Темные ночи августа

Навроцкий сидел, наклонив голову и не проявляя никакого интереса к разговору. Он, кажется, даже зевал втихомолку. Мне это знакомо. Я всегда зеваю, когда волнуюсь. Может, и Навроцкий нервничал, как мой командир?

«Но почему? — снова спросил Ивин. — Ночные полеты…»

Навроцкий поднял голову. На его лице было выражение скуки и раздражения. Редко я его таким видел.

«Ночные полеты… — Он неожиданно улыбнулся, и я узнал прежнего Навроцкого. — Темного времени нам, Юра, не хватает. Чтобы оказаться над Берлином ночью, мы должны взлетать в сумерках. То есть минут двадцать — двадцать пять мы будем идти при свете дня вблизи прибрежных аэродромов, на которых сидят немецкие истребители. Чего же им не перехватить тяжело нагруженные машины, да еще идущие с набором высоты?»

Ивин растерянно повернулся к Преснецову.

И мне нравился этот веселый, никогда не унывающий летчик. Как-то один молодой штурманец заявил при всех, что с Преснецовым он готов лететь куда угодно. Он сказал, что когда видит рядом самолет Преснецова, то уверен, что с ними ничего не случится. Может, и не стоило мальчишке-штурману говорить этакое при своем командире, но Преснецова он понял: прочный человек. Точно, его ничем не проймешь. Обвались у Преснецова стена за спиной, он и ухом не поведет.

Нельзя сказать, чтобы ему везло больше других. Скорее наоборот. В первом же боевом вылете Преснецова выбили из строя. На горящей машине он все-таки перетянул через линию фронта и сумел посадить самолет на картофельном поле. Через два дня экипаж вернулся в полк, а на следующее утро вылетел на задание. Или взять случай под Двинском. Прямым попаданием зенитного снаряда у Преснецова вырубило левый мотор. Он шел впереди нас, а тут заковылял и начал заметно отставать. Тогда немцы на него и насели. Один «мессер» аккуратненько подбирался к Преснецову и все огня не открывал. Решил, видать, действовать наверняка. А другие «мессеры» молчали. Ждали, что из всего этого получится. В общем, с Родькой Преснецовым можно было прощаться. И тут он вдруг развернулся и пошел на истребитель. Атаковал, понимаете! Штурман бил из пулемета, стрелял радист, чадящий бомбардировщик пер на немца и плевался огнем. Немец не выдержал атаки в лоб, нырнул под Преснецова, звено «мессеров» рассеялось и для новой атаки уже не успело перестроиться.

Как и мой командир, Преснецов любил летать на «свободную охоту». Он летел, еще не зная района поиска и цели. Помню его возвращения. «Транспорт!» — кричал он с порога. Или: «Танкер! Развалился к черту!» Или, злясь, бросал мимоходом: «Баржа! Торпеду жаль было тратить». Ему говорили: «Найти транспорт… лететь в одиночку… у берега замечены немецкие истребители…» Преснецов безмятежно улыбался. В его лице ничего нельзя было прочесть. Он, похоже, не знал страха. Точно! Страха не было в его душе. Негде ему там было поселиться.

Словом, лучше бы этому мальчишке Ивину держаться Преснецова.

8

Родьке Преснецову было семь лет, когда он лишился родителей. Его взяла к себе тетка, хотя у нее и своих было пятеро. Она то жалела сестру, родькину мать, то ругала ее:

— Дура Наталья, утянулась за своим непутящим… Жила бы дома и горя не знала.

Мать Родьки, мастерица-белошвейка, обшивала слободских щеголих, а отец был человек пришлый, вроде инородца. Его так и звали иногда: «казак» или «цыган». Не любили в слободе родькиного папашу. Народ тут был положительный, строгий — мастеровые. По гудку они шли в паровозные мастерские, а после работы ковырялись у себя в садах и огородах. Своими домишками слобода прислонилась к городу, к его задымленным кирпичным стенам. Слободской люд сжился с этим соседством и не спешил уходить в город.

Родькин отец появился неизвестно откуда — то ли с Кубани, то ли с Дона, из какой-то казачьей станицы, название которой никто не помнил — чернявый, смуглый, горбоносый, насмешливый и упрямый. Взяли его в дом только поддавшись на слезы Натальи и уговоры старшей ее сестры, чего та себе после простить не могла. Насмешливый горбоносый казак пришел в хороший дом с крепким хозяйством, но и не думал это ценить или как-то норов свой унять. Поработав в мастерских, он на месяц-другой исчезал, оставляя в слезах Наталью. Возвращался исхудавший, прокаленный солнцем, без копейки в кармане — только смеялся и скалил крепкие зубы. Наталья, как девчонка, хотя и брюхатая уже была, радовалась возвращению милого, забывала обиды, ластилась к мужу и повторяла:

— Не уходи, Проша…

Проша говорил, что нынче у него не сладилось, в худую артель попал, а в другой раз дело непременно выгорит и вернется он с деньгой. Прохор никогда не обещал остаться, потому что «волю любил». Взяв с мужа слово, что он ее не оставит, Наталья счастливая засыпала на груди своего казака.

Однажды весной они подались в Астрахань, на рыбные промыслы. К осени пришла от них весточка. Наталья писала родным, что плавают они с Прошей на рыбнице и живут хорошо. А после не было от них ни слуху ни духу, и лишь через полгода узнали в слободе, что Наталья со своим казаком сгинули в непогоду в этом самом Астраханском море.

Старики не любили Родьку: упрямый черноглазый внук напоминал им ненавистного зятя-примака. Дед после смерти любимой дочери забросил кузницу и начал выпивать, хотя никогда не любил хмельного. Руки у него были те же, но теперь железо не слушалось его, и, возвращаясь в тоске домой, он, случалось, бил Родьку. Но однажды парнишка перехватил дедову руку, отвел от себя и спокойно посмотрел на старика угольно-черными глазами.

— У-у, нехристь! — сказал дед. — Змееныш… — Он упал на стол лицом и заплакал.

Сердобольная тетка взяла племянника к себе. Он теперь сидел за столом с ее меньшими, такой вроде близкий по крови, но такой непохожий на них — белобрысых, с бесцветными ресницами. И как своих меньших, она учила его не бояться темноты, собак, чужих людей. Родька смотрел мимо нее и отчаянно зевал. И тут она увидела, что привела в дом взрослого парня, который не нуждается ни в ее наставлениях, ни в ее жалости. Он уже умел постоять за себя и без долгих размышлений пускал в ход кулаки.

Безотказный Родька честно отрабатывал свой кусок хлеба: ходил за скотиной, колол дрова, справлял по дому любую работу. Он никогда ни о чем не просил и даже не спрашивал ни о чем, а если и подавал голос, то всегда начинал одинаково: «Батя говорил…»

«Казацкая порода», — вздыхала тетка.

После школы Родька устроился на железную дорогу, работал слесарем в депо, закончил курсы и скоро стал ездить помощником машиниста. В праздники он обязательно приходил к тетке с подарком. Поначалу это была какая-нибудь мелочь — платок или фаянсовый чайник. Со временем подарки становились все богаче. Тетка учила племянника беречь деньги, заставляла откладывать на черный день, но Родька только скалился и по-отцовски махал рукой.

Потом Родька Преснецов начал ходить в аэроклуб и через год уже летал самостоятельно. Молодая жена обмирала от его рассказов.

— Те же машины, — успокаивал он ее и обнимал осторожно: жена носила под сердцем ребенка.

Его взяли в военное училище и перед финской войной лейтенант Родион Преснецов в новенькой форме с голубыми петлицами пришел проститься с теткой и сказал, что уезжает служить на Балтику.

9

Ужин не задался. Стогов вяло ковырял вилкой рагу. Грехов вообще не притронулся к еде, сидел и молча катал по столу хлебные шарики. Лазарев пил чай. Навроцкий следил за молоденькой официанткой, по привычке и на всякий случай отмечая про себя красивую, развитую фигуру девушки.

— Я никогда никого не боялся, — вдруг сказал Грехов, — не страдал от своего роста, не злился, если мне советовали есть побольше каши… Но вот рядом с такими, — Грехов кивнул на девушку Эллу, — рядом с такими мне становится тоскливо.

Странное дело, у официанток, у этих грубоватых крестьянских девушек, не было ревности к подруге, для которой судьба, казалось, забрала все краски у неяркой северной природы. Они любовались ею, как и летчики, — бескорыстно. Молодым пилотам нравилось играть в рыцарей. Словом, никто не пытался нарушить как-то само собой сложившийся ритуал молчаливого обожания — любовались издали.

Элла остановилась возле стола и начала собирать посуду. Навроцкий взял ее за хрупкое запястье с голубыми жилками сквозь нежную кожу.

— Погуляем сегодня?

Девушка вспыхнула.

— Я не имею времени.

Навроцкий рассмеялся:

— Русские так не говорят. Это скорее по-немецки. У чили в школе?

Девушка радостно закивала.

— Русские говорят: у меня нет времени.

Навроцкий взял у Эллы поднос с грязной посудой (кавалер!) и отправился на кухню.

— Не надо, — сказал Лазарев, когда Навроцкий вернулся. — Не надо, — повторил он, глядя Навроцкому в глаза: — Не следует… Ты должен понимать. Есть другие… А с этой не надо.

— Завтра ты гостишь у немцев, — бросил Рытов.

Навроцкий сел и достал папиросу.

— A-а, ерунда! Вернемся!

«Твоими бы устами да мед пить», — подумал Рытов. Он недолюбливал этого франтоватого, словоохотливого лейтенанта. Навроцкий всегда имел в запасе какую-нибудь историю, всегда был готов начать или поддержать разговор.

«Трепло», — подумал Рытов с глухой злостью и тут же спросил себя, а не зависть ли это? Веселый, щедрый, открытый, всегда приветливый… Только приветливость эта была насмешливой. И тут уж вовсе ни черта нельзя было понять: то ли Навроцкий вправду рад тебе, то ли издевается. Да ведь не лезть же на него с кулаками, сам же в дураках и окажешься. Поначалу-то казалось, что Навроцкий выставляется, пыль в глаза пускает, форсит. Но опять же про себя, о себе — ни полслова. Никогда!

Знаем, думал Рытов с ожесточением и тайной завистью, в которой боялся себе признаться, знаем: большой город, папа, мама, няньки… Сам-то он всегда помнил, что пришел в авиацию от колхозной молотилки.

Перед сном летчики долго гуляли. Из темноты доносился дремотный шум моря, какие-то шорохи, стоны. Пахло рыбой, водорослями, просмоленными снастями.

У маленькой пристани стояли два тральщика, с них на берег сгружали бомбы и топливо. Скрипели под сапогами доски, глухо постукивали сходни. Моряки работали сноровисто, молча. На летчиков они даже не посмотрели.

РАССКАЗЫВАЕТ СТОГОВ

Утром мы снова проиграли весь полет, еще раз проверили расчеты.

Был объявлен распорядок дня: после обеда четырехчасовой отдых, ужин в девятнадцать часов, в двадцать — построение на аэродроме. Запуск моторов по зеленой ракете, выруливание и взлет согласно очередности.

Погода на маршруте ожидалась неустойчивая, но наш метеобог был настроен благодушно. Обещал прояснение, хотя тут же, как это часто делают синоптики, после паузы выдавил знакомое «но». Мол, не исключено, что нас могут захватить остатки циклона с Атлантики.

Днем над морем долго кружили две летающие лодки Ч-2. Они перебазировались на остров для разведки погоды. Кроме того, эти самолеты предназначались для оказания нам помощи в случае вынужденной посадки на воду.

Вечером из длительного полета вернулась одна из лодок. Пилот доложил погоду:

«До острова Готланд облачность пять-шесть баллов, нижняя кромка облаков тысяча двести метров. К югу облачность становится плотней: восемь-девять баллов, видимость пять километров. Ближе к берегу сплошная облачность, но она быстро редеет. Местами дождь. Над целью должно быть ясное небо».

Синоптик стоял рядом с командиром лодки, перебирая свои записи, потом улыбнулся и сказал, что к нашему возвращению погода в районе аэродрома будет хорошей.

Словом, о погоде больше всего и толковали. Теперь только от нее зависело, пойдем ли мы на Берлин или будем бомбить запасные цели.

10

Грехов всегда охотно спал днем, но сейчас сон не шел к нему. В наглухо зашторенной классной комнате было душно. Летчик поднялся, взял папиросы и, не одеваясь, вышел.

Над островом висела тишина, даже птиц не было слышно. Слабый порыв ветра принес с собой запах моря. Грехов курил в холодке, пока не озяб.

Где-то около пяти пополудни он наконец задремал. Ему показалось, что он забылся на один короткий миг, когда Стогов разбудил его, часы показывали уже начало седьмого.

— A-а, Паша, — сказал Грехов, проглотив горячую слюну. — Иди, штурман, я сейчас…

Грехову кусок не лез в горло. Он пил чай, стараясь не смотреть на штурмана, который молча уничтожал телятину с рисом. Зато на глаза ему то и дело попадался этот окаянный Преснецов. Он всегда говорил, что воевать надо натощак, а сам ел сейчас с видимым удовольствием, круто солил помидоры, намазывал мясо горчицей и что-то быстро и весело рассказывал своему штурману.

Когда Грехов со штурманом пришли на стоянку, радист и стрелок уже были там. Готовые к вылету, они стояли под крылом в меховых комбинезонах и унтах. Их лица были рябыми от пота.

Он хмуро посмотрел на радиста, что-то хотел сказать, но лишь махнул рукой. Потом вдруг стремительно обернулся к стрелку.

— Любишь ты, Ваня, палить! А ты — глаза наши. Смотри в воздух, парень! Мне для маневра время требуется. Вовремя слово скажешь, я уйду от немца. И Стогов с Рябцевым будут наготове. Проспишь — всем хана!

Было душно, пахло прогретой за день травой. Грехов лежал на спине, слушая, как гуляют в пустом желудке полтора литра чая.

— Вроде пора, — подал штурман голос.

Грехов не увидел сигнальную ракету, только краем глаза заметил, как тает над деревьями ее зеленовато-дымная петля.

— По местам!

Грехов зло плюхнулся в кресло, надел лямки и застегнул замок подвесной системы, поерзал на парашюте. Из кабины он видел стену леса, тонущие в сумерках хуторские постройки, мигание бортовых огней на стоянках, сизые дымки запускаемых двигателей.

Резким движением летчик до отказа повернул штурвал влево, потом вправо, отдал колонку управления, взял на себя, мягко подвигал педалями руля поворота.

Пора! Заныл стартер, из патрубка вылетела струйка дыма и двигатель заработал. Трехлопастный винт нехотя повернулся на своем валу, набрал обороты, и скоро черные лопасти исчезли в бешеном вихре. Моторы содрогались от ярости. Летчик увеличил обороты. Тряска прекратилась. Теперь по фюзеляжу бежала легкая ровная дрожь.

Грехов бросил взгляд на приборную доску: температура и давление масла были в норме. Он нажал кнопку переговорного устройства.

— Штурман!

— Слышу, командир.

— Радист!

— …кты… дир… кты…

— У тебя что, Рябцев, каша во рту?

— Контакты, командир. — Снова гудение, треск, щелчки. — Внимание! Даю отсчет: три, два, один… Готов!

— Стрелок!

— Порядок.

Над островом висел тяжелый гул. В разных концах аэродрома слышался сухой треск: пристреливали пулеметы. Короткие контрольные очереди зажигались и гасли в вечернем небе.

Грехов выбросил руки в стороны: «Убрать колодки!». Механик кивнул и исчез под плоскостью. Через минуту, улыбающийся, он снова появился перед самолетом, вскинул руку к виску: «Рули, командир. Счастливого пути!»

Четыре машины одна за другой ушли в воздух. Грехов проводил их взглядом и снова посмотрел на матроса-стартера. Тот стоял неподвижно. Наконец, он повернулся к машине Грехова и дал короткую отмашку.

— Взлетаю.

Скоро он услышал голос штурмана:

— Ложимся на курс.

Ушел под крыло последний клочок земли — они летели над морем. Гребни невысоких волн вспыхивали под закатными лучами, их радужные оттенки быстро гасли. Море наливалось синевой.

— Экипаж! Внимание на маршруте! Повторяю: идти скрытно. Радист — полное молчание, стрелок — огня не открывать.

Флагманскую машину было хорошо видно. Языки пламени били из раскаленных глушителей, Грехов держал на эти языки и снопы быстро гаснущих искр.

— Радист! Видишь соседа?

— Идут.

Они набирали высоту. Небо за облаками было залито луной, ее тусклое сияние играло на плоскостях. Выше небо постепенно темнело, и звезды были как маленькие пробоины.

Летчик слышал монотонный гул двигателей, видел черное крыло, висевшее над млечной голубизной облаков. На миг Грехов даже забыл, куда они летят. Давно не было длительных ночных полетов и такого покоя. Покоя, который тотчас же кончился, как только летчик о нем подумал. И тогда как бы со стороны, словно чужим зрением, он увидел колесный самолет над морем и представил долгий полет над территорией противника и конечную цель этого полета — большой город с его прожекторами, зенитками, аэростатами заграждения и ночными истребителями.

— Проходим Мемель.

На высотомере было 5000 метров.

— Надеть кислородные маски, — приказал Грехов.

Он приладил маску и отрегулировал подачу кислорода.