ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО ГОСПОЖА РАБЫНЯ

Брызгалов посмотрел на часы: девятнадцать сорок — не поздно. На бутовской даче долго не отвечали — наконец в трубке раздался женский голос:

— Алло. Слушаю.

— Алла Анатольевна, ради Бога извините, но это опять Брызгалов. Вы мне говорили, что Яновский чуть ли не каждый вечер "бегает от инфаркта"? А в понедельник? Он ведь у вас засиделся до половины десятого. Для пробежек — не поздно ли?

— Что вы, Геннадий Ильич, пробежка для Яновского — почти священный ритуал! Как раз — от половины десятого, до половины одиннадцатого. И если с неба не падают камни… Геннадий Ильич, простите за любопытство, но вы, кажется, Андрея Игоревича в чём-то подозреваете?.. Так вот: если в убийстве Игорька — вздор! Да, у них в девяносто восьмом вышли серьёзные трения по работе, Яновский даже уволился, но не прошло и трёх месяцев, как помирились. Всё-таки, знаете ли, старая дружба… И потом, Геннадий Ильич, вы говорили, что Игорька убили не позднее, чем в десять пятнадцать — Яновский бы не успел. От Дубков до Здравницы — это же больше часа.

— А вы, Алла Анатольевна, простите, откуда знаете? Вам что, часто приходилось ездить по этой дороге?

— Мне — нет. А Игорёк в Здравницу ездил довольно часто. Там же в посёлке деревообделочный цех при железной дороге — ещё с тридцатых годов. Ну, там ремонт, шпалы, товарные вагоны и всё такое. Так вот, когда началась кооперация-приватизация, Игорёк вошёл в долю. Мой папа помог — скрывать не стану. В девяностом они переориентировались на мебель для школ — парты, столы, стулья и прочее. "Лотос"-то начинался с производства, а торговля — приборы, компьютеры, реактивы — после.

Брызгалов слушал Аллу Анатольевну со всё возрастающим интересом. Злясь на себя. И сильно.

"Дурак! Что было Бутову делать в Здравнице?! Как же — задача о квадратуре круга! Вместо того, чтобы навести справки — измышлял гипотезы! О ревнивой любовнице с пистолетом в сумочке! А Витёк — тоже! Ну, деятель! Производство — ладно! Шпалы-вагоны с Бутовым, натурально, не связывались! А что мебель — это и я прошляпил! Но самого-то Игоря Олеговича в Здравнице не могли не знать?! Его автомобиль — тоже! А Витёк мне выдал околесицу о салатно-серебристо-бежево-голубом чудовище! Да к тому же — без рода-племени! Нет, старлея — на Кузнецова! Чтобы не путался под ногами! Но я-то — я?!"

Однако внутренние переживания Геннадия Ильича внешне не проявились, и на вопрос Аллы Анатольевны майор ответил с полушутливой многозначительностью:

— Я, Алла Анатольевна, подозреваю всех. Обязан — по долгу службы. Вас, между прочим, тоже. А уж Яновского-то — сам Бог велел. Ведь, согласитесь, их ссора с Игорем Олеговичем, это для вас, может быть, пустяк, а для меня — серьёзный мотив. Что же до времени, тут у меня есть кое-какие свои соображения, но о них пока — рано.

Будучи уверенным, что этот разговор в самое ближайшее время станет известен Яновскому, майор намеренно не скрыл своих подозрений: пусть "компьютерный гений" хорошенько понервничает! Помучит себя различными домыслами! Ведь если Андрей Игоревич действительно в понедельник вечером совершил пробежку или велосипедную экскурсию в Здравницу, то уличить его в этом будет практически невозможно — обставил-то всё ишь как ловко! Ежевечерняя тренировка — и баста! Кому же придёт в голову, что пешком попасть из Дубков в Здравницу можно значительно быстрее, чем на автомобиле? Да вдобавок — совершенно не привлекая внимания! Эдаким, не оставляющем следов, привидением в спортивном костюме!

Будто бы мимоходом загадав загадку Алле Анатольевне, Брызгалов ещё раз извинился за беспокойство и распрощался с ней. Думать, думать и думать! Наконец — что-то конкретное! Яновский вполне успевал в Здравницу до дождя! Мало того — так ловко, что его отсутствие в Дубках никто бы не заметил: к ежевечерним пробежкам Андрея Игоревича все привыкли. И если Бутова застрелил-таки он — это же почти идеальное убийство. Почти стопроцентное алиби. Да, но — дождь? Не мог же Яновский договориться с Небом — чтобы успеть как раз за несколько минут до дождя?

После ужина Барсик без приглашения вспрыгнул на колени к Геннадию Ильичу и, потёршись мордочкой о грудь и щёку майора, развалился с видом снисходительного победителя: мол, ладно, у каждого свои слабости, я, так и быть, прощаю тебе вчерашнюю самозванку. Левой рукой поглаживая самодовольно урчащего кота, правой Брызгалов рассеянно нажимал на кнопки пульта управления телевизором — ничего. То есть — ничего стоящего. После новостей — сплошь реклама. Как и вчера, и позавчера, и третьего дня. А посему, минут двадцать по разным программам посмотрев одно и тоже и не найдя для себя ничего интересного, майор переложил Барсика с колен на кресло и отправился в ванную — сегодня желательно лечь пораньше, завтрашний день наверняка будет не лёгким.

В пятницу, словно бы отмечая начало осени, погода с утра нахмурилась, но дождь, ожидаемый майором с минуты на минуту, всё собирался и всё не шёл. Устроив по телефону лёгкий профилактический втык Витьку и перебросив его на Кузнецова, ровно в одиннадцать Геннадий Ильич выехал в Дубки.

Когда, чертыхаясь, он копался в подло заглохшем двигателе — метрах в трёхстах от шлагбаума, в виду дежурных — наконец-то полил дождь. Брызгалов посмотрел на часы и нервно хлопнул крышкой капота: одиннадцать двадцать пять, чтобы успеть на похороны, необходимо, смирив гордыню, просить помощи у зубоскалов-охранников. Похвалив себя за предусмотрительность, Геннадий Ильич надел плащ, запер автомобиль и по гравийной обочине направился к будке. Когда до неё оставалось совсем немного, обогнавший майора японский "джип" вдруг резко затормозил и из открывшейся задней дверцы высунулось добродушно улыбающееся лицо Пушкарёва.

— Что, Геннадий Ильич, ваша старушка забастовала? Просится на покой? Так сказать, на пенсию?

Этот несколько хамский юмор не мог не задеть майора, но сейчас он был не в том положении, чтобы в свою очередь ответить ехидной колкостью.

— Увы, Фёдор Степанович. Главное — жутко не вовремя. Обещал Алле Анатольевне быть в полдвенадцатого, а тут к панихиде бы, дай Бог, успеть.

— No проблем! Садитесь, Геннадий Ильич. Без двадцати — обязательно будем. А для государственного человека десять минут задержки — самое то. Вы же не на оперативном задании — где надо рассчитывать с точностью до секунды. Вот помяните моё слово, раньше половины первого отпевание не начнётся.

Забравшись в "джип", майор осмотрелся: не считая водителя и охранника, Пушкарёв был один — супруга отсутствовала. Не успел Геннадий Ильич решить, спрашивать или не спрашивать о причине её отсутствия — и то, и другое могло оказаться невежливым — как заговорил Фёдор Степанович:

— Геннадий Ильич, если у вас в "Жигулях" нет ничего секретного, передайте ключи ему, — за этими словами последовал жест, указывающий на дежурного при шлагбауме, — в Дубках очень приличный автосервис, так что к окончанию службы ваш автомобиль будет в полном порядке. Знаю, знаю, Геннадий Ильич, не только от подозреваемых, но и просто даром услуг вы ни от кого не принимаете. Не беспокойтесь — счёт вам выставят по полной программе. Но не дороже, чем в городе. Потому как — по честному.

Поколебавшись с четверть секунды, Брызгалов передал ключ верзиле-дежурному, и "джип", набирая скорость, покатил под ставшим уже проливным дождём.

Спросив позволения, — перенервничал, знаете ли, очень не люблю опаздывать, — майор закурил, откинулся на спинку сиденья и, не считая возможным расспрашивать о жене, собрался завести какой-нибудь пустяковый дорожный трёп, но Пушкарёв перехватил инициативу:

— Вижу, Геннадий Ильич, удивлены, не обнаружив моей Зульфии Эльдаровны? Ей малость этого — не совсем здоровится. Но, между нами, — Пушкарёв заговорщицки понизил голос, — на дух не переносит Аллу Анатольевну. Года, наверно, два. Вообще-то чёрная кошка меж них пробежала раньше, но последние два года — совсем. После того, как с Игорем Олеговичем — ну, это самое… Да и покойника — прости ей Господи — тоже. Не так, конечно, как Аллу Анатольевну, но, узнав об убийстве, сказала, что она не станет плакать об этом извращенце. Мол, сколько верёвочке ни виться…

"Ещё бы, — подумал Брызгалов, — продав Пушкарёву Веру Максимовну, его супруге Игорь Олегович, что называется, "удружил". Однако, господин Пушкарёв, с чего бы ты это вдруг разоткровенничался? На что рассчитываешь в замен?"

На этот незаданный вопрос майору не пришлось ждать ответа. Выдав короткую справку об интимных чувствах своей жены, Фёдор Степанович тоже закурил — судя по запаху, что-то жутко иностранное — и обратился к Брызгалову в совершенно ему не свойственном то ли слегка заискивающем, то ли чуть виноватом тоне:

— Геннадий Ильич, наш разговор вчера… когда вы меня так напугали этими самоубийствами… Верочка ведь совсем ребёнок… и в цепи… да и нет у меня никаких цепей… ну вот, после нашего разговора я подумал и позвонил Владимиру Моисеевичу — вы о нём, вероятно, слышали, наш лучший психиатр… а он этого… сначала — когда я заговорил об осиротевших рабынях — сказал, чтобы я не маялся дурью… а вот когда рассказал о двух самоубийствах — он забеспокоился и приехал сам… где-то около часа разговаривал с Верочкой наедине, а мне после сказал, что случай сложный… и, знаете, Геннадий Ильич, одобрил ваш совет… конечно, не в цепи, но вызвал санитара из клиники, и тот Верочку связал как-то по особенному — у них это называется "надеть смирительную рубашку"… ну, я с санитаром договорился — он теперь при Верочке неотлучно… а если поспать — вызовет сменщика… Так вот, Геннадий Ильич, когда Владимир Моисеевич уходил, то попросил передать вам, чтобы вы нашли время и с ним созвонились. Можно — домой. Вот — возьмите.

Пушкарёв порылся во внутреннем кармане чёрного пиджака и протянул майору плотный белый прямоугольничек.

— Я, Геннадий Ильич, знал, что увижусь с вами на похоронах, поэтому не позвонил с утра. Не думал, правда, встретиться по пути, но так даже лучше. Очень хочу поблагодарить вас за Верочку. Ведь если бы вы вчера не предупредили — подумать страшно, чем бы могло всё кончится… И ещё, Геннадий Ильич, если, конечно, секрет, простите, но как вам это пришло в голову?.. когда даже Владимиру Моисеевичу?..

На лицевой стороне визитной карточки Брызгалов прочёл: Кандинский Владимир Моисеевич — далее адрес и два телефонных номера: рабочий и домашний. Более — ничего. "Чтобы позволить себе такую скромность, надо быть действительно широко известным", - мелькнуло в уме майора.

На обороте косым, стремительным почерком значилось: Геннадий Ильич, буду весьма признателен, если вы позвоните мне в любое удобное для вас время. Считаю, что наш разговор может быть очень полезным.

Завершал послание элегантный росчерк.

Разбирая докторскую скоропись, майор не сразу среагировал на вопрос Пушкарёва, а когда собрался отвечать — дорога кончилась. "Джип" стоял возле бутовской дачи.

— После Фёдор Степанович. Сейчас мне к Алле Анатольевне — надо срочно. Спасибо, что подвезли. А с Верой Максимовной — никаких, конечно, секретов. Но почему — не знаю. Просто: два самоубийства — вот и подумал. А что заинтересовался Кандинский — удивлён не меньше вашего. Всё, Фёдор Степанович. Бегу. Простите.

Гроб находился в гостиной — на задрапированном чёрным подиуме. Добротный дубовый гроб с латунными ручками — без каких бы то ни было претензий на роскошь. Что делало честь вкусу Аллы Анатольевны. Сама она в траурном платье с покрытой по-монашески головой стояла в изголовье — рядом с Лидией Александровной, одетой в точности так, как её хозяйка.

Если в первое посещение бутовской дачи Брызгалова удивило сходство между рабыней и госпожой, то сейчас оно сделалось просто поразительным: Алла Анатольевна и Лидия Александровна казались зеркальным отражением друг друга. Впечатление из-за этого создавалось несколько жутковатое, даже слегка мистическое — чему в немалой степени способствовало странное соединение запахов: воска и ладана — с опьяняющим ароматом роз.

Брызгалов подошёл к Алле Анатольевне, полушёпотом поздоровался с ней и с Завалишиной, извинился за опоздание и заглянул в гроб. По сравнению с тем, что майор увидел во вторник на лесной просеке, лицо Бутова изменилось мало: те же, перемноженные на вечность, мир и спокойствие. Словно вся бурная и далеко не безгрешная жизнь Игоря Олеговича теперь — в посмертии — приобретала иной, для пребывающих в этом мире пока непонятный смысл.

Поцелуем в лоб попрощавшись с покойником, Геннадий Ильич стал позади осиротевших женщин — в полутора, двух шагах от вдовы и её секретарши. То веря в свою гипотезу, то сомневаясь и убеждая себя, что она лишь бред его растревоженного воображения, майор, тем не менее, решил не спускать глаз с Завалишиной — мало ли! А ну как — не бред?

Вынос тела состоялся в двенадцать десять — к церкви процессия подошла около половины первого.

Священник не торопился, отпевание продолжалось минут сорок; Брызгалов, в левой руке держа горящую свечку, а правой крестясь вместе со всеми, не сводил глаз с Лидии Александровны — не столько опасаясь, что она сейчас, прямо в церкви, из загодя припасённой скляницы хлебнёт щедрую порцию цианистого калия, сколько ища подтверждения или опровержения своей гипотезы о том, что Игорь Олегович для его "идейных" рабынь являлся духовным солнцем, помещённым в центр мироздания каждой. Однако индивидуальное в Завалишиной не проступало даже намёком; на данный момент будучи точным отражением своей хозяйки, она лишь повторяла все движения Аллы Анатольевны: крестилась вместе с нею и, прощаясь, также долго и внешне сдержанно целовала покойника.

Кладбище находилось при церкви — вернее дубковская "знать", чутко уловив перемену ветра и срочно переметнувшись в православие, на своём прежде "безбожном" кладбище в девяносто седьмом году поставила церковь.

Произнеся положенные речи, гроб с телом Игоря Олеговича опустили в могилу, кинули по горсти земли — утверждённый в изголовье крест завалили розами, образовав над могилой пёстрый цветочный холм.

Поминки устраивались не на даче покойного, а в местном закрытом клубе — с теннисным кортом, плавательным бассейном и, разумеется, превосходной кухней. Куда сразу же после похорон и направилось большинство собравшихся.

Алла Анатольевна, обещав быть через полчаса, в обществе Завалишиной Яновского и примкнувшего к ним майора завернула к себе домой.

В опустевшей гостиной, с оброненными в суете и спешке несколькими розами, Лидия Александровна поставила на столик бутылку водки и серебряный, старинной работы, поднос с бутербродами. Яновский разлил водку по рюмкам и, произнеся "царствие небесное рабу божьему Игорю", выпил стоя. Все дружно последовали его примеру. Геннадий Ильич обратил внимание, что Завалишина, прежде чем закусить, убрала с бутерброда нежный ломоть ветчины и жуёт только один хлеб. "Да, Алла Анатольевна госпожа серьёзная, — подумалось ему по этому поводу, — наказывает, похоже, отнюдь не в шутку".

После того, как выпили по второй рюмке, женщины отлучились минут на десять — вернулась вдова уже в одиночестве. Молча выпила ещё рюмку и обратилась к Брызгалову:

— Видите, Геннадий Ильич, ваши указания я выполняю чётко. Лидия Александровна сейчас очень надёжно скована. Да к тому же на такой короткой цепи, что может только лежать на правом боку, носом уткнувшись в стенку. Но вы, скажите, пожалуйста, так до сих пор считает? Сегодня — как и вчера? Что есть опасность самоубийства?

— Алла Анатольевна, не знаю. Я ведь не психиатр. Просто после гибели Васечкиной и Олудиной это само собой пришло в голову. А сегодня, по пути в Дубки, имел разговор с Пушкарёвым — не мне вам говорить, как он дрожит над своей Верой Максимовной. Так вот, вчера Фёдор Степанович, запаниковав, связался с Кандинским, и знаменитый доктор — сам удивляюсь, но так сказал Пушкарёв — будто бы одобрил моё средство профилактики. Думаю вечером созвониться с ним, и если наше медицинское светило сообщит что-то важное — сразу же перезвоню вам.

— 6 —

Собравшиеся в клубе, дожидаясь вдову, не садились за общий стол, а выпив и закусив у буфетной стойки, тихо переговаривались, образовав разрозненные группы, соединённые несколькими, не имеющими постоянной "прописки" мигрантами. Чувство общей неприкаянности усиливалось с каждой минутой, и, задержись Алла Анатольевна хотя бы немного сверх обещанного получаса, чинный порядок поминальной трапезы, даже несмотря на присутствие батюшки, мог бы нарушиться сам собой. Однако вдова не опоздала, гости уселись за стол, поминки плавно двинулись по накатанной колее.

Пропустив мимо ушей традиционные похвальные речи друзей и знакомых, Брызгалов задержал внимание на вдохновенном слове пастыря, который, отстранившись от суетного мирского, сделал упор на вечном: на том, каким хорошим христианином был новопреставившийся раб божий Игорь.

Сказав свою утешительную речь и умеренно выпив, где-то часа через полтора отец Александр покинул собравшихся. Вскоре после его ухода застолье сделалось традиционно шумным; едва ли не каждый счёл необходимым громогласно выразить соболезнование вдове Игоря Олеговича. Поминки естественным образом перетекали в обыкновенную — по любому поводу — российскую пьянку.

— Геннадий Ильич, знаю, подозреваете. Алла Анатольевна мне сказала. Сама-то она не всё поняла, конечно, но я сразу смекнул в чём дело. И почему о своих подозрениях вы рассказали ей — тоже. Так вот, — обратившийся к майору Яновский сделал небольшую паузу, обвёл взглядом застолье и продолжил более тихим голосом, — знаю. Но лучше, Геннадий Ильич, не здесь. Давайте выйдем на террасу, там нам не помешают.

Брызгалов обрадовался успеху избранной им тактики: "Ага, Андрей Игоревич, засуетился! Не дожидаясь моих вопросов, пытаешься упредить! И что же ты, интересно, "сказать имеешь"? Правду? Или попробуешь соврать? Ладно — сейчас узнаем"

Огромная, с южной солнечной стороны сплошь увитая хмелем терраса пока действительно пустовала: исход на неё нетрезвых гостей ожидался несколько позже — когда застолье дойдёт до соответствующего градуса. Дождь, удачно прервавшийся на время похорон, зарядил по новой — осенний противный частый.

"Вот и лето прошло", - обрывком чужого стихотворения мелькнуло в уме майора, но голос Яновского, усевшегося в соседнее плетёное кресло, помешал не совсем трезвому Геннадию Ильичу приятно погрустить под шорох скатывающихся по листьям капель.

— Да, Геннадий Ильич, о подозрениях: так вот — напрасно. Правильно, что подозреваете, но — зря. К убийству Игоря я, поверьте, не имею никакого отношения. Хотя, конечно, поверить трудно…

Яновский достал из кармана сигареты, зажигалку, закурил и откинулся на заскрипевшую спинку кресла. Брызгалов тоже закурил и после второй затяжки заговорил так, что его слова можно было понять и как ответ, и как просто высказанные вслух размышления:

— Андрей Игоревич — зачем? Вы же, как умный человек, понимаете, что мои голые подозрения ничего не стоят. А доказательств у меня, чего вы тоже не можете не понимать, нет никаких. Однако — подозревать обязан. И вас, и Пушкарёва, и Аллу Анатольевну, и ещё многих. А вас — более прочих. Ведь, согласитесь, ваша ссора с Игорем Олеговичем…

— Не хотел об этом говорить, Геннадий Ильич, но, чую, придётся… Сами-то раскопаете или нет — не знаю. Но копать будете. А убийца Игоря Олеговича всё это время… Нет, Геннадий Ильич, не обольщаюсь. Что вы его скоро поймаете — верю не очень-то. Но давать ему лишний шанс… да и самому быть подозреваемым. Когда мне Аллочка передала свой разговор с вами… да, что я её Аллочкой, — сам себя перебил Яновский, — вы, Геннадий Ильич, не думайте. Привычка, знаете ли, по старой дружбе… впрочем, она вам о нашем давнем недолгом увлечении уже, наверно, рассказывала? Так вот, когда мне Алла Анатольевна, позвонив, сообщила о ваших подозрениях — ну, относительно вечера понедельника — я сразу понял, что вы догадались. Ну, что попасть из Дубков в Здравницу на велосипеде можно много быстрее, чем на автомобиле. Да и пешком — тоже. Конечно, если резво бежать. А что я увлекаюсь бегом — все знают. Да, каждый вечер бегаю — ну и что?!

В этом, с нажимом сказанном "ну и что", с одинаковой силой звучали и обида, и боль, и вызов — внимательно слушающий майор не мог не отметить такой характерный оттенок, а отметив, сразу же попробовал оценить: действительно Андрей Игоревич обижен необоснованным подозрением? Играет в обиженного? Причём — хорошо играет! Или — всё вместе? Частью обижен, а частью, умело эксплуатируя обиду, играет? Зачем? Чтобы отвести подозрения — напрашивается само собой. Но только ли — это?

Однозначная оценка Брызгалову не давалась, и он, надеясь на ошибку Яновского, попробовал неожиданно изменить направление разговора:

— Андрей Игоревич, не убеждайте. Алиби на момент смерти Бутова у вас, как я понимаю, нет? С другой стороны — вы не обязаны его иметь. Это я должен найти свидетелей, которые в понедельник в районе десяти вечера видели вас в Здравнице. Вот если таковые обнаружатся, тогда — да. Тогда вам будет очень не вредно иметь даже самое завалящее алиби. А пока… давайте, Андрей Игоревич, останемся "при своих"? Я — при недоказанных (и вряд ли доказуемых) подозрениях, а вы… да при чём хотите! Хоть при убеждённости в своей совершенной святости!

— Язвите, Геннадий Ильич, ох, язвите! Тоже — нашли святого! А сами-то всю мою подноготную выведали уже, небось, "от" и "до"? Постарался Люмбаго, благо!

— Ловко, Андрей Игоревич! "Люмбаго" и "благо" — срифмовалось у вас отменно! Примите мои поздравления. А что "обозвал" вас святым — простите. Нисколько не думал язвить — само получилось как-то. Но, повторюсь, предложив остаться при своих, я ведь не с бухты-барахты ляпнул, я ведь сказал по делу. Ни мои подозрения, ни ваша уверенность в собственной правоте пока ничего не значат. Вот если найдутся свидетели… в чём сомневаюсь… а вернее, напротив: думаю — не найдутся… ни у вас, ни у меня… а чтобы вруна какого… хватит, надеюсь, у вас ума, чтобы лжесвидетеля мне не подсовывать?.. вы ведь в одиночку бегаете — не так ли?

— Увы, Геннадий Ильич, в одиночку…

— Так вот, Андрей Игоревич, свидетеля у вас — почти стопроцентно — не может быть. Разве что, какой-нибудь любитель вечерних лесных прогулок?..

— Нет, Геннадий Ильич, никого — как нарочно. Кстати, а почему вы решили, что я бегаю в лесу?

— Ну, как же, мне Алла Анатольевна сказала, что вы всегда начинаете от старого дуба — на опушке.

— Да — на опушке… а в лес… в конце мая, в июне, в начале июля… а в эту пору — темно ведь… не очень в лесу побегаешь. Нет, Геннадий Ильич, от старого дуба — заброшенная бетонка. В одну сторону — до шоссе — километра три; и в другую, до просеки — у военных это называется "стратегическая дорога" — около четырёх. Вообще-то я по бетону не люблю, но когда грязно — приходится. А так: вдоль бетонки тропка, и если сухо — по ней. До просеки, а там сворачиваю: иногда в сторону Здравницы, иногда — в другую.

— А в понедельник? — немедленно среагировал майор и тут же расставил нехитрую ловушку, — ливень вас где застал?

— В понедельник, Геннадий Ильич, жутко не повезло, — то ли не заметив скрытой западни, то ли, напротив, увидев и, соответственно, затеяв ответную игру, ловко уклонился Яновский, — на просеке — километрах в трёх от бетонки. Гроза тогда — во всяком случае, здесь в Дубках — пришла неожиданно. Бегу, значит, по направлению к Здравнице — и как раз, сволочь, на повороте! Как громыхнёт! Я припустил, конечно, как стайер на короткой дистанции, — но где там! Пробежал километра полтора — накрыло! Ливень, молнии, гром, сумасшедший ветер — в лес, честно скажу, сначала побоялся: казалось, его вот-вот повыдёргивает с корнями. А идти — тоже нельзя. На просеке в основном глина, и когда сильный дождь, так налипает, что ног не вытащишь. Да и ветер такой, что того гляди подхватит и унесёт на небо. Пришлось-таки — в лес. В мелкий ельничек. Сообразил, наверно, что там ничего такого — чем бы могло убить. С полчаса переждал — пока прошёл основной ураган — ну и потопал. Эти полтора километра, что до бетонки, тащился не меньше часа.

— И кроссовки на экспертизу — можете? — понимая, что его ловушка не сработала, по инерции спросил Брызгалов.

— Могу, конечно. Только — зачем?

— Действительно… зачем?.. у вас ведь, наверняка, не одна пара… и если вы всё-таки бегали не по просеке, а лесом… и не по направлению к Здравнице, а именно в неё… тогда те кроссовки, конечно, уже сгорели… простите, Андрей Игоревич, сыщицкая закваска! Слова не могу сказать "в простоте"! Понимаю, что глупо, а всё пытаюсь уловить! По инерции. Машинально. Поэтому — ещё раз! — относительно Здравницы: давайте останемся "при своих". А сейчас, поскольку разговор у нас всё равно затеялся, я, если не возражаете, хотел бы поговорить о рабынях Игоря Олеговича. Мне Алла Анатольевна сказала, что вы с ним много спорили по этому поводу. У меня же, как вы понимаете, после самоубийства Васечкиной и несчастного случая с Олудиной интерес к этой проблеме вовсе не академический.

— Возражаю, Геннадий Ильич. Нет, не относительно разговора об Игоревых рабынях. Это — пожалуйста. С удовольствием. Тема действительно очень интересная. И не только. В свете случившихся несчастий — весьма актуальная. Я о другом… всё, так сказать, пытаюсь вам исповедаться, а вы — всё в сторону! То о погоде в понедельник, то о кроссовках, а теперь вот — об Игоревых рабынях! Я вам хочу рассказать о случившейся в девяносто восьмом размолвке, а вы делаете вид, будто она вас особенно не интересует! И кого-то, простите, то ли этой своей манерой избегать лобовых решений, то ли чем-то ещё, вы мне очень напоминаете… А вот кого?..

— Кого-то, говорите, я вам напоминаю?.. любопытно, Андрей Игоревич, весьма любопытно… однако… относительно вашей ссоры с Игорем Олеговичем… ничуть не темню, поверьте! Конечно, мне интересно знать! Почему вам Бутов в девяносто восьмом году так безоглядно доверил управлений фирмой и почему вы столь блистательно провалили дело — ещё бы! Очень даже интересно узнать! Однако, Андрей Игоревич, всё важное о вашей ссоре я так и так узнаю…

Почувствовав уязвимое место Яновского, Геннадий Ильич решил по максимуму воспользоваться своим превосходством: ни под каким видом не принимать "исповеди" компьютерного гения — пусть помается! Пусть хорошенько себя помучит домыслами о том, что известно, а что неизвестно следствию!

— Но, Андрей Игоревич, ревность Аллы Анатольевны, — ещё одна отравленная наживка! — ваша ссора — всё это в прошлом. Конечно, хотелось бы побыстрей найти убийцу Игоря Олеговича. Да и начальство торопит. Но из-за того, что он — или она — погуляют на свободе несколько лишних дней, у меня лично аппетит не ухудшится. А вот рабыни… если хотя бы ещё с одной произойдёт несчастье — никогда себе этого не прощу… понимаю, что вроде бы не моё дело, но остаться в стороне — почему-то не получается… Только, Андрей Игоревич, не думайте, что из-за рабынь у меня не хватит времени или сил на убийцу. Хватит — будьте уверены!

Брызгалов не собирался вести разговор в столь резкой тональности, это получилось почти нечаянно, однако, сорвавшись, майор не стал изводиться из-за допущенного промаха: "Ваша реакция, господин Яновский? На моё почти неприкрытое обвинение, как вы ответите?"

Андрей Игоревич ответил достойно:

— Браво, Геннадий Ильич! Мерзавцу, который застрелил Игоря, уверен, не отвертеться! Нисколько не иронизирую. Просто вы это своё "хватит — будьте уверены" произнесли с такой внутренней силой, что у меня не осталось ни малейшего сомнения: будет сделано всё, от вас зависящее, для поимки убийцы. Знаете, по началу нашего разговора вы мне показались слегка "реликтовым" — вроде дубовой рощи, давшей название посёлку, — редкостью сохранившейся Бог знает с каких времён. Ну да — конечно! Вспомнил, на кого вы мне показались похожим! Вы — оживший Порфирий Петрович! Вот только… не с Родионом Раскольниковым, а с обыкновенным отморозком имей дело Порфирий Петрович — добился бы он успеха? Хотя здесь я, вероятно, не прав: с отморозком Порфирий Петрович избрал бы другую тактику. И вы это мне только что весьма убедительно продемонстрировали. Всего три слова — и передо мной не интеллигент второй половины девятнадцатого века, а кружащийся подле змеи мангуст! Влево вправо, туда-сюда — и…

— … молниеносный бросок — и острые зубы впиваются в череп гада! Теперь, Андрей Игоревич, позвольте мне в свой черёд сказать вам "браво". Произнеси вы это за столом — самый красноречивый грузин позавидовал бы такому тосту. И кстати, не пора ли нам действительно возвратиться к столу? Хотя гостям, конечно, до нас сейчас дело десятое, но всё-таки… да и водки — за разговором всё уже как-то выветрилось — я бы сейчас не прочь… большую, знаете ли, рюмку… и балычком её! А балычок в вашем клубе…

— А ещё — перепела с шампиньонами! Геннадий Ильич, простите! Совсем вас заговорил! Аллочка, если узнает — задаст мне жуткую головомойку! Вы же у неё единственный гость, по сути! Остальные-то — все свои. Даже если и недруги, всё равно — свои. А наш интересный разговор…

— А мы его, Андрей Игоревич, не станем откладывать в долгий ящик. И у вас ко мне, и у меня к вам вопросов ещё, полагаю, много. Так что, после поминок… к тому же — возвращаться сегодня в город… за рулём — в состоянии, мягко сказать… как? Приютите на ночь?

— Конечно, Геннадий Ильич. Только… вы же читали моё досье?… то, что собрал Люмбаго?..

— Читал, Андрей Игоревич. Ну и что? Вы же, надеюсь, не маньяк? — Пошутил Брызгалов. — А предубеждений — свойственных прокурорам и уголовникам — относительно вашей ориентации у меня нет.

— Геннадий Ильич, что вы умны и веротерпимы, это я уже понял из нашего разговора. И, спрашивая вас, имел ввиду немного другое: слухи и сплетни. Что иные из наших дубковских дам, возможно, начнут судачить: вот, дескать, следователь Брызгалов ночевал на даче у известного своей "голубизной" Яновского — этого вы не боитесь?

— Нисколько, Андрей Игоревич. Если следователю бояться сплетен, то в смысле профессии — смерть. Начальство, разумеется, их не любит, но… если уж начать придираться… здесь у меня — в Дубках — сплошь подозреваемые: и вы, и Алла Анатольевна, и Пушкарёв с Лисовским и Долговым в придачу — и что же? Ночевать мне прикажете в автомобиле? Ведь гостиницы в вашем посёлке нет. Или — пьяному садиться за руль? Нет уж, Андрей Игоревич, чёрт с ними, со сплетнями! Я лучше у вас. Через часик покинуть застолье — будет, думаю, самое то. А пока… перепела, говорите, с шампиньонами?.. ни разу, знаете ли, не пробовал!

Перепела оказались под стать прочим яствам дубковских кулинаров: смесью французского с нижегородским — сдобно, "ампирно", пряно. Но вкусно. Особенно — с настоящим французским "бордо".

Проголодавшийся Брызгалов — а что проголодался он не на шутку, майор это почувствовал только вонзая вилку в перепелиную тушку — с отстранённым любопытством следил за разговорами нетрезвых соседей: скорее из чувства долга, чем надеясь услышать что-нибудь полезное для ведущегося им расследования.

Алла Анатольевна, свесив голову на спинку пустого, оставленного для Игоря Олеговича, стула, полудремала во главе стола — пьяная и одинокая. Гости, назойливо теснящиеся подле неё в начале трапезы, более-менее искренне выразив все положенные соболезнования, рассеялись в общей хмельной круговерти, а близкой подруги, которая захотела бы её опекать, у вдовы, увы, не нашлось.

Яновский, заметив состояние Аллы Анатольевны, тихонько сказал майору: — Геннадий Ильич, нам, кажется, пора. Я сейчас попробую вывести Аллочку на террасу, а вы минут через пять, чтобы не привлекать внимания, присоединяйтесь к нам.

Произнеся это, Андрей Игоревич подошёл к вдове, наклонился и, одновременно что-то шепча ей на ухо и тормоша за плечи, смог-таки оторвать Аллу Анатольевну от стула, к которому, казалось, она уже приросла. Затем, правой рукой обняв женщину за талию, а левой поддерживая под локоть, повёл госпожу Бутову-Кузнецову к выходу на террасу.

Выждав несколько минут и приняв "посошок" на дорогу, Геннадий Ильич последовал за ними.