самостоятельность как в своей профессиональной деятельности, так и в личной жизни. Что касается куртизанок, то на смену Фриниям и Империям приходит новый тип, нашедший наиболее полное воплощение в Нинон де Ланкло: тем, что она извлекает пользу из своей женственности, она ее превосходит; живя среди мужчин, она приобретает мужские свойства; независимость нравов приводит ее к независимости духа — Нинон де Ланкло довела свободу до высшей точки, возможной в то время для женщины.

В XVIII веке свобода и независимость женщин еще более возрастают. В принципе нравы остаются строгими: девушка получает лишь самое общее воспитание; ее не спрашивая выдают замуж или отправляют в монастырь. Буржуазия — восходящий класс, укрепляющий свои позиции, — предписывает супруге строгое соблюдение нравственных норм. Зато разложение дворянства позволяет светским женщинам допускать величайшие вольности, а их пример оказывается заразительным и для крупной буржуазии; ни монастыри, ни семейный очаг не могут сдержать женщину. И снова для большинства из них свобода по–прежнему остается негативной и абстрактной — они ограничиваются поиском удовольствий. Однако наиболее умные и честолюбивые создают себе возможности для деятельности. Салонная жизнь переживает новый подъем: достаточно хорошо известно, какую роль сыграли г–жа Жоффрен, г–жа дю Деффан, м–ль де Лепинас, г–жа д'Эпине, г–жа Тансэн; женщины — покровительницы и вдохновительницы — это излюбленная аудитория писателя; и сами они занимаются литературой, философией, науками: у них, как, скажем, у г–жи де Шатле, есть свои физические кабинеты, свои химические лаборатории, они ставят опыты, производят вскрытие; они активнее, чем когда–либо, вмешиваются в политическую жизнь: г–жа де При, г–жа де Майи, г–жа де Шатонеф, г–жа де Помпадур, г–жа дю Барри по очереди управляют Людовиком XV; вряд ли найдется министр, у которого не было бы своей тайной советчицы; Монтескье даже считает, что во Франции всем заправляют женщины; они составляют, говорит он, «новое государство в государстве»; а Колле пишет незадолго до 1789 года: «Женщины до такой степени взяли верх над французами, до такой степени подчинили их себе, что мужчины теперь думают и чувствуют только под их руководством». Помимо женщин из общества широкой известностью пользуются некоторые актрисы и женщины легкого поведения, как, например, Софи Арни, Жюли Тальма, Андриенна Лекуврер.

Итак, на протяжении всего старого режима область культуры была наиболее доступна женщинам, стремившимся к самоутверждению. Однако ни одна из них не достигла высот Данте или Шекспира. Это объясняется общей посредственностью их положения. Культура всегда была достоянием лишь женской элиты, а не массы; но ведь гении мужского пола зачастую выходили именно из масс; да и представительницы привилегированных классов были окружены препятствиями, преграждавшими им путь к высшим достижениям. Ничто не стесняло полета какой–нибудь святой Терезы или Екатерины Великой, но тысяча обстоятельств сходились на пути женщин–писательниц. В своей небольшой книге «Чья–то комната» Вирджиния Вульф сочиняет забавную историю о судьбе предполагаемой сестры Шекспира; пока он в колледже понемногу изучал латынь, грамматику и логику, она сидела дома в полном невежестве; когда он браконьерствовал, бегал по полям и лесам, спал с женщинами, живущими по соседству, она штопала всякое тряпье под зорким оком родителей; а если бы она, подобно брату, смело отправилась искать счастья в Лондон, то ей бы не удалось стать актрисой, свободно зарабатывающей на жизнь: или ее препроводили бы обратно в семью, где насильно выдали бы замуж; или, соблазненная, брошенная, обесчещенная, она покончила бы с собой от отчаяния. А еще можно представить себе, что она стала бы веселой проституткой, наподобие какой–нибудь Молль Фландерс, какой ее вывел Даниель Дефо, — но в любом случае она не возглавила бы войско и не стала бы писать драмы. В Англии, замечает В. Вульф, к женщинам–писательницам всегда относились враждебно. Доктор Джонсон сравнивал их с «собакой, ходящей на задних лапах, — получается не очень хорошо, но вызывает удивление». Художники больше чем кто–либо озабочены мнением о себе других людей; женщины сильно от него зависят — и можно понять, какая сила необходима женщине–художнику просто для того, чтобы дерзнуть выйти за установленные рамки; часто в этой борьбе они расходуют все свои силы. В конце

XVII века леди Винхилси, дворянка, не имеющая детей, отваживается писать; в ее творчестве встречаются места, свидетельствующие, что по натуре она чувствительна и поэтична; однако она растратила всю себя на ненависть, гнев и страх: Увы! Женщина, берущаяся за перо, Считается таким самонадеянным созданием, Что ей никак не искупить свое преступление!

Почти все ее творчество пронизано возмущением по поводу положения женщин. Аналогичная ситуация сложилась и в случае герцогини Ньюкасл; когда она, тоже будучи знатной дамой, начала писать, это послужило поводом для скандала. «Женщины живут, как тараканы или совы, а умирают, как черви», — пишет она в ярости. После всех оскорблений и насмешек ей пришлось укрыться в своих имениях; несмотря на щедрый темперамент, она, наполовину обезумев, не написала ничего, кроме нескольких вымученных нелепостей. Лишь в XVIII веке г–жа Афра Бен, из буржуазии, овдовев, жила, как мужчина, литературным трудом; ее примеру последовали и другие; но и в XIX веке женщинам нередко приходилось таиться; у них даже не было «собственной комнаты», то есть они не обладали той материальной независимостью, которая является одним из необходимых условий внутренней свободы.

Как мы видели, положение француженок было более благоприятным из–за развитой светской жизни и ее тесной связи с жизнью интеллектуальной. И все же общественное мнение было в основном враждебно настроено по отношению к «синим чулкам». В эпоху Возрождения знатные дамы и интеллектуально развитые женщины положили начало движению в защиту своего пола; пришедшие из Италии платонические теории одухотворяют любовь и женщину. Множество образованных людей становятся на ее защиту. Появляются работы «Корабль добродетельных дам», «Рыцарь дам» и т. д. Эразм в «Малом Сенате» дает слово Корнелии, которая со всей резкостью излагает претензии своего пола. «Мужчины — это тираны… Они обращаются с нами как с игрушками,,. они делают из нас прачек и кухарок для себя». Он требует, чтобы женщинам позволили учиться. Корнелиус Агриппа в снискавшем в то время широкую известность труде «Декламация о благородстве и совершенстве женского пола» старательно доказывает превосходство женщин. Он снова приводит все те же аргументы: Ева означает Жизнь, Адам — Землю. Женщина создана после мужчины, а потому она совершеннее. Она родилась в раю, а он — нет. Упав в воду, она всплывает, а мужчина — тонет. Она сделана из ребра Адама, а не из глины. Менструации лечат от всех болезней. Ева лишь обманулась по незнанию — согрешил Адам; поэтому Бог сделался мужчиной — впрочем, воскреснув, он явился женщинам. Затем Агриппа заявляет, что женщины добродетельнее мужчин. Он перечисляет «светлых дам», составляющих гордость их пола, что тоже стало общим местом подобных апологий. Наконец, он выступает с обвинительной речью против мужской тирании: «Действуя вопреки всякому праву, безнаказанно нарушая естественное равенство, тирания мужчины лишает женщину свободы, полученной ею при рождении». Между тем она рожает детей, она столь же умна и даже более утонченна, чем мужчина; ограничивать ее деятельность просто возмутительно, «и делается это уж наверное не по велению Господа, не по необходимости и не по здравому соображению, но в силу общепринятого обычая, через воспитание, труд и в особенности через насилие и угнетение». Он, конечно, не требует равенства полов, но хочет, чтобы к женщине относились с уважением. Труд этот имел неимоверный успех, равно как и другая апология женщины — «Неодолимая сила», и проникнутая платоновским мистицизмом «Великолепная подруга» Эроэ. В одной любопытной книге, предвосхитившей учение Сен–Симона, Постель возвещает о пришествии новой Евы — матери, которая должна переродить человечество, — ему даже кажется, что он ее где–то видел: она умерла и, возможно, перевоплотилась в него. Маргарита Валуа проявляет большую сдержанность — в своей «Ученой и утонченной речи» она заявляет, что в женщине есть что–то божественное. Но больше всех послужила пером своему полу Маргарита Наваррская, противопоставившая нравственной распущенности идеал сентиментального мистицизма и целомудрия без ханжества и попытавшаяся примирить брак с любовью к чести и женским счастьем. Разумеется, противники женщин оружия не сложили. В частности, в «Препирательстве мужского и женского пола», написанном в ответ Агриппе, мы снова встречаем все те же средневековые аргументы. Рабле в третьей книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» дает остросатирическое описание брака в традиции Матьё и Дешана — в то же время вершить закон в счастливом Телемском аббатстве предоставляется женщинам, С новой, особенно язвительной силой антифеминизм выступает в 1617 году, когда Жак Оливье пишет «Азбуку женского несовершенства и лукавства»; на обложке была воспроизведена гравюра, изображающая женщину с руками гарпии, в перьях похоти, на курьих ножках, потому что она такая же, как курица, плохая хозяйка; и на каждую букву алфавита приводился один из ее пороков. Снова представитель Церкви разжигал старую распрю, М–ль де Гурне парировала «Равенством мужчин и женщин». Тут с «Сатирическими парнасами и кабаре» на нравы женщин обрушивается целый поток фривольной литературы, а для пущего их устрашения святоши приводят цитаты из апостола Павла, Отцов Церкви, Екклезиаста. Неисчерпаемой темой сатиры Матюрена Ренье и его друзей стала опять же женщина. В противоположном лагере апологеты снова приводят и комментируют на все лады аргументы Агриппы. Отец дю Боек требует в «Честной женщине», чтобы женщинам позволили учиться. «Астрея», а с ней целый поток галантной литературы прославляют их заслуги в рондо, сонетах, элегиях и т. п.

Даже успехи, достигнутые женщинами, вызывают новые на них нападки; женщины из прециозных салонов восстанавливают против себя общественное мнение; публика рукоплещет «Смешным жеманницам», а немного позднее — «Ученым женщинам». И все же Мольер не был врагом женщин: он горячо выступает против навязанных браков, требует для девушки свободы чувств, а для супруги — уважения и независимости. А вот Боссюэ, напротив, совсем не щадит их в своих проповедях. Первая женщина, вещает он, была «всего лишь частью Адама, чем–то гораздо меньшим. Примерно в той же пропорции она наделена и разумом». Направленная против женщин сатира Буало — всего лишь упражнение в риторике, однако она провоцирует новый всплеск негодования: Прадон, Реньяр, Перро с жаром кидаются возражать. Ла Брюйер, Сент–Эвремон встают на сторону женщин. Самым решительным феминистом эпохи оказывается Пулен де ля Барр, опубликовавший в 1673 году труд картезианского толка «О равенстве обоих полов». Он считает, что мужчины, будучи сильнее, всегда поступали в угоду своему полу, а женщины по привычке мирятся с этой зависимостью. У них никогда не было тех же возможностей, что и у мужчины, — ни свободы, ни образования. Соответственно их нельзя судить по тому, что они совершили в прошлом. Нет никаких оснований считать, что они ниже мужчин. В анатомии открываются некоторые различия, но ни одно из них не представляет для мужчины преимущества. В заключение Пулен де ля Барр требует для женщины систематического образования. Фонтенель пишет в их защиту «Трактат о множественности миров». И если Фенелон, следующий по стопам г–жи де Ментенон и аббата Флери, еще достаточно робок в своей программе воспитания, университетский профессор–янсенист Роллэн, напротив, хочет, чтобы женщины серьезно занялись учебой, XVIII век также распадается на две части. В 1744 году в Амстердаме автор «Спора о женской душе» заявляет, что «женщина, созданная исключительно для мужчины, после конца света перестанет существовать, ибо перестанет служить предмету, для коего была создана, из чего неизбежно следует, что душа ее не бессмертна». Чуть менее резко Руссо, в данном случае выражающий мнение буржуазии, утверждает, что женщина должна посвятить себя мужу и материнству. «Женское воспитание должно всегда соотноситься с интересами мужчин… Женщина создана, чтобы уступать мужчине и сносить несправедливости», — утверждает он. Между тем демократический и индивидуалистический идеал XVIII века благоприятен для женщин; большинство философов воспринимают их как людей, равных представителям сильного пола, Вольтер обличает несправедливость их удела. Дидро полагает, что их приниженное положение было во многом создано обществом.

«Женщины, мне жаль вас!» — пишет он. По его мнению, «во всех обычаях жестокость гражданских законов объединилась против женщин с жестокостью природы. К ним стали относиться как к неразумным существам». Монтескье парадоксальным образом считает, что женщины должны подчиняться мужчинам в домашней жизни, но что у них есть все необходимое для политической деятельности. «Женщине стать хозяйкой дома противно разуму и природе, управлять же империей — нет». Гельвеций показывает, что неполноценность женщины — это следствие ее нелепого воспитания; мнение это разделяет и Д'Аламбер. А у одной женщины, г–жи де Сире, робко зарождается экономический феминизм. Но едва ли не один только Мерсье в своей работе «Картина Парижа» возмущается нищетой женщин–работниц и таким образом затрагивает фундаментальный вопрос о женском труде. Кондорсе хочет, чтобы женщины приняли участие в политической жизни. Он считает, что они равны с мужчинами, и защищает их от классических нападок: «Говорили, что женщины попросту лишены чувства справедливости, что они подчиняются не столько совести, сколько чувству… [Но] это отличие порождено не природой, а воспитанием и общественной жизнью». И в другом месте: «Чем больше были женщины порабощены законами, тем опаснее становилась их власть… Она не была бы таковой, если бы женщины не были заинтересованы в ее сохранении, если бы она не была для них единственным средством защитить себя и избежать угнетения».

V

Можно было ожидать, что Революция изменит женский удел. Но этого не произошло. Буржуазная революция уважительно отнеслась к буржуазным институтам и ценностям; и совершена она была почти исключительно мужчинами. Важно подчеркнуть, что на протяжении всего старого режима именно женщины из трудящихся классов были наиболее независимы как представительницы своего пола. Женщина могла иметь свое дело, у нее были все необходимые права, чтобы самостоятельно заниматься своим ремеслом. В качестве белошвейки, прачки, полировщицы, продавщицы и т. д. она принимает участие в производстве; работает она или на дому, или на маленьких предприятиях; материальная независимость позволяет ей вести себя весьма вольно: женщина из народа может выходить из дому, посещать таверны, распоряжаться своим телом почти как мужчина; они с мужем — компаньоны, равные. Угнетение она терпит в экономическом, а не в половом плане. В деревнях крестьянка принимает значительное участие в сельском труде; относятся к ней как к прислуге; часто она не ест за одним столом с мужем и сыновьями, работает больше, чем они, и ко всем тяготам добавляются еще связанные с материнством обязанности. Но, как и в древних сельскохозяйственных обществах, она необходима мужчине, а потому пользуется его уважением; у них общее имущество, общие интересы, общие заботы; в доме она имеет большой авторитет. Именно такие женщины могли бы в своей трудной жизни утвердить себя как личность и потребовать прав; но над ними тяготела традиция робости и подчинения: среди наказов депутатам Генеральных штатов число женских требований, можно сказать, ничтожно; ограничиваются они следующим: «Чтобы мужчины не могли заниматься ремеслами, предназначенными женщинам». Женщин, разумеется, можно встретить рядом с их мужьями на демонстрациях и во время волнений; именно они отправляются в Версаль за «булочником, булочницей и их маленьким подмастерьем». Но революционное движение возглавлял не народ, и не он пожинал его плоды. Что же касается женщин из буржуазии, то некоторые из них рьяно включились в борьбу за дело свободы: г–жа Ролан, Люсиль Демулен, Теруань де Мерикур; одна из них существенно повлияла на ход событий; Шарлотта Корде, убившая Марата. Было и несколько феминистских движений. Олимпия де Гуж предложила в 1789 году «Декларацию прав женщины» по аналогии с «Декларацией прав человека», где потребовала уничтожения всех мужских привилегий. В 1790 году те же идеи можно обнаружить в «Резолюции бедной Жакотты» и других подобных пасквилях; но, несмотря на поддержку Кондорсе, усилия эти ни к чему не приводят, и Олимпия погибает на эшафоте. Наряду с основанной ею газетой «Импасьян» появляются и другие листки, но продержаться им удается недолго. Женские клубы по большей части сливаются с мужскими и поглощаются ими. Когда 2 8 брюмера 1793 года актриса Роз Лакомб, бывшая президентом Общества революционных республиканок, в сопровождении депутации женщин стала штурмовать вход в Генеральный совет, собрание услышало слова прокурора Шометта, как будто навеянные апостолом Павлом и святым Фомой Аквинским: «С каких это пор женщинам дозволяется отрекаться от своего пола и делаться мужчинами?.. [Природа] сказала женщине:«Будь женщиной. Забота о детях, тонкости домашнего хозяйства, разные тревоги, связанные с материнством, — вот твоя работа». В Совет их не допустили, а вскоре перестали допускать даже в клубы, где проходило их политическое обучение. В 1790 году были упразднены право первородства и мужское преимущество; в том, что касается наследования, мальчики и девочки стали равны; в 1792 году законодательно утверждается развод, что несколько ослабляет суровость матримониальных уз; но все это были лишь незначительные завоевания. В буржуазной среде женщины настолько сильно врастали в семейную жизнь, что не могли почувствовать между собой реальную солидарность; они не составляли отдельной касты, способной выдвинуть требования, — с экономической точки зрения они вели паразитическое существование. Получается, что тем женщинам, которые могли бы участвовать в событиях, несмотря на свой пол, их классовое положение не позволяло это сделать, а женщины из активно действовавших классов были обречены оставаться в стороне именно как женщины. Только тогда, когда экономическая власть окажется в руках трудящихся, трудящиеся женщины смогут добиться таких прав, каких никогда не имели женщиныпаразиты, будь то представительницы дворянства или буржуазии.

Во время отката Революции женщина пользовалась анархической свободой, но когда общество упорядочилось снова, она опять оказалась в тяжелой кабале. С феминистской точки зрения Франция опережала остальные страны; но, к несчастью для современной француженки, ее статус был определен во времена военной диктатуры; кодекс Наполеона, на целый век предрешивший ее судьбу, сильно задержал ее эмансипацию. Как все военные, Наполеон хочет видеть в женщине только мать; но как наследник буржуазной революции он не собирается разрушать структуры общества и давать матери преимущество перед супругой: он запрещает установление отцовства и жестко определяет положение матери–одиночки и внебрачного ребенка; но и замужней женщине материнское достоинство жизни не облегчает; феодальный парадокс продолжает существовать. Девушка и женщина не считаются гражданами, что лишает их права исполнять некоторые функции: занимать должность адвоката или принимать на себя опекунство. Однако незамужняя женщина пользуется всей полнотой гражданских прав, в то время как в браке сохраняется mundium. Женщине предписывается подчинение мужу; в случае супружеской измены он может добиться ее заключения под стражу и получить развод; если он убьет виновную на месте преступления, в глазах закона его вина простительна; в то же время на мужа может быть наложен штраф в том случае, если он приведет сожительницу в дом, где живет его семья, и только тогда жена может получить развод. Место жительства определяет мужчина, и прав на детей у него гораздо больше, чем у матери; и — если только женщина не руководит коммерческим предприятием — для того, чтобы она могла взять на себя обязательство, необходимо разрешение мужа.

В течение всего XIX века юриспруденция только усиливает строгости кодекса, в частности она лишает женщину всяких прав на отчуждение имущества. В 1826 году Реставрация ликвидирует развод; Учредительное собрание 1848 года отказывается восстановить его; положение о нем вновь появляется лишь в 1884 году — и то получить его очень трудно. А дело в том, что буржуазия в этот период сильна как никогда и в то же время понимает, какую–опасность несет в себе промышленная революция; власть буржуазии утверждается на весьма шаткой основе. Унаследованное от XVIII века свободомыслие не затрагивает семейной морали; она остается такой, как ее определяют в начале XIX века реакционные мыслители Жозеф де Местр и Бональд. Они обосновывают необходимость порядка божественной волей и требуют, чтобы в обществе существовала строгая иерархия; семья, неделимая социальная ячейка, представляется микрокосмом общества. «Мужчина для женщины — то же, что женщина для ребенка; или: власть для министра — то же, что министр для подданного», — говорит Бональд. В семье, определение которой Ле Плэ дает в середине века, соблюдается та же иерархия.

Огюст Конт тоже настаивает на иерархии полов, правда немного иначе; между полами существуют «кардинальные различия одновременно психического и морального свойства, которые во всех животных видах и особенно в роде человеческом решительно отделяют их друг от друга». Женственность — это что–то вроде «постоянного детства», не дающего женщине приблизиться к «идеальному типу представителя рода людского». Такая биологическая инфантильность проявляется в умственной слабости; этому живущему исключительно чувствами существу предназначена роль супруги и домашней хозяйки, она не может конкурировать с мужчиной — «ни руководящая деятельность, ни образование ей не пристало». Как и у Бональда, у Конта женщина заточается в семье, а руководит этим обществом в миниатюре отец, ибо женщина «неспособна ни на какое руководство, даже домашнее», она лишь следит за хозяйством и советует. Образование ее должно быть ограничено. «Женщины и пролетарии не могут и не должны становиться писателями, да они и не хотят этого», И Конт предрекает, что эволюция общества приведет к полному устранению женского труда вне семьи. Во второй части своего труда Конт под влиянием любви к Клотильде де Во превозносит женщину, делает ее почти божеством, эманацией великого существа; именно ей, согласно позитивистской религии, будет поклоняться народ в храме Человечества; но поклонения она заслуживает одним своим нравственным обликом; пока мужчина действует, она любит — в ее душе гораздо больше альтруизма, чем у него. Однако все это, с точки зрения позитивизма, не освобождает ее из семейного заточения; развод ей запрещен, а вдове желательно оставаться вдовой навсегда; у нее нет ни экономических, ни политических прав; она всего лишь супруга и воспитательница.

В более циничной манере Бальзак выражает тот же идеал. «Предназначение женщины и единственная ее слава — это/заставлять биться мужские сердца… — пишет он в «Физиологии брака». — Женщина — это собственность, приобретаемая по контракту; причем движимость, ибо владение не требует документального подтверждения; то есть, в сущности говоря, женщина — не что иное, как приложение к мужчине». Здесь писатель выступает рупором буржуазии, которая реагирует на вольнодумие XVIII века и угрожающие ей прогрессивные идеи удвоившим силу антифеминизмом. Блестяще показав в начале работы «физиология брака», что установление это, где нет места любви, неизбежно ведет женщину к адюльтеру, Бальзак увещевает супруга держать ее в полном подчинении, если только он хочет избежать

насмешек и позора. Надо закрыть ей путь к образованию и культуре, запретить все, что могло бы способствовать развитию индивидуальности, заставить носить неудобные одежды, предписать обескровливающую диету. Буржуазия в точности следует этой программе; кухня, хозяйство закрепощает женщин, нравственность их — под ревнивым наблюдением; их держат в рамках принятых правил хорошего тона, что пресекает любое стремление к независимости. В качестве компенсации их окружают почетом и изысканной вежливостью. «Замужняя женщина — это рабыня, которую надо уметь посадить на трон», — говорит Бальзак; в любых незначительных обстоятельствах мужчине положено пропускать женщин вперед, уступать им первые места; их не только не заставляют носить тяжести, как в примитивных обществах, — их старательно освобождают от всех трудных обязанностей и забот, а тем самым и от всякой ответственности. И все это — в надежде, что, одураченные и соблазненные легкой жизнью, они согласятся на роль матери и домохозяйки, которую им хотят навязать. И действительно, большая часть женщин из буржуазии капитулирует. Поскольку воспитание и паразитическое существование ставят их в зависимость от мужчины, они даже не решаются выдвигать какие–либо требования — те же, кто позволяет себе такую дерзость, не встречают почти никакого отклика. «Легче надеть на людей цепи, чем снять, если цепи приносят уважение», — сказал Бернард Шоу. Буржуазная женщина держится за свои цепи, потому что держится за классовые преимущества. Ей неустанно объясняют, и сама она знает, что женская эмансипация ослабила бы буржуазное общество; высвободившись из–под власти мужчины, она была бы обречена на труд; может, она и сожалеет, что ее права на частную собственность подчинены правам супруга, но она расстроилась бы куда больше, если бы эта самая частная собственность была уничтожена вовсе; она не чувствует никакой солидарности с женщинами из рабочего класса — она гораздо ближе к своему мужу, чем к работницам текстильной фабрики. Его интересы становятся ее интересами.

И все же это упорное сопротивление не может затормозить ход истории; наступление машинного производства наносит удар по земельной собственности, вызывает эмансипацию трудящихся классов и, соответственно, эмансипацию женщины. Любой социализм, вырывая женщину из семьи, способствует ее освобождению: Платон, мечтая об общинном строе, обещал женщинам такую же самостоятельность, какая была у женщин Спарты. Вместе с утопическим социализмом Сен–Симона, Фурье, Кабе рождается утопия «свободной женщины». Принадлежащая Сен–Симону идея всемирной ассоциации требует отмены всякого порабощения — и рабочих и женщин. Сен–Симон, а вслед за ним Леру, Пекёр, Карно настаивают на освобождении женщин, исходя из того, что они такие же люди, как и мужчины. К сожалению, к этому разумному положению ученики Сен–Симона не отнеслись с должным доверием. Утописты превозносят женщину за ее женственность, а это самый верный способ навредить ей. Под тем предлогом, что единица общества — это супружеская пара, отец Анфантен хочет каждому духовнику дать в пару женщину, чтобы получилась так называемая «пара священнослужителей»; от женщины–мессии он ждет пришествия лучших времен, а Спутники Женщины отплывают на Восток в поисках спасителя женского пола. Анфантен находится под влиянием Фурье, который путает освобождение женщины и реабилитацию плоти; Фурье требует, чтобы каждому человеку была предоставлена свобода следовать зову страстей; брак он хочет заменить любовью; он рассматривает женщину не саму по себе, а как возлюбленную. Кабе тоже обещает, что при икарийском коммунизме будет достигнуто равенство полов, хотя и допускает лишь ограниченное участие женщин в политической жизни. В действительности женщины в сенсимонистском движении занимают второстепенное место: одна только Клэр Базар, которая основала газету «Новая женщина», некоторое время продержавшуюся под ее руководством, играет весьма значительную роль. Вслед за этим изданием появляются и другие мелкие журналы, но требования их весьма робки; они больше добиваются образования для женщин, чем их эмансипации; именно к повышению уровня женского образования настойчиво стремится Карно, а вслед за ним и Легуве. Идея женщины–соратницы, женщины, возрождающей человечество, продержалась на протяжении всего XIX века; ее можно найти у Виктора Гюго. Но доктрины эти лишь дискредитировали дело женщины, так как вместо того, чтобы сблизить ее с мужчиной, они ее противопоставляют ему, признавая ее интуицию, чувство, но не разум. Дискредитировано это дело было и неумелостью тех, кто за него боролся. В 1848 году женщины основывают клубы, газеты; Эжени Нибуайе издает газету «Голос женщин», в которой сотрудничает Кабе. Женская делегация отправляется к парижской ратуше, чтобы требовать «прав женщин», но возвращается ни с чем. В 1849 году Жанна Декуэн предложила себя кандидатом в депутаты и развернула предвыборную кампанию, которая потонула в насмешках. Были осмеяны и движения «везувианок» и «блумеристок», расхаживавших в экстравагантных костюмах. Самые умные женщины эпохи остаются в стороне от этих движений; г–жа де Сталь борется скорее за свое собственное дело, чем за дело своих сестер; Жорж Санд требует права на свободную любовь, но отказывается сотрудничать в «Голосе женщин»; ее требования распространяются главным образом на сферу чувств. Флора Тристан верит, что искупление народа будет совершено женщиной; но она больше интересуется эмансипацией рабочего класса, чем эмансипацией своего пола. В то же время Даниэль Стерн и г–жа де Жирардэн присоединяются к феминистскому движению.

В целом реформистское движение, развивающееся на протяжении XIX века, благоприятствует феминизму, поскольку ищет справедливости в равенстве. Но есть и примечательное исключение — Прудон. Наверное, из–за своих крестьянских корней он бурно реагирует на сенсимонистский мистицизм; он остается сторонником мелкой собственности, а тем самым обрекает женщину на домашнее заточение. «Домохозяйка или куртизанка» — вот дилемма, перед которой он ее ставит. До сих пор нападки на феминизм исходили от консерваторов, которые столь же беспощадно боролись и с социализмом; в частности, «Шаривари» находил в этом неистощимый источник для шуток; Прудон же разрушает альянс феминизма и социализма; он протестует против банкета женщин–социалисток под председательством Леру и мечет громы и молнии в адрес Жанны Декуэн. В труде, озаглавленном «Справедливость», он утверждает, что женщина должна оставаться в подчинении у мужчины; только мужчину можно считать социальным индивидом; в супружеской паре нет места сотрудничеству, что предполагало бы равенство, это — союз; женщина — существо неполноценное рядом с мужчиной, во–первых, потому, что ее физическая сила составляет всего лишь Уз от мужской силы, а во–вторых, потому, что интеллектуально и морально она ниже его в той же пропорции; в целом ее ценность можно измерить формулой 2х2х2 против 3х3х3, что составляет 9/17 от ценности мужчины. Когда две женщины, г–жа Адам и г–жа д'Эрикур, ответили ему, одна решительно и твердо, другая — с не столь уместной экзальтацией, Прудон разразился опусом «Порнократия, или Женщина в современную эпоху». Между тем, как все антифеминисты, он горячо воспевает «настоящую женщину», рабу и зеркало мужчины; но при всем благоговении ему пришлось признать, что жизнь, которую он навязал собственной супруге, не сделала ее счастливой: письма г–жи Прудон — это одна нескончаемая жалоба.

Однако на ход событий теоретические прения влияния не оказывают — скорее они дают колеблющееся отображение того, что происходит. Женщина отвоевывает себе экономическую значимость, утраченную ею еще в доисторические времена, поскольку вырывается из дому и, работая на заводе, по–новому принимает участие в производстве. Такой переворот становится возможным благодаря машине, ибо разница в физической силе между работниками мужского и женского пола в огромном большинстве случаев нивелируется. Поскольку резкий скачок промышленности требует гораздо больше рабочих рук, чем могут предложить работники мужского пола, привлечение женщин делается необходимым. Это и есть та великая революция, которая в XIX веке преображает участь женщины и открывает перед ней новую эру. Маркс и Энгельс по достоинству оценивают значение этой революции и обещают, что освобождение пролетариата принесет с собой и освобождение женщин. И действительно, «у женщины и рабочего есть нечто общее — они оба принадлежат к числу угнетаемых», — говорит Бебель. И оба они освободятся из–под гнета благодаря тому значению, которое в результате технической революции приобретет их производительный труд. Энгельс показывает, что судьба женщины тесно связана с историей частной собственности; в результате какой–то катастрофы патриархат пришел на смену материнскому праву и подчинил женщину вотчине; промышленная революция представляет собой противоположность былого краха и приведет к эмансипации женщин. Он пишет; «Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его…»

В начале XIX века женщина подвергалась более постыдной эксплуатации, чем работники противоположного пола. Надомная работа представляла собой то, что англичане называют «sweating system» («потогонная система»); несмотря на непрерывный труд, работница зарабатывала недостаточно, чтобы обеспечить себя всем необходимым. Жюль Симон в книге «Работница» и даже консерватор Леруа–Больё в работе «Женский труд в XIX веке», опубликованной в 1873 году, обличают чудовищные злоупотребления; так, последний заявляет, что двести тысяч француженокработниц не зарабатывают и пятидесяти сантимов в день. Понятно, что они стремятся перейти на мануфактуры; впрочем, вскоре за пределами цехов останутся лишь ремесла швеи, прачки да прислуги — рабские ремесла с голодным жалованьем; даже плетение кружев, трикотажное производство и т. п. захвачены заводом; зато существует массовый спрос на рабочую силу в хлопковой, шерстяной и шелковой отраслях; больше всего женщин используют в прядильных и ткацких цехах. Часто хозяева предпочитают их мужчинам, «Они лучше работают за меньшую плату». Эта циничная формула проливает свет на драматизм женского труда. Ведь только через труд женщина обрела свое человеческое достоинство, но борьба была исключительно тяжелой и долгой. Прядильщицы и ткачихи работают в никуда не годных гигиенических условиях. «В Лионе, — пишет Бланки, — в басонных цехах некоторые женщины вынуждены работать, почти повиснув на ремнях, одновременно действуя ногами и руками». В 1831 году работницам шелковой промышленности приходилось работать летом с трех до одиннадцати часов вечера либо по семнадцать часов в день, «часто во вредных для здоровья цехах, куда никогда не проникают солнечные лучи, — говорит Норбер Трюкэн. — Половина этих девушек заболевают чахоткой, еще не закончив обучение. Когда они жалуются, их обвиняют в притворстве»1. «Чтобы выжать их до конца, они прибегают к самым возмутительным средствам — нужде и голоду», — говорит анонимный автор «Правды о лионских событиях». Случается, что женщины совмещают сельскохозяйственный труд с работой на заводе. Их цинично эксплуатируют. В одном из примечаний к «Капиталу» Маркс рассказывает; «Г–н N, фабрикант, поведал мне, что для работы на механических ткацких станках он нанимает исключительно женщин, причем отдает предпочтение замужним, а среди них — тем, кому нужно содержать большую семью, потому что они гораздо осмотрительнее и послушнее, чем незамужние, и вынуждены работать до изнеможения, чтобы обеспечить своих домашних необходимыми средствами. Именно так, — добавляет Маркс, — чистые свойства женщины обращаются ей во вред, а все нравственные и уязвимые стороны ее натуры превращаются в орудие порабощения и источник страдания». Резюмируя «Капитал» и комментируя Бебеля, Ж. Дервиль пишет: «Роскошный зверек или вьючное животное — вот что представляет собой женщина сегодня, и практически ничего более. Ее содержит мужчина, если она не работает, и опять–таки он же содержит ее, если она убивается над работой». Положение рабочих–женщин было настолько плачевным, что Сисмонди и Бланки стали требовать недопущения женщин в цеха. Причина этого частично состоит в том, что женщины поначалу не умели защищаться и не смогли организоваться в профсоюз. Женские объединения возникают в 1848 году, но первоначально это были только производственные объединения. Движение это продвигалось вперед крайне медленно, что видно из следующих цифр: в 1905 году среди 781 392 членов профсоюза насчитывалось 69 405 женщин; в 1908 году среди 957 120 членов профсоюза насчитывалось 88 906 женщин; в 1912 году среди 1 064 413 членов профсоюза насчитывалось 92 336 женщин; в 1920 году на 1 580 967 трудящихся приходилось 239 016 рабочих и служащих женщин — членов профсоюза, а среди женщин, занятых в сельском хозяйстве, — всего 36 193 члена профсоюза на 1 083 957, то есть всего 292 000 женщин — членов профсоюза при общем числе трудящихся, состоящих в профсоюзе, 3 076 585. Они остались безоружными перед лицом открывающихся перед ними новых возможностей из–за традиционной привычки к смирению и подчинению, из–за недостатка солидарности и коллективной сознательности.

В результате такого поведения женский труд долго оставался нерегламентированным. Вмешательства закона пришлось ждать до 1874 года; да и то, несмотря на проведенные в период Империи кампании, только два положения в нем касаются женщин; одно из них запрещает использовать труд несовершеннолетних в воскресные и праздничные дни; их рабочий день ограничен двенадцатью часами; что касается женщин старше двадцати одного года, то им всего лишь не разрешают подземные работы в шахтах и каменоломнях. Первая хартия женского труда датируется 2 ноября 1892 года; она запрещает ночную работу и ограничивает рабочий день на заводе; однако остается множество путей обойти ее. В 1900 году рабочий день ограничивается десятью часами; в 1905 году еженедельный выходной становится обязательным; в 1907 году трудящиеся женщины получают право свободно распоряжаться своим заработком; в 1909 году вводится гарантированный оплаченный отпуск для рожениц; в 1911 году положения 1892 года принимаются к неукоснительному исполнению; в 1913 году разрабатывается порядок предоставления отдыха женщинам до и после родов и запрещается использование их на опасных и утомительных работах. Понемногу складывается социальное законодательство и женский труд получает гарантию соблюдения гигиены: закон требует стульев для продавщиЦг запрещается долгое стояние у внешних витрин и т. д. Международное бюро труда способствовало заключению международных конвенций относительно санитарных условий женского труда, предоставления отпусков

по беременности и т. д.

Вторым следствием смиренной пассивности работниц были заработки, которыми им приходилось довольствоваться. Почему заработная плата для женщин была установлена на таком низком уровне — это феномен, объяснявшийся по–разному и обязанный своим возникновением целому ряду факторов. Сказать, что у женщин меньше потребностей, чем у мужчин, недостаточно — это годится лишь как последующее оправдание. Скорее женщины, как мы уже видели, не сумели защитить себя от эксплуататоров; им предстояло столкнуться с конкуренцией тюрем, которые выбрасывали на рынок продукцию, произведенную без затрат на рабочую силу; конкурировали они и друг с другом. Кроме того, следует заметить, что освободиться с помощью работы женщина стремится в недрах общества, где сохраняется общность имущества супругов; связанная с домом отца или мужа, она чаще всего довольствуется тем, что вносит свой вклад в хозяйство, она работает вне семьи, но для семьи; а поскольку для работницы речь не идет о том, чтобы удовлетворить все свои потребности, ей приходится соглашаться на вознаграждение, значительно уступающее тому, что требует мужчина. И если значительное число женщин соглашается на пониженную заработную плату, вся женская зарплата в целом, естественно, выравнивается по этому, наиболее

выгодному для нанимателя, уровню.

Во Франции, по данным опроса, проведенного в 1889—1893 годах, за равный с мужчиной рабочий день работница получала лишь половину того, что платили мужчине. По данным опроса 1908 года, самая высокая почасовая плата надомным работницам не превышала двадцати сантимов в час и доходила до пяти сантимов; при такой эксплуатации женщине невозможно было жить, не прося милостыню или не имея покровителя. В Америке в 1919 году женщина получает лишь половину мужского заработка. Приблизительно в тот же период за одинаковое количество угля, извлеченного из германских шахт, женщине платили примерно на 25 процентов меньше, чем мужчине. Между 1911 и 1943 годами женская заработная плата во Франции росла немного быстрее, чем мужская, но все равно осталась значительно ниже ее.

Наниматели стали охотно принимать на работу женщин, поскольку они соглашались на низкую зарплату, а это вызвало сопротивление со стороны трудящихся мужского пола. Между делом пролетариата и делом женщин не было столь непосредственной солидарности, как это утверждали Бебель и Энгельс. Возникла примерно та же проблема, что и в США в связи с черной рабочей силой. Наиболее угнетаемые меньшинства какого–либо общества охотно используются угнетателями как оружие против основной массы того класса, к которому они принадлежат; тем самым первоначально они выступают как враги, и требуется более глубокое осознание ситуации, чтобы интересы черных и белых, работниц и рабочих не противопоставлялись друг другу, а сочетались бы. Вполне понятно, что трудящиеся мужского пола восприняли поначалу эту дешевую конкуренцию как страшную угрозу и отнеслись к ней враждебно. Только когда женщины были вовлечены в профсоюзную деятельность, они смогли защищать свои собственные интересы, не опасаясь поставить под удар интересы рабочего класса в целом.

Несмотря на все эти трудности, женский труд продолжал развиваться. В 1900 году во Франции еще насчитывалось 900 000 надомных работниц, изготовляющих одежду, изделия из кожи, погребальные венки, сумки, поделки из стекла, предметы роскоши; но число их значительно сократилось. В 1906 году 42 процента женщин трудоспособного возраста (от восемнадцати до шестидесяти лет) были заняты в сельском хозяйстве, промышленности, торговле, работали в банках, страховых компаниях, конторах, имели свободные профессии. Движение это было ускорено во всем мире кризисом рабочей силы 1914—1918 годов и аналогичным кризисом во время второй мировой войны. Мелкая и средняя буржуазия решилась влиться в это движение, и женщины стали осваивать также и свободные профессии. Согласно одной из последних переписей довоенного времени, во Франции работают 42 процента от общего числа женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, в Финляндии — 37, в Германии — 34,2, в Индии — 27,7, в Англии — 26,9, в Нидерландах — 19,2, в США — 17,7 процента. Однако во Франции и Индии столь высокие показатели вызваны большим удельным весом сельского труда. Если исключить крестьянство, во Франции в 1940 году насчитывается примерно 500 000 женщин, возглавляющих предприятия, миллион служащих, два миллиона рабочих, полтора миллиона единоличниц или безработных. Среди рабочих Насчитывается 650 000 надомниц; 1 200 000 заняты в перерабатывающих отраслях, 440 000 из них — в текстильной промышленности, 315 000 — на швейных предприятиях, 380 000 работают швеями на дому. По торговле, свободным профессиям, сфере обслуживания показатели во Франции, Англии и США примерно совпадают.

Одна из основных проблем, возникающих в связи с женским вопросом, — это, как мы видели, проблема совмещения воспроизводящей роли женщин и ее производительного труда. В ранний исторический период глубинной причиной того, что на долю женщины выпала домашняя работа, а участвовать в построении мира ей было запрещено, была ее подчиненность функции продления рода. Цикличность периодов течки и брачных сезонов у самок животных обеспечивает им экономию сил; у женщин же, напротив, с момента наступления половой зрелости и до климакса способность к деторождению не ограничена природой. В некоторых цивилизациях ранние браки запрещены; известны индейские племена, где требуется, чтобы женщинам был обеспечен хотя бы двухлетний отдых между родами; но в целом на протяжении многих веков женская плодовитость никак не регулировалась. Еще во времена античности1 применялись противозачаточные средства, обычно предназначенные для женщин: микстуры, свечи, вагинальные тампоны; но они оставались секретом проституток и врачей; может быть, секретом этим владели римлянки периода упадка, которых сатирики упрекали за бесплодие. Средневековье же об этом ничего не знало; никаких следов подобных секретов вплоть до XVIII века. Для целого ряда женщин жизнь в эти времена представляла собой непрерывную череду беременностей; даже женщины легкого поведения расплачивались за свободу любви беспрестанным материнством. Правда, в определенные эпохи человечество ощущало потребность в сокращении численности населения; но в то же время нации боялись ослабеть; в эпохи кризисов и нищеты снижение уровня рождаемости достигалось установлением более позднего брачного возраста. Как правило же, люди женились молодыми и имели столько детей, сколько могла выносить женщина; и только детская смертность сокращала численность живых детей. Уже в XVII веке аббат де Пюр2 протестует против «любовной водянки», на которую осуждены женщины; 1 «Самое древнее из известных упоминаний о противозачаточных средствах — это египетский папирус второго тысячелетия до нашей эры, рекомендующий вагинальное применение странной смеси, состоящей из экскрементов крокодила, меда, едкого натра и некоей клейкой субстанции» (P. Aries. Histoire des populations françaises). Персидские средневековые врачи знали тридцать один рецепт, из которых только девять относились к мужчине. Соранос в эпоху Адриана объясняет, что в момент эякуляции женщина, не желающая иметь детей, должна «задержать дыхание, немного податься всем телом назад, чтобы сперма не могла попасть в os uteri (в матку), потом сразу встать на корточки и вытолкнуть все из себя».

а г–жа де Севинье советует дочери избегать слишком частых беременностей. Однако мальтузианская тенденция получает развитие во Франции лишь в XVtII веке. Сначала обеспеченные слои общества, а потом и все население признают разумным соотносить количество детей с возможностями родителей — и тогда в обиходе начинают появляться противозачаточные средства. В 1778 году демограф Моро пишет; «Не только богатые женщины видят в продлении рода устаревшую попытку ввести их в заблуждение; зловещие секреты, во всем животном мире ведомые одному лишь человеку, уже проникли в деревню; природу обманывают даже в деревнях». Практика coitus interruptus (прерванного сношения) распространяется сначала в буржуазной среде, а потом и среди сельского населения и рабочих; презерватив, ранее существовавший в качестве антивенерического средства, становится противозачаточным средством, которое получает особенно широкое распространение после открытия вулканизации в 1840 году!. В англосаксонских странах birth control (контроль за рождаемостью) разрешен официально и найдено множество способов разграничить две ранее неделимые функции — сексуальную и воспроизводящую. Когда в трудах венских медиков был в точности установлен механизм зачатия и благоприятствующие тому условия, в них же были подсказаны пути, как этого избежать. Во Франции пропаганда противозачаточных средств и продажа пессариев, вагинальных тампонов и т. д. запрещены, но это не мешает широкому распространению birth control, Что же касается аборта, он нигде не был официально разрешен законом. Римское право не оказывало специального покровительства внутриутробной жизни; nasciturus (зародыш) оно рассматривало не как человеческое существо, а как часть материнского тела: «Partus antequam edatur mulieris portio est vel viscerum»2. В период упадка Римской империи аборт считался в порядке вещей и законодательная власть, даже стремясь повысить рождаемость, не решилась его запретить. Если женщина отказывалась рожать вопреки воле мужа, он мог привлечь ее к ответственности — но вина ее состояла в непослушании. В целом в восточной и греко–римской цивилизации аборт допускался законом.

Отношение морали к этому вопросу было в корне пересмотрено с наступлением христианства, которое наделило зародыш душой; в таком случае аборт принимает характер преступления против самого плода, «Любая женщина, поступающая так, чтобы не смочь родить столько детей, сколько она могла бы, столько же

«К 1930 году одна американская фирма продавала двадцать миллионов презервативов в год. Пятнадцать американских мануфактур выпускали их полтора миллиона в день» (П. Ариэс).

«Нерожденное дитя является частью женщины, чем–то вроде внутреннего органа».

раз становится человекоубийцей, равно как и женщина, пытающаяся поранить себя после зачатия», — говорит Блаженный Августин. В Византии аборт карался лишь временной ссылкой; у варваров, допускавших детоубийство, аборт считался предосудительным, только если совершался насильно, против воли матери, — в качестве выкупа следовало уплатить плату за кровь. Но первые Вселенские соборы установили за это «человекоубийство» самые суровые кары, каким бы ни был предполагаемый возраст плода. Между тем возникает один вопрос, ставший предметом нескончаемых дискуссий: в какой момент душа проникает в тело? Святой Фома Аквинский и большея часть авторов установили, что одушевление происходит примерно на сороковой день для детей мужского пола и на восьмидесятый — у детей женского пола; так стали отличать одушевленный плод от неодушевленного. В средние века пенитенциарная книга гласит; «Если беременная женщина умертвит свой плод в течение сорока пяти дней, она подвергается наказанию сроком на один год. Если она сделает это до истечения шестидесяти дней, то подвергается наказанию сроком на три года. В случае же если ребенок уже одушевлен, ее следует считать человекоубийцей». В то же время в книге добавляется: «Существует большая разница между бедной женщиной, умерщвляющей свое дитя из–за того, что ей трудно его прокормить, и той, что не имеет иной цели, кроме как скрыть преступление блуда», В 1556 году Генрих II издал знаменитый эдикт о сокрытии беременности; поскольку простое сокрытие каралось смертью, был сделан вывод, что с еще большим основанием эта мера должна применяться в случае аборта; в действительности эдикт был направлен против детоубийства; но было решено, что он дает право карать смертной казнью тех, кто делает аборт, и их сообщников. К XVIII веку различие между одушевленным и неодушевленным плодом исчезло. В конце века Беккария, влияние которого во Франции было весьма значительным, выступил в защиту женщины, отказывающейся иметь ребенка. Кодекс 1791 года оправдывает женщину, но карает ее сообщников «двадцатью годами кандалов». К XIX веку аборт перестают считать убийством — его рассматривают скорее как преступление против государства. Закон 1810 года полностью запрещает его под страхом лишения свободы и каторжных работ для женщины и ее сообщников; в действительности врачи по–прежнему делают аборт в случаях, когда речь идет о спасении жизни матери. Чрезмерная суровость закона сама привела к тому, что к концу века присяжные перестали его применять; арестов было ничтожно мало, а 4/5 обвиняемых были оправданы, В 1923 году новый закон снова предусматривает каторжные работы для сообщников и тех, кто осуществляет операцию, но женщину карает только тюремным заключением или штрафом; в 1939 году новый декрет всецело направлен против специалистов: отныне к ним не применяется условное наказание. В 1941 году аборт был объявлен преступлением против государственной безопасности. В других странах это считается правонарушением, подлежащим исправительному наказанию; впрочем, в Англии это уголовное преступление (felony), караемое тюрьмой или каторжными работами. В целом кодексы и суды гораздо снисходительнее к самой женщине, чем к ее сообщникам. Впрочем, Церковь продолжает относиться к этой проблеме все так же сурово. Кодекс канонического права, утвержденный 2 7 марта 1917 года, гласит: «Те, кто осуществляет аборт, считая также и мать, в случае, если результат достигнут, подвергаются отлучению — latae sententiae», к которому прибегают лишь в исключительных случаях. Никакие обстоятельства не учитываются, даже наличие угрозы для жизни матери. Совсем недавно папа снова заявил, что, выбирая между жизнью матери и ребенка, следует принести в жертву первую: ведь мать, будучи крещеной, может попасть на небо — любопытно, что ад в таких подсчетах никогда не фигурирует, — тогда как плод обречен вечно оставаться в лимбеϊ.

Лишь в течение краткого периода аборт был официально разрешен в Германии до прихода нацизма и в СССР до 1936 года. Но, невзирая на религию и законы, во всех странах он занимает значительное место. Во Франции за год насчитывается от восьмисот тысяч до миллиона абортов — то есть столько же, сколько и рожденных детей, причем две трети составляют замужние женщины, у многих из которых уже есть один или два ребенка. Несмотря на предрассудки, сопротивление, пережитки устарелой морали, совершился переход от свободной рождаемости к рождаемости, управляемой государством и самими людьми. Прогресс в области акушерства значительно снизил опасность родов; постепенно уходят в прошлое и испытываемые при родах мучения; в последние дни — в марте 1949 года — в Англии вышло постановление об обязательном применении некоторых видов анестезии; они уже широко используются в США и начинают распространяться во Франции. Искусственное оплодотворение завершает эволюцию, которая позволит человечеству подчинить себе функцию воспроизводства. В частности, эти изменения имеют колоссальное значение для женщины; она может сократить число беременностей, разумно сделать их частью своей жизни, вместо то–Во втором томе мы вернемся к обсуждению позиции Церкви. Отметим лишь, что католики далеко не буквально восприняли учение Блаженного Августина. Накануне свадьбы духовник шепчет на ухо невесте, что она может делать со своим мужем все что угодно, лишь бы сношение завершилось «как положено»; всякие предохранительные меры — в том числе и coitus interruptus — запрещены; однако разрешается пользоваться календарем, разработанным венскими сексологами, и совершать акт, единственная признанная цель которого — зачатие, в дни, когда женщина зачать не может. Бывают даже духовники, которые сами рекомендуют этот календарь своей пастве. В действительности существует множество «христианских матерей», имеющих всего двоих–троих детей и отнюдь не прекративших супружеские отношения после последних родов.