ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО ГОСПОЖА РАБЫНЯ

…всё же, поводя итог прошедшему рабочему дню, Геннадий Ильич был недоволен. Отрабатываемые очевидные версии, две, три весьма фантастические гипотезы, приступ душевного самобичевания — не впечатляет! Серость, рутина, мазохистские судороги, а допрос Лисовского, так и вообще — провал! Совершенно необходим новый взгляд, но… прозрения не случаются по заказу! А посему — довольно! На сегодня хватит! Домой!

Дома Геннадия Ильича, кроме Барсика, дожидалась Лидочка. По средам и субботам убирающая брызгаловское холостяцкое жильё, тридцатитрёхлетняя уютная женщина. Светловолосая, сероглазая, начинающая полнеть — из беженок. Официально, вернее — из вынужденных переселенок. Из зоны грузино-абхазского конфликта. Молчаливая, очень не любящая вспоминать ничего из пережитого на родине. Единственное, что за год знакомства Брызгалову удалось у неё узнать: ой, Геннадий Ильич, лучше не надо! Что те, что эти! Грабят, насилуют, убивают — даже своих! А уж русским-то! Слава Богу, вырвалась! Жива осталась! Как маму похоронила — сразу в Россию. В которой, вы уж простите, тоже пришлось не сладко. Поначалу-то я ведь считалась беженкой — с территории иностранного государства. Ни с работой устроится, ни с жильём. Как кормилась — не спрашивайте. По всякому. Вспоминать не хочется. Но всё-таки — повезло. Пристроилась в вашем городе.

Узнав по своим каналам, что Студенцова Лидия Николаевна за уголовным розыском не числится, более любопытства Геннадий Ильич не проявлял: захочет — скажет сама. Не захочет — не надо. Лишь бы справлялась со своими обязанностями. А домработницей Лидочка оказалась прекрасной. И не только домработницей.

Сблизились они — одинокая молодая женщина и холостой мужчина — достаточно скоро: месяца через два после начала работы Лидии Николаевны. Хоть и без особенной страсти, но по обоюдному влечению — что Геннадия Ильича более чем устраивало. "Страстей" — и с женой, и с некоторыми любовницами — ему перепало лишку. Явный перебор со "страстями" — при ощутимом недостатке уюта, тепла, спокойствия. И это при сыщицкой — хотя и любимой, но по сути собачьей! — службе.

Брызгалов, разумеется, предполагал, что в тайне, подобно прочим его любовницам, Лидочка мечтает занять (и в сердце, и на ложе) более прочное место — пусть даже без официальной регистрации. Но — в отличие от этих прочих — Студенцова, прошедшая через черноморский ад, никак не проявляла внешне своих заветных желаний: за все десять месяцев их интимной близости не только ни одного упрёка, но ни разу даже ни тени досады. Всегда довольная тем, что есть и не претендующая на большее — да о такой женщине Геннадий Ильич мог только мечтать! Хотя, конечно, понимал: природа своё возьмёт — через полгода, год, в крайнем случае, через два Лидочка, отойдя от шока, ревнивой и требовательной сделается наравне с другими: всеми, бывшими у него прежде любовницами. Но это — когда ещё… а пока — можно сказать, идеальная возлюбленная. До того идеальная, что Брызгалов, потихонечку распутав старые связи, не помышлял о новых.

Ревнивый Барсик, сверх своего обычного лакомства слопавший целый антрекот, индифферентно лежал на стуле, всем своим видом давая понять майору, что женщины приходят и уходят, а полноправным хозяином в брызгаловской квартире является только он — Барсик. К подобным выходкам своего кота Геннадий Ильич привык и обычно не обращал на них внимания, но сейчас, в связи с бутовским делом, задумался как-то по-новому: ох, уж это пресловутое "право собственности"! И ладно бы — на неодушевлённые предметы: деньги или имущество — так ведь нет! Мужу на жену, жене на мужа, родителям на детей, государству на подданных постоянно хочется закричать: это — моё! Моя жена, мой муж, мои дети, мои рабы! Даже бессловесная тварь — и то… по-своему, но — предъявляет… на него, на Геннадия Ильича…

Вообще-то подобные аспекты человеческих взаимоотношений Брызгалова раньше если и интересовали, то с чисто утилитарной точки зрения: "не попасть под каблук" — то есть сохранить необходимый и для работы, и для душевного комфорта минимум свободы. Однако сейчас, по ходу расследования тесно соприкоснувшись с добровольными рабынями Игоря Олеговича, майор о таких аспектах не мог не задуматься всерьёз — и посему, вопреки обыкновению в разговорах со Студенцовой не касаться отвлечённых тем, на этот раз (между ужином и постелью) изменил себе:

— Лидочка, прости, пожалуйста, но мне надо по работе. Очень важно. Я знаю, что там у вас на Кавказе на женщину смотрят как на рабыню. А сами женщины? Они себя рабынями чувствуют?

Студенцова задумалась и после небольшой паузы стала отвечать не вполне уверенно:

Ну, Геннадий Ильич, — Геной или Геночкой Лидия называла майора только в постели, — Кавказ большой. У армян — одно, у грузин — другое, у абхазов — третье… Вообще — у мусульман строже. Особенно у многоженцев… Но ведь и как у нас — когда жена лезет на место мужа — тоже ведь ничего хорошего. Сплошные разводы… А сами женщины — чувствуют ли они себя рабынями?.. Ей Богу, Геннадий Ильич, не знаю… Ведь у них так сложилось… Испокон веку… Если и чувствуют — то не жалуются. По крайней мере — я не слыхала. Что пьют, что бьют — иногда да. Но это ведь и у русских. Причём — много чаще. А что они рабыни, нет, Геннадий Ильич, таких жалоб я не слыхала… Хотя, конечно, если на них посмотреть по-нашему…

Брызгалов понял, что ничего существенного по интересующему его предмету Лидочка сказать не способна и поцелуем оборвал её спотыкающийся монолог.

Утро четверга началось со звонка полковника:

— Геннадий Ильич, знаю, что похвастаться тебе нечем. Но я, как видишь, не тороплю, вхожу в положение. Так что — вкратце — твои соображения по Бутову? С подозреваемыми — как?

— Андрей Сергеевич, — почти взмолился Брызгалов, — побойтесь Бога! Два дня всего, а вам уже подавай подозреваемых! Поручили бы это дело Костенко — он вам не за два дня, а за два часа не то что подозреваемого, а и преступника предоставил бы. Какого-нибудь бомжа-бедолагу.

— Майор, ты это брось — особо не задирайся. Знаешь, что ценю — и пользуешься. Мало того — обижаешь некоторых. Не меня, разумеется. Но и на меня — рикошетом. Нашему заслуженному прокурору грубостей наговорил вчера, а он, между прочим, дошёл до генерала. Даром, что на пенсии, а старые связи у него — будь здоров. Пожаловался, что есть, дескать, майор Брызгалов, который ни в грош не ставит ценные советы старших товарищей. Зазнался сверх всякой меры. Ну, а мне генерал позвонил домой — будто бы по-дружески…

— Вот старый хрен! Простите, Андрей Сергеевич, он ведь чего удумал! На даче у Бутова — срочный обыск. С собаками. На предмет обнаружения расчленённых тел. Он и всегда-то был — вы знаете. А сейчас и вовсе уже оборзел. Повсюду маньяки чудятся! Нет, если бы можно, я бы детям и пенсионерам триллеры запретил смотреть. Особенно — американские.

— Не оправдывайся, майор, не оправдывайся! Знаешь ведь, что Люмбаго демагог ещё той закваски — а всё равно! Язык придержать — ума не хватило! Прокурор — он ведь хитрый: свой бред о маньяках и расчленёнке выдал только тебе. А генералу сигнализировал, что, мол, убит известный в нашем городе предприниматель, а следователь Брызгалов, как говорится, мышей не ловит. Мало того — демонстративно игнорирует ценные советы старших товарищей. А между тем — широкая общественность возбуждена и недовольна. Конечно, сейчас влияние у прокурора не то, что прежде, но всё равно — перестраховаться любят у нас всегда! — дело об убийстве Бутова поставили на контроль в Москве. И хоть Бутов для Москвы так, мошка по их масштабам, но раз попало на контроль, теребить меня будут точно… ладно, майор, не съем! Ты мне сейчас формально: планы, зацепки, версии — придираться не буду, понимаю, что за два дня ни хрена путного не нароешь. А для отмазки — надо. Чтобы уж если гнать туфту, то красивую. Наверху, знаешь, в крапинку да в цветочек любят.

Брызгалов, вкратце доложив полковнику о ходе расследования, поделился также своими опасениями относительно бутовских "идейных" рабынь — по своей инициативе он бы этого делать не стал, но если появилась возможность подстраховаться, то почему бы ей не воспользоваться? Однако на эту гипотезу майора Андрей Степанович отреагировал достаточно неожиданно: беспощадно высмеяв брызгаловские соображения о якобы возможной "мистической" связи между Бутовым и его рабынями.

— "Со смертью Игоря Олеговича жизнь для его рабынь утратила всякий смысл", - ехидно передразнил полковник. — Надо же до такого додуматься! Нет, Геннадий Ильич, прокурору до тебя далеко! Больше, чем на маньяка — не тянет! Ты же — эка куда хватил!

Выслушав сию ироническую сентенцию, Брызгалов не обиделся — как ни крути, а повод он дал, лучше не надо! — и, дождавшись пока Зубов выпустит пар, ввернул самым невинным образом:

— А конкретней, Андрей Степанович, у вас по ходу расследования есть какие-нибудь соображения? Поделились бы — а? Дело-то — сами видите… Да и Москва — опять же…

— Хитёр, Геннадий Ильич, хитёр… конкретнее… чтобы в случай чего свалить на меня же… конкретнее… Алла Анатольевна — зря ты, по-моему, ею пренебрегаешь.

— Так ведь, Андрей Степанович, у неё почти стопроцентное алиби. Во время убийства Бутова она была у себя на даче. Я, конечно, перепроверю, но зачем ей врать? Или вы что-нибудь другое знаете? Так поделитесь?

— Нет, майор, определённого — ничего. Всего лишь — старые связи. Отец у Аллы Анатольевны — в девяносто четвёртом инвестиционный фонд "Аркадия", помнишь? Ещё демонстрацию тогда разъярённые бабуси устроили, будь здоров? А Кузнецов — один из тайных организаторов этого фонда. Ну, дело тогда кое-как замяли, и Кузнецов с той поры всё больше по заграницам. Однако, если Алла Анатольевна вздумала избавиться от мужа, для её папаши — не проблема. Вот тебе и алиби…

— Ох, Андрей Степанович, недаром я ещё во вторник почуял: гиблое дело! Удружили — называется! Да ведь если Кузнецов — это же глухой висяк! Мертвей не бывает!

— Напрасно, Геннадий Ильич, — бывает! Сам знаешь. А Бутов — я тебе и во вторник, и сейчас говорю — не висяк. С девяносто четвёртого-то — сколько воды уже утекло! Кузнецов теперь далеко не в той силе, что прежде.

Ещё раз напомнив, что дело об убийстве Бутова на контроле в Москве, полковник повесил трубку. Брызгалов по окончании разговора несколько минут приводил в порядок свои, сбившиеся с толку, мысли. Он, вообще-то, планировал с утра познакомиться и провести "собеседования" с Галушкиной, Олудиной и Ковальчук — наследием, так сказать Игоря Олеговича. Однако после разговора с полковником планы пришлось несколько скорректировать, и Геннадий Ильич, предупредив Зиночку, что вернётся к четырнадцати часам, с нелёгким сердцем отправился в Дубки. Разговор с бутовскими "идейными" рабынями ему представлялся куда более срочным, чем допрос Аллы Анатольевны — по возвращении Брызгалов узнал, что предчувствие его, к сожалению, не обманывало. Но это — по возвращении, а пока, выруливая на загородное шоссе, майор утешался тем, что на даче Игоря Олеговича он, кроме вдовы, поговорит с Лидией Александровной, которая тоже ведь из бутовских "идейных" рабынь. Тем не менее, беспокоящий червячок не унимался: Завалишина, по его мнению, вполне могла подождать — и в Дубки Геннадий Ильич приехал в далеко не радужном настроении.

Допрос Аллы Анатольевны поначалу не представлял интереса: да, и в понедельник, и во вторник она была на даче; мужа в последний раз видела в понедельник утром; разговаривала с ним по телефону — вечером; когда точнее — она не помнит, надо спросить у секретарши; о смерти Игоря Олеговича узнала во вторник — от него, от Брызгалова; её показания могут подтвердить и Завалишина, и охранники, и горничная, а относительно вечера понедельника — ещё и Яновский: он заходил, пили чай, разговаривали — был у них примерно от восьми и до полдесятого вечера; нет, подозревать кого-то — она не подозревает; да, вероятней всего — убийство связано с профессиональной деятельностью; а бутовские рабыни? — не зря же: ищите женщину? нет, с какой стати! во-первых: строго добровольно, а во-вторых — все воспитанницы Игоря Олеговича пристроены более чем удовлетворительно, по нынешним временам абсолютное большинство женщин может им только позавидовать; а деньги? ведь не секрет, что, устраивая на работу своих воспитанниц, Игорь Олегович брал, скажем так, очень приличные комиссионные; ну и что? в деловом мире без комиссионных нельзя, поймут превратно; и из-за комиссионных на Игоря Олеговича могла иметь зуб только налоговая полиция; а она, насколько известно Алле Анатольевне, пока ещё подозреваемых не отстреливает? или — уже отстреливает? когда не может собрать доказательств для обвинения, то — без суда и следствия? недаром же — в масках?

Заговорив о рабынях, вдова Игоря Олеговича занервничала. Правда — едва заметно. Если бы не опыт и профессионализм майора, фальшивые нотки в голосе Аллы Анатольевны вполне бы могли остаться незамеченными — женщина прекрасно владела собой. Однако Брызгалов, знающий цену заминкам и оговоркам, насторожился и перевёл разговор в русло неудобное для вдовы:

— Алла Анатольевна, я понимаю, вам тяжело, но в интересах следствия я просто обязан расспросить вас подробнее. Поверьте — не из пустого любопытства. Вы уже, вероятно, знаете: вчера умерла Васечкина Ирина Антоновна. Скорее всего — самоубийство. Да, будто бы нет оснований связывать её смерть с гибелью вашего мужа, но… она ведь из "школы" Игоря Олеговича! Из его лучших воспитанниц! Из убеждённых, что рабство — естественное состояние женщины! И где гарантия, что её примеру не последуют некоторые другие из бывших рабынь вашего мужа? Так вот, в целях предотвращения возможных трагедий, мне очень важно понять насколько тесной была духовная связь между Игорем Олеговичем и его воспитанницами. Только не отсылайте меня к Завалишиной или кому-нибудь ещё. Я уже разговаривал с Верой Максимовной Сидоренко и понимаю: к самим рабыням с подобными вопросами обращаться бесполезно. Они, на мой взгляд, женщины с крайне смещённой психикой. Нет, я не обвиняю вашего мужа, что это он их так "сдвинул" — ведь ни психотропных средств, ни наркотиков, как следствие установило ещё в девяносто восьмом году, Игорь Олегович не применял. Алла Анатольевна, поймите меня правильно, я читал в архиве следственные материалы девяносто восьмого года, так вот меня, в отличие от Люмбаго, совершенно не интересуют пикантные подробности процесса "воспитания": за что сёк? часто ли? какой плёткой и по каким частям тела? заковывал ли в цепи? по сколько дней держал на воде и хлебе? вступал ли с рабынями в половые сношения? — если женщины соглашались с таким обращением, то, как бы наш прокурор ни возмущался, с точки зрения закона Игоря Олеговича судить нельзя. А с нравственной? Здесь у него только один судья — вы, Алла Анатольевна. Ну, и Господь, конечно, но это, простите, уже не по моему ведомству. Так что, играй ваш муж со склонными к этому женщинами в элементарные садомазохистские игры, я, поверьте, нескромными вопросами вас бы не донимал. Но ведь у него — другое. Насколько я понимаю, идея, что женщина может стать духовно свободной только в том случае, если физически она пребывает в рабстве, полностью владела Игорем Олеговичем. Иными словами: путь к духовному просветлению проходит через послушание, самоограничение, физические лишения и страдания. Идея, конечно, почтенная, почти церковно-христианская, но всё-таки очень сомнительная — однако я сейчас не о том. До какой степени, проникшись ею, воспитанницы вашего мужа утрачивали свою волю? Действительно ли, в чём меня убеждал Пушкарёв, всякий приказ хозяина для рабыни свят? Алла Анатольевна, если можете, пожалуйста, помогите! Ведь от того пойму я или не пойму Игоря Олеговича зависит, возможно, жизнь нескольких молодых женщин! Пожалуйста, Алла Анатольевна, расскажите об увлечениях вашего мужа всё! Как, когда и при каких обстоятельствах им овладела такая, на мой взгляд, крайне сомнительная, идея?

Почти на одном дыхании произнеся столь длинную тираду, Геннадий Ильич пододвинул пепельницу, повертел в руках предложенную ему сигару, понюхал её и положил обратно в коробку. Достал из кармана мятую пачку "Явы", ловко выщелкнул в рот белый цилиндрик и, закурив, обернулся лицом к окну — будто бы из вежливости, дабы выдыхаемый дым ни в коем случае не коснулся женщины.

Пауза затягивалась. Алла Анатольевна взяла было бокал с вином, поставила его обратно на столик, в большой пузатый фужер налила коньяка и, словно водку, выпила в три крупных глотка. Встала, подошла к зеркалу, поправила причёску, вернулась, закурила тонкую сигарету, села в кресло и, затянувшись подряд два раза, обратилась к Брызгалову:

— Вы, Геннадий Ильич, не спросили — но ведь хотели, правда? — как я терпела такого мужа? С его, скажем так, весьма эксцентричными увлечениями? С его постоянными — чего уж, с рабынями он в половые связи вступал, конечно! — изменами? Спасибо, что не спросили, но я всё равно скажу.

Слова вдове Игоря Олеговича давались нелегко: она то глубоко затягивалась, то отпивала глоток вина или сока — однако, решившись говорить, более не останавливалась, и в её монолог майору с трудом удалось вставить короткую реплику.

— Алла Анатольевна, извините, перебивать невежливо, но ваше отношение к мужу — вовсе необязательно. Не развелись — значит, как-то мирились. Конечно, если считаете нужным, говорите, о чём хотите. Но, повторюсь, личное ваше — интимное, пережитое — вряд ли поможет мне понять взаимоотношения Игоря Олеговича с его воспитанницами.

— Не знаю, Геннадий Ильич, что и насколько вам поможет, но раз уж спровоцировали меня на откровенность — терпите. Теперь, когда Игорька убили, — Алла Анатольевна как-то по-детски шмыгнула носом, — а ведь у нас — любовь. Вам это, наверно, странно, но — до сих пор. И сейчас. Завтра его хоронят, а я о нём как о мёртвом думать всё ещё не могу. Вздрагиваю от каждого телефонного звонка: всё кажется — он. Хочет посоветоваться, спросить о чём-то. Это ведь только внешне Игорёк выглядел таким сильным и самоуверенным. А в действительности — мало кто знает — постоянно мучался всяческими сомнениями. И это его — с рабынями — от низкой самооценки. Да, Игорьку многого удалось добиться — но ведь каким трудом! Ещё с института. Компьютеры, штанга, английский, бокс: а рядом — блестяще одарённый от природы его товарищ — Яновский. Который, если бы так не разбрасывался, мог стать хоть знаменитым спортсменом, хоть выдающимся математиком. Даже музыкантом — вы бы послушали, как он играет на скрипке! И на Сазонова он сначала обратил внимание. Я уже после и, конечно же, под его влиянием.

Алла Анатольевна говорила перескакивая с одного на другое — сбиваясь, с повторами — уследить за её мыслью было трудно, и, чтобы не пропустить что-то важное, Брызгалову пришлось до предела напрячь внимание.

— А особенно неуверенно Игорёк чувствовал себя с женщинами. Отсюда: ранняя женитьба, развод — но всё равно, когда мы с ним познакомились в ноябре восемьдесят восьмого, он был по-юношески неловок. Поначалу-то — неудивительно — я увлеклась Яновским: остроумным, блестящим, светским. И вдруг — любовь. К Игорьку. Почему — не спрашивайте. Почему и откуда берётся любовь — никто никогда не знает. А что Яновский одновременно с Игорьком сделал мне предложение — сплетни. Яновский — убеждённый холостяк. И после нашего недолгого увлечения мы с ним — друзья. А с Игорьком… Только не думайте, если любовь, то обязательно — счастье. Особенно — в браке. Года через три у нас с Игорьком начались серьёзные трения. И к девяносто третьему — к тому времени, когда он начал проповедовать, что женщина рабыня по своей природе — мы были на грани развода. Так что всем этим проповедям я тогда не придавала значения. Злилась, ссорилась — я, знаете, иногда бываю ужасной стервой — но продолжала любить. А жили мы в основном врозь. Игорёк тогда, как построил эту дачу, так на ней и остался. А я — в городе. И что здесь у него завелись девицы — это мне "по-дружески" шепнула жена Пушкарёва. Сразу-то я взбесилась, бросилась учинять жуткий скандал, но по дороге на меня будто бы снизошло озарение: зачем?! Или всё перемелется и мы вновь обретём друг друга, или уже окончательно разойдёмся. Разумеется, не логично, но ведь — любовь… которая продолжала быть. Несмотря на все наши ссоры и завихрения. И я при наших нечастых встречах старалась не подавать вида: будто бы — ничего не знаю. Но главное — с Игорьком. Он стал меняться. Нет, никакой грубости, а тем более хамства — только внутренняя собранность и какая-то почти неуловимая властность. Что женщинам нравится. Разумеется — в меру. Но мера у каждой разная. И если некоторым без меры — ничего удивительного. Хотя… я, например, никак не могу представить себя рабыней… Скорее — напротив. Грешу стремлением повелевать. И Игорьку со мной поначалу было непросто. Почему, наверное, шло к разводу… Знаете, Геннадий Ильич, его эксперименты с девицами… как это ни дико звучит… но, если честно… только благодаря им мы сохранили семью! А что в доме теперь рабыни… ревную, конечно, но совсем не так, как ревновала бы к обыкновенным любовницам! А в быту — удобно. Никогда никаких возражений, всё немедленно и беспрекословно — да о такой прислуге можно только мечтать! Ведь не из страха — хотя Игорёк их наказывает порой сурово — а по зову сердца… Всё, Геннадий Ильич, более ничего не могу сказать. А если вас интересует теоретическая сторона дела — обратитесь к Яновскому. Они с Игорьком по этому поводу много спорили. Да, чуть не упустила: Пушкарёву не верьте.

— Почему, Алла Анатольевна?

— А его высказывание, "если хозяин прикажет, то для рабыни свято" — чистейшее фанфаронство. Неужели вы не почувствовали? Какой хозяин? Игорёк бы — возможно. Да и то… Вы вот хотите знать — до каких пределов? Насколько рабыни живут не по своей воле? Трудно сказать, но во всяком случае, приказать покончить самоубийством или кого-то убить — уверена — не получится. Даже у Игорька — приди ему эта глупость в голову — вряд ли бы получилось… А уж у Пушкарёва-то — смешно! Какая, к чёрту, ему Вера Максимовна рабыня?! Прекрасная горничная, избалованная любовница, капризная "дочка" — у неё же инфантильность природная, Игорьку в своё время, чтобы справиться с её "детскостью", много пришлось помучаться — но не рабыня. Ну да, Пушкарёв её иногда ремешком постёгивает: легонько — как маленькую девочку. Но это, знаете, даже не настоящие садомазохистские игры, а, как бы это сказать, игры в "садомазохистов". А он — рабыня! Вообразил себе! Вот помяните моё слово, но не пройдёт и года, как Пушкарёв женится на Вере Максимовне! То-то для его Зульфии Эльдаровны будет сюрпризец!

Последнюю фразу Алла Анатольевна произнесла с плохо скрываемым злорадством, и Брызгалов понял, что давнее "дружеское" участие жены Пушкарёва в бутовских семейных отношениях не забыто.

Яновского в Дубках не было, а разговор с Лидией Александровной майор, торопящийся возвратиться в город, решил отложить до другого раза. Распрощавшись с хозяйкой, напомнившей ему о завтрашних похоронах, Геннадий Ильич сел за руль своего верного — но и капризного! — "жигулёнка".

Всю дорогу до города в голове Брызгалова то так, то эдак прокручивался разговор с Аллой Анатольевной — будто бы в магнитофоне нетрезвым хозяином то и дело переключаемом с перемотки на воспроизведение и обратно.

"Госпожа Бутова, стало быть, убеждена, что ни убийства, ни самоубийства рабыне "заказать" нельзя… Ой ли, так-таки — убеждена?.. Во всяком случае, в отношении своего покойного мужа весьма и весьма сомневается…

Да, Игорь Олегович, поназагадывал ты загадок… Робкий с женщинами, у Аллы Анатольевны бывший едва ли не под каблучком — взял вдруг, да и восстал. Женщина это рабыня — и точка! И такой — взбунтовавшийся — Алле Анатольевне до того понравился, что она даже согласилась терпеть твои связи с "воспитанницами"! Почище, чем у Уэллса — в рассказе, где мелкий предприниматель, накушавшись мухоморов, ставит на место свою чересчур расшалившуюся супругу! Но мне, Игорь Олегович, не это… мне бы понять, до какой всё-таки степени тебе удалось вышколить своих рабынь?.. хотя бы некоторых — "идейных"… на что, соответственно, они способны?"

На въезде в город, поймав себя на том, что мысленно разговаривает с покойником, Брызгалов выругался и сосредоточил внимание на дороге — к чему, собственно, обязывал изменившийся ритм движения.

— 5 —

Нехорошее предчувствие, возникшее у Геннадия Ильича перед поездкой в Дубки, к несчастью, не обмануло. Другое дело, отложи он поездку, ничего бы не изменилось: узнал бы о несчастном случае раньше двумя часами — и только.

Грузовик. На перекрёстке. И удар вроде был не сильным — шофёр, в последний момент заметив выскочившую на дорогу женщину, отчаянно попытался затормозить, но Олудина Анна Ивановна так неудачно стукнулась виском о бордюр тротуара, что скончалась на месте.

"Или, наоборот, удачно? Если это самоубийство, а не несчастный случай? — мысль о самоубийстве пришла на ум Брызгалову сразу, едва он узнал об этом дорожно-транспортном происшествии. И тут же, в след, раскаяние и злость на себя: — Дурак! Поддался на провокацию полковника! Алла Анатольевна, ах, Алла Анатольевна! А что Алла Анатольевна? Кроме того, что тоже слегка "с приветом" — нормальная баба! И к убийству мужа — яснее ясного! — отношения не имеет. Полковник зациклился на её папаше, а я — дурак дураком! — пошёл на поводу. Вместо того, чтобы срочно заняться "идейными" рабынями, потащился в Дубки. И — пожалуйста! Ещё один труп! За Васечкиной — Олудина! Кто на очереди?! Которая — из шести оставшихся?"

По счастью, истерический приступ не затянулся. Минуты через три после трагического известия Геннадий Ильич полностью овладел собой. Более того, как ему показалось, понял, что надлежит предпринять немедленно и снял трубку:

— Алла Анатольевна, это опять я, Брызгалов. Дело совершенно срочное и крайне важное. С Лидией Александровной всё в порядке?

— Да, она в соседней комнате. Помогает с венками на завтра. Позвать?

— Не надо. Алла Анатольевна, только без вопросов — время не терпит — вы бы могли её наказать?

— Я?.. Не знаю… Не приходилось… Но если надо… Только, знаете, я плёткой владею не очень-то… Строго, вероятно, не смогу.

— Да при чём здесь плётка?! Ах, да, простите, вы же не в курсе. Кандалы, цепи, наручники у Игоря Олеговича, конечно, есть?

— Есть. В подвале. Где он наказывал провинившихся рабынь.

— Так вот, Алла Анатольевна, вы должны Завалишину на несколько дней сковать по рукам и ногам. Чтобы, не дай Бог, тоже не выкинула чего-нибудь с собой.

— Вы это, Геннадий Ильич, серьёзно?

— Более чем. Вы ещё не знаете, но сегодня погибла Олудина. Вроде бы несчастный случай, но самоубийства я тоже не исключаю. Да, очень важно: прежде, чем отправить Завалишину в подвал, придеритесь к ней. Чтобы для неё это выглядело именно наказанием.

— На хлебе и воде?

— А что, Игорь Олегович держал провинившихся так?

— В основном. Правда, не дольше трёх суток. А Лидию Александровну — её насколько?

— Пока не знаю. Но если дольше — можете смягчить режим.

— А завтра? Не пустить её на похороны — было бы крайне жестоко.

— Завтра?.. Отпевание, вы говорили, в двенадцать?

— В двенадцать.

— Я буду у вас в одиннадцать тридцать. Надеюсь — устерегу. И, пожалуй… скажите Завалишиной сегодня, что на похоронах она завтра будет. В виде, допустим, особой милости. Впрочем, не мне вас учить. Всё, Алла Анатольевна, вижу, что поняли. Подробности после. Мне ещё надо позвонить Пушкарёву и прочим. Извините. Спешу. До завтра.

Долгову, хозяину Надежды Галушкиной, быстро удалось втолковать, что к чему. Не разделяя опасений майора об эпидемии самоубийств, должной будто бы после смерти Бутова охватить осиротевших рабынь, против предложенных Брызгаловым профилактических мер он, тем не менее, нисколько не возражал: женщину посадить на цепь — милое дело!

А вот с Пушкарёвым вышла заминка. Этот жёсткий, беспринципный делец, узнав о предложенном Геннадием Ильичом средстве профилактики, сразу же встал на дыбы: — Верочку в цепи?! Да как можно! Что вы! Я её так никогда не наказываю! Нет, нет и нет!

— Фёдор Степанович, как вы её "наказываете" — я в курсе. И кто она вам на самом деле — тоже. Но вы, кажется, недооцениваете опасность. Ведь речь, возможно, идёт о её жизни и смерти.

— Неужели, Геннадий Ильич, всё так серьёзно? Вы не преувеличиваете?

— Хотел бы надеяться… Очень… Но, к сожалению, не могу. Два дня — две смерти. Да, не отрицаю, с Олудиной действительно мог быть несчастный случай — я ещё не допрашивал шофёра. А если — нет? Если всё-таки — самоубийство? И вы представьте, что Вера Максимовна…

— Ни в коем случае! Чтобы Верочка… Геннадий Ильич, а чего-нибудь другого посоветовать вы не можете?

— Другого? Держать её на снотворном? А может быть — на наркотиках? Не глупите, Фёдор Степанович! Рабыня она или не рабыня? Я не о положении Веры Максимовны у вас! У вас — ясно! Но, чёрт возьми, она же прошла бутовскую школу! Очень суровую! А это, знаете ли, не ваши детские игры "в наказание" — когда немножечко ремешком по попке! Прошла, заметьте себе, добровольно! Значит, в ней есть что-то влекущее не только к лишениям, унижениям и страданиям, но даже и к отказу от собственной личности! А вы: ах, Верочку в цепи — как можно? Можно, Фёдор Степанович! Если, разумеется, она вам действительно дорога!

Гронскому, хозяину Ковальчук, дозвониться не удалось. Он вместе со своей невольницей (по совместительству — секретаршей) находился где-то на Западе: точнее в его офисе или не знали, или не захотели сказать.

И совсем уже не повезло с двумя, уехавшими из города — их следы терялись в Москве. Подавать же в розыск на основании фантастических гипотез… Геннадий Ильич, не желая становиться клоуном в масштабе всего российского уголовного розыска, утешился тем, что вряд ли они узнают о смерти Бутова и, стало быть, не учинят с собой чего-нибудь непоправимого.

Затратив на телефонные разговоры около получаса, Брызгалов поспешил в Зареченское отделение милиции — где находился задержанный на месте происшествия шофёр. Конечно, можно было попросить доставить задержанного к себе, но майору не хотелось заострять его внимание на случившемся наезде. Эта предосторожность оказалась излишней: ничего нового к своим прежним показаниям Евсиков добавить не смог. И вообще, всё, интересующее Геннадия Ильича, содержалось в одной, от частого повторения обезличившейся до штампа фразе: "Иду, бля, под шестьдесят, на зелёный, а она, бля, на проезжую часть, из-за дерева, мне же не видно, бля, я по тормозам, открываю дверцу и к ней, а она, бля, лежит, крови не видно, но чую — мёртвая, ну, люди вокруг, ГАИ, скорая, а я, бля, не пил со вчерашнего дня, Богом клянусь, не пил".

Младший лейтенант и сержант ГАИ, вызванные на место происшествия, в основном подтвердили показания Евсикова. Да, по опросам свидетелей, потерпевшая действительно неожиданно выскочила на проезжую часть. А вот откуда она взялась — из группы пешеходов, дожидающихся зелёного света, с автобусной остановки или из скверика — этого никто не заметил. На вопрос майора, могла ли Олудина намеренно броситься под машину, гаишники переглянулись, поморщили лбы и дружно заявили, что с этой точки зрения они происшествие не рассматривали. Хотя, наверно, если бы она бросилась под машину, свидетели что-нибудь да заметили бы.

Всё, собственно: рассуждения гаишников о длине тормозного пути и о наличии или отсутствии в крови Евсикова алкоголя Брызгалова не интересовали — на мучающие его вопросы эти умные рассуждения заведомо не могли пролить ни капли света.

Вернувшись к себе и пораньше отпустив Зиночку, (будто бы в виде компенсации за вчерашнюю небольшую задержку, но в действительности, чтобы, не отвлекаясь, засесть за компьютер) Геннадий Ильич прежде всего поставил на плитку чайник — ему сегодня не обойтись без крепкого цейлонского чая. Затем достал из папки список с фамилиями… Сазонов Денис Викторович… с какой стати флейтист попал во главу этого списка?.. И Пушкарёв, и Алла Анатольевна упомянули о нём будто бы невзначай — но ведь упомянули… почему? Зная, что музыкант неизбежно попадёт в поле зрения, подстраховались заранее? Подстраховались — от чего?

Брызгалов понимал, что продолжает идти длинным кружным путём, сердился на себя, но, не видя выхода на прямую дорогу, продолжал двигаться по старой. В самом деле, "классика", с её "кому это выгодно", хороша в теории — а на практике?.. Жене? Другу? Партнёрам по бизнесу?

Итак, по порядку: Алла Анатольевна — властная, самоуверенная, прекрасно умеющая контролировать свои чувства — её мотивы? Всё финансовое, видимо, отпадает: дочь Кузнецова вряд ли могла нуждаться в деньгах до такой степени, чтобы пойти на убийство мужа. Ревность? Но заранее спланированное убийство из ревности — да ещё с привлечением киллера! — годится, разве что, для мелодрамы. И потом… чего уж, Алла Анатольевна, экстравагантное увлечение мужа тебе, в конечном счёте, пришлось по сердцу! Недаром с девяносто шестого года почти безвыездно проживаешь в Дубках! Как же: недостаточно хорошо владею плёткой — скромничаешь, Алла Анатольевна! Твоя секретарша на сей счёт явно другого мнения! Нет, с какой стороны ни глянь, а убивать Игоря Олеговича у тебя не было никаких резонов…

Яновский? Друг-соперник… а здесь что? Зависть? Обида? Опять-таки — ревность?.. Нет, с ревностью поосторожнее — прибережём её для сочинительниц любовных романов. Верней, не саму ревность: она, как ни крути, факт, если даже Барсик — и то… но тщательно подготовленное убийство на этой почве… я о таких что-то ни разу не слышал… ладно, господин Яновский, до завтра! Надеюсь, на похоронах мы познакомимся. И побеседуем. Хотя, конечно, собеседником ты будешь завтра аховым. Впрочем… возможно, как раз таким, какой мне очень даже удобен! Итак — до завтра… нет, погоди, предварительное знакомство мы, пожалуй, сведём сейчас!

Информации о Яновском — благодаря стараниям прокурора в девяносто восьмом году — компьютер выдал с избытком. Где родился, кто папа с мамой, успехи в учёбе, увлечения — скрипка оказывается для Андрея Игоревича была не просто хобби, он таки закончил детскую музыкальную школу. И ещё что-то физико-математическое — участие на соответствующих олимпиадах в семьдесят четвёртом и семьдесят пятом годах. Причём: в семьдесят четвёртом — второе место. А почему тогда поступил в наш местный Радиотехнический? Почему не в Москву? Не в Физтех или не на мехмат МГУ? Папа-то — всё-таки Первый Секретарь Райкома! — отчего же не порадел? Или самому не захотелось перенапрягаться? И далее, Андрей Игоревич… после института работа в КБ, быстрое продвижение по службе — через два года начальник отдела — и… трах-тарарах! "Уволить за аморальное поведение"! В восемьдесят пятом "папенькиного сынка" уволить за аморальное поведение — это что же надо такое выкинуть? Или совратить глубоко несовершеннолетнюю, или… вот именно! Ты, оказывается, Андрей Игоревич, умеешь любить не только женщин… как, небось, в девяносто восьмом сожалел товарищ Люмбаго, что в восемьдесят пятом сам же тебя "отмазывал"? А ты его в девяносто восьмом "отблагодарил" по полной программе — что называется, "от" и "до"! Давая свидетельские показания, уметь так вежливо издеваться — да, господин Яновский, одарён ты очень разносторонне! Неудивительно, что прокурор не поленился все данные о тебе поместить в компьютер — подверстав к делу Бутова… А вот здесь неувязочка. Стоп…

Всматриваясь в выведенный на дисплее текст, Геннадий Ильич глубоко задумался. Всё, бывшее с Яновским прежде, не противоречило общей картине: разносторонне одарённый, весьма легкомысленный, беспечно, в окружении друзей и женщин, шагающий по жизни баловень судьбы и — на тебе! В июле девяносто восьмого он своими показаниями блестяще защищает друга, а уже в октябре этот самый друг отстраняет его от дела!

В поисках дополнительной информации пальцы Брызгалова забегали по клавиатуре — тщетно. После закрытия — за отсутствием состава преступления — бутовского дела, материалы, собираемые прокурором, касались уже только Игоря Олеговича и его рабынь. Видимо, формулировка "за отсутствием состава преступления" оказалась невыносимой для профессиональной гордости товарища Люмбаго: как же, есть откровенный рабовладелец — и нет преступления! А тот немаловажный штрих, что в рабство к Бутову женщины шли добровольно, для прокурорского правосознания, вероятно, ничего не значил. А если и значил, то — в минусе. Ибо добровольное рабство в глазах Люмбаго являлось, скорее всего, злой карикатурой на освящённое авторитетом многовековых предрассудков рабство государственное. Отнюдь — не добровольное.

Исчерпав информацию, собранную прокурором, Геннадий Ильич решил зайти на другой сайт. Деловая активность по данным налоговой инспекции — наверняка лишь верхушка айсберга, но всё же…

… всё же, кроме того, что в июле, августе и сентябре девяносто восьмого, фактически замещая затерроризированного прокурором друга, Яновский "блестяще" запутал и производственную, и коммерческую деятельность фирмы "Лотос", майор ничего не понял… невесть откуда выплывшие копеечные географические карты и глобусы — чушь собачья! Если исходить только из этой информации, то Яновскому, как бизнесмену, у Пушкарёва были все основания поставить ноль! Да и то — много! А если — не только из этой?.. да, но Яновский… на что, чёрт возьми, он мог надеется, затевая с шефом нечистую игру? Насколько Брызгалов знает нравы отечественного бизнеса, Андрей Игоревич дёшево отделался: в России в таких случаях расплачиваются не увольнением, а пулей!

Да, пулей… и пуля нашла… через два года… но не того, кого, следуя логике событий, должна была бы найти… хотя — почему же?.. если Яновский в девяносто восьмом крупно нагрел Бутова, а Игорь Олегович — из благодарности? — ограничился увольнением…

Геннадий Ильич колебался: только-только перед его глазами забрезжило нечто определённое и — на тебе! — опять норовит ускользнуть в туман. Ведь "кинуть" партнёра по бизнесу — это тебе не романтический любовный треугольник! За это убивают! И как ещё! Причём: и тот, кого "кинули", и тот, кто "кинул" — оба способны нанять убийцу! Да, версия очень заманчивая… Пока к тому же — единственная, твёрдо стоящая на земле. Все остальные — из области "мистической" психологии: фантастика пополам с бредом! И если бы не киллер… который, не говоря уже об отсутствии контрольного выстрела, совершенно не вписывался в "увиденную" Брызгаловым "картинку"… вот если бы убил сам Яновский…

Геннадий Ильич отвернул лицо от экрана, прикрыл глаза и представил себе труп на лесной прогалине. Да, если стрелял Яновский — "картинка" не рассыпается. Всё остаётся на своих местах: и солнце на траве, и наполненные светом древесные кроны, и мёртвый Бутов. Но, по словам Аллы Анатольевны, Яновский в понедельник вечером примерно до половины десятого сидел у неё — пили чай, разговаривали. А убийство, самое позднее, произошло в двадцать два пятнадцать — до дождя, трава под трупом сухая. От Дубков же до Здравницы… если гнать на предельной скорости?.. нет, всё равно не сходится… даже если Яновского представить сумасшедшим ковбоем — до дождя ему не хватает, как минимум, десяти-пятнадцати минут… а жаль… с ходу отказываться от единственной на данный момент, относительно трезвой версии…

Брызгалов налил в большую кружку крепкого полуостывшего чая, положил в него четыре ложечки сахарного песку, размешал и, закурив, пристально уставился в мерцающий экран — словно бы надеясь, что решение ему подскажет компьютер.

Однако высвеченный на дисплее текст сообщал лишь об удивительных сделках Яновского: географические карты и глобусы. Геннадий Ильич потянулся, чтобы его убрать, и в этот миг пришло озарение — пальцы майора торопливо забегали по клавиатуре.

Отыскать достоверную карту родной области оказалось куда сложнее, чем карту какого-нибудь кантона в Швейцарии: пришлось, воспользовавшись некоторыми специфическими познаниями, заглянуть без спроса на сайт к военным. И не напрасно! По прямой — через лес — от Дубков до Здравницы было меньше шести километров. Правда, по отмеченной на карте просеке — около одиннадцати. Но ведь наверняка существовали нигде не отмеченные тропинки! И если Яновский хорошо знает окрестности… семь, восемь километров — как? Можно пробежать за полчаса? Вполне! Даже не олимпийскому чемпиону, а просто хорошо тренированному человеку. И потом — почему непременно пешком? Можно ведь и на велосипеде! Тогда — не за полчаса! Тогда — не особенно перенапрягаясь — минут за двадцать. Конечно, если хорошо знаешь дорогу…