Помоги проекту - поделись книгой:
— А чего я не знаю?
— А того, что скоро будут мэста паинтэрэснее.
Так, вот это уже очень круто. Опережающая информация. Журналистская удача.
— Какие такие места?
— Многа спрашываэш.
— Работа такая. Хорошо, Надир. Я так спрошу. У меня в пятницу эфир. Я не знаю, что это за места «поинтереснее» и когда там что начнется. Вопрос: это до пятницы начнется?
— Нэт.
— Значит, в пятницу я не сделаю свою работу. Давай так поступим. Я с твоей помощью поработаю вокруг Ботлиха, смотаюсь в Махачкалу, перегоню материал, вернусь к тебе и буду ждать интересных событий столько, сколько надо. Идет?
Все-таки я нахал. Разговариваю с уважаемым человеком с таким нажимом. Это как по лезвию ножа. Но я знаю — они считают, что это сила. Они за это уважают.
— А ты патом из Махачкалы вэрнешся?
Ах вот оно что! Я ему зачем-то нужен. Ему очень кстати, чтобы мы были под рукой, когда начнутся «интересные» события! Осторожнее! Вот почему он согласился меня принять. Стоп. А эта история на неформальном блокпосту? Что-то здесь не так. Эти, из «Дефендера», не могли не сказать бородачам, что мы едем к Надиру. А потом они отъехали и ждали нас за поворотом. Зачем весь этот спектакль? Ну конечно, это ж и был спектакль! Нам дали понять, что в случае чего мы отсюда просто так не выедем. Но не грубо, какой от нас тогда будет толк, а так, в шутку, по-своему элегантно. Итак, по замыслу моего собеседника, мы должны работать, понимая, что он нам помогает, но имея в виду, что, если что-то будет не так, нас здесь похоронят. Сложная конструкция. Одно слово — восточная. В общем, пока мне это тоже на руку. Только в четверг вечером я должен быть в Махачкале. Проездом через Ботлих.
Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Хорошо, что от косяка отказался.
— Ну конечно, вернусь. Что ж я, не профессионал, что ли? Я ж понимаю, что ты делаешь мне предложение, от которого ни один нормальный журналист не откажется.
— Сматры.
— Я так понял — мы договорились? Сначала Ботлих, потом Махачкала, потом обратно, и я весь твой?
— Дагаварылис.
…Границу с Чечней в обратном направлении они не пересекали. И это было хуже всего…
В полдень в отделение милиции Ботлиха позвонил некто и сообщил, что к исходу сегодняшнего дня в городе будет введено ваххабитское правление.
А чуть позже появились первые беженцы из Ансалты и Рахаты. Боевики никуда не исчезли. Они захватили эти села и без сопротивления разоружили местную милицию. А потом стали рыть окопы.
Утреннее «боестолкновение», ставшее боевым крещением для лейтенанта Кости Кравцова, но так и не попавшее в сводки, было всего лишь репетицией. Басаев убедился, что с ходу Ботлих не взять. Федералы, против обыкновения, успели перехватить инициативу. Вот и пришлось довольствоваться малым — Ансалтой и Рахатой — и готовить их к обороне.
Впрочем, истинного смысла происходящего тогда не понимал никто. Ни генерал армии Квашнин, ни генерал-лейтенант Булгаков, ни просто лейтенант Кравцов. Прапорщик Палыч, возможно, догадывался, но его никто не спросил. Точнее, первые двое не спросили.
— Ну что… Отбили мы их…
Первый в жизни Кости Кравцова бой оказался совсем не таким. Каким-то совсем не таким. Он должен был командовать взводом. Он был не против командовать. Он даже и не испугался, честно говоря. Может, не успел. Но он совсем не понял, насчет чего, собственно, надо было командовать. Все произошло как-то помимо него. Боевиков он не видел. Откуда велась стрельба — тоже. Сам он стрелял приблизительно туда же, куда и все. Попал в кого-нибудь или нет, конечно же, не знал. Если и попал, то случайно.
Короче говоря, применить свои познания в тактике у него решительно не было ни возможности, ни времени. Он был разочарован. Это его некоторое время мучило. Но к тому моменту, как Палыч докурил свой второй подряд «Донтабак», Костя решил, что в следующем бою точно во всем этом разберется. Тактика была задвинута, и он задумался о стратегии. А со стратегией, как мы помним, Костик долго оставаться наедине не мог. Поэтому, деликатно дождавшись, пока Палыч отхаркается от «Донтабака», он продолжил разговор.
— Палыч, а че им надо-то?
— Кому?
— Ну этим, ваххабистам?
— А ты пойди у них спроси.
— Не, ну серьезно, ты ж воевал тогда с ними, Грозный брал…
— А че толку-то? Как взяли, так и отдали.
— Ну и я о том, все же им отдали. И Грозный, и независимость их. Че им теперь-то надо?
— Одно слово — звери, — Палыч опять закурил, — им всегда мало. Они если борзеют, им надо по роже бить, тогда понимают. А если с ними разговоры, да еще про независимость — они думают, что ты слабак. Им дай волю, они всю Россию к своей Чечне присоединят. А им волю и дали. А нельзя было.
Костю передернуло от страшной догадки.
— Так это они че, присоединять начали?
Палыч промолчал.
— А как же эти, в Кремле там, в Думе, они че, не догоняют, что ли?
— А ты об этом у заместителя командира части по воспитательной работе спроси.
Костя помолчал. Тем временем военная активность на вверенном их охране «аэродроме» нарастала. Два «МИ-24», в просторечье «крокодилы», уже совершили один боевой вылет и «заряжались» к следующему. Другая пара только что ушла в направлении «присоединенного» кусочка России. Работала артиллерия. Так что вроде бы неспешный разговор собеседников на самом деле шел на повышенных тонах. Скажем прямо — временами им приходилось орать.
— He, Палыч, ну если мы здесь, если вот отбили их, если вертушки по тем селам работают, значит, не дадут им ничего присоединить?
— Не, студент, ну ты зеленый, чего с тебя взять. Но эти, в штабах там, да в Москве, они… знаешь что? — Палыча вдруг понесло.
Так бывает со старыми простыми вояками, которые копят в себе обиду на начальство, замечают все нестыковки и противоречия, анализируют их какими-то своими, непонятными интеллектуалам методами и неожиданно, вдруг, вопреки военной заповеди «не рассуждать», делают выводы. И чаще всего оказываются правы. В общих чертах.
— Они знаешь что? Они или правда не догоняют, или что похуже. Ведь ты смотри, что творится! Эти гады приперлись сюда, села захватили. А где разведка? А где ФСБ? Че, не знали? Может, и не знали. А может, знали. А я вот точно знаю, что теперь мы с тобой будем сидеть здесь и в носу ковырять, а вертушки, сушки и пушки будут по этим сраным селам недели две х…чить. А потом нас кинут эти села освобождать. А там все равно, каждый куст стрелять будет. А надо было все это делать до, а не после. И не Салту эту, или как ее, громить, как теперь приходится, а по их территории работать. А знаешь, что хуже всего, — Палыч яростно воткнул бычок «Донтабака» в подошву своего армейского ботинка (так не бросишь, «аэродром» все-таки) — хуже всего то, что пока мы здесь с этими разбираемся, силы сюда стягиваем… Знаешь что?..
— Что? — Костик и не знал уж, куда еще хуже.
— А то, что хоть и зеленый ты, студент, но башка у тебя есть. Да нет! Не это хуже всего. Это я к тому говорю, что ты тогда про Кадар сказал.
Вот так и ответил прапорщик Палыч на вопрос, который не задали ему ни генерал армии Квашнин, ни генерал-лейтенант Булгаков. И был прав. В общих чертах…
Проснулся я от радостного возгласа Маги:
— А вот каму хынкали?!
Точнее, не то чтобы проснулся, а сквозь сон стал ощущать действительность. Правда, действительность в моей полуспящей голове была искаженной. Я не понял, что это голос Маги. Я зафиксировал только акцент. И еще ключевое слово — хинкали. Я в Тбилиси? Вот здорово! Сейчас мы будем есть хинкали! Я не сторонник легких завтраков. Хинкали — в самый раз. Я вообще всегда просыпаюсь либо от будильника, либо от голода. Либо от звонков Тани Собакиной. Тани? Так, что у нас с Таней? Борт, ваххабиты, тьфу. Я проснулся. Это — не Тбилиси.
На столе дымилось блюдо с хинкали. Да, это — не Тбилиси. Это — не хинкали. Точнее, здесь это так называют, но это не изумительная ручная лепка изумительного теста с изумительным, сочным фаршем внутри. Это просто кусочки вареного теста. Но тоже ничего.
Потом был кофе. Ненастоящие хинкали и растворимый кофе. Но бывало гора-а-аздо хуже. Я уже рассказывал. Мы — дикая дивизия. Бывало, что ничего не было.
Потом были сигареты. Нет-нет, просто сигареты.
А потом был сортир. Вот этого момента я ждал больше всего. Эту наиважнейшую тему я умышленно не раскрыл в своей лекции в самолете. Верил — настанет момент, который принесет мне много радости.
Вы знаете, что такое мусульманские сортиры? Они ничем не отличаются от христианских. Бывают удивительно чистые, бывают удивительно загаженные. Все дело только в том, что в мусульманских сортирах нет бумаги. Никакой. Даже газеты. Только кувшинчик с водой.
Так вот, мы покурили, а после этого… Сами понимаете. Первым пошел Стасик. «Это хорошо», — подумал я. У Кости больше жизненного опыта, бумага могла быть у него с собой и он все испортил бы. Я же не стану шептать ему в щель, чтобы он ничего не говорил Стасику. Военнослужащие вокруг, поймут не так…
В общем, Стасик не выходил долго. Когда вышел — это было лицо!!! Замысел удался.
Сортирная тема в мусульманских странах заслуживает отдельной главы. Но расскажу вкратце.
Последователи ислама, вопреки распространенному заблуждению, очень щепетильны в этом вопросе. Если вы находитесь на природе, даже в компании одних мужчин, вы не можете просто отойти в сторонку и отлить. Не поймут. Надо, чтобы вас обязательно не было видно. Совсем хорошо, если никто даже не догадается, куда это вы пошли. А уж попытка пописать на какой-нибудь забор, мечтательно глядя на звезды, как мы любим, может стоить жизни. При этом для меня всегда было загадкой, почему в чеченских селениях сортиры во дворах (других там нет) никогда не запираются. В них нет ни крючка, ни щеколды. А ими пользуются и мужчины, и женщины. Но я ни разу не попал в ситуацию «ох, извините». Отслеживают как-то?
Да, я отвлекся. Значит, сделали мы все свои дела. Пора начинать рабочий день. Спрашиваю у Маги: что дальше? Мне с Надиром надо еще один вопрос обсудить.
Мага — в рацию, рация что-то ответила.
— Пайдем.
Надир стоит на улице, с кем-то общается.
— А, Кырилл, здарова, как спалос?
— Отлично. Какие наши действия?
Берет меня под руку.
— Прайдемса.
Ну, думаю, начинаются трудности.
— Паэдете на «Уралэ». Вас троэ, плус май рэбата.
— Да мне, Надир, хоть на «Урале», хоть на танке.
— Я нэ аб этом. Маи рэбата вам гилаза заважут.
— Что, все так серьезно?
— А кагда тибе ФСБ будэт яйса атрыват, ти скажешь — гилаза завазаны былы, дарогу нэ видэл.
— Ну, я сюда-то с глазами ехал.
— А кагда тибэ ФСБ пирэс-канфирэнсию дэлат будэт, им дарога суда нэинтэресна будэт. Им дуругые дарогы интэрэсны будут.
Надир, думаю, классный мужик. Находка для журналиста.
— А когда мне ФСБ пресс-конференцию делать будет? Когда из Ботлиха в Махачкалу вернусь?
Это я его колю насчет моей вчерашней догадки, что мы ему еще где-то нужны будем.
— Нээ, тагда нэ успэют. Кагда патом вэрнешса.
Так, это уже хорошо. Речь идет о том, что мы и из мест «паинтэрэснэй» вернемся. Это, вообще, здоровый признак, когда глаза завязывают.
— А зачем тогда сейчас глаза завязывать?
Обаятельная улыбка:
— Чтоб ви прывыклы.
Хорошая шутка. Ладно, хрен с ним. Разбираться не буду. Главное понятно — во-первых, мы ему нужны где-то «там-потом»; во-вторых, мы теперь будем лишены горных пейзажей, потому что он прогнозирует мою встречу с ФСБ. Интересно, в качестве кого — свидетеля или обвиняемого? Это пока не важно, главное, это значит, что мы должны вернуться.
— Надир, у меня тут водитель из Махачкалы, ему с нами делать больше нечего, ему бы уехать.
— Пусть эдет.
— А эти там, на блокпосту, и вообще как-то…
— Ево праводят. За Хасавюрт.
С Валэрой попрощались трогательно. Я дал ему шестьсот, все обнялись, и он уехал. Впереди него шла серая «десятка». В ней — два парня. Не знаю, что у них лежало на заднем сиденье, но в руках оружия точно не было. Я решил, что это хороший знак. Или мне так хотелось думать?
Отправились почти сразу после прощания с Валэрой. Надо отдать должное Надиру и его ребятам. Никаких раскачек, ожиданий и прочих проявлений восточной неги не было.
«Урал» — транспортный бог войны — медленно выполз на плато из чрева ущелья. В брезентовую пасть его кузова начали загружать длинные темно-зеленые деревянные ящики. Черная маркировка — российская. Или советская? Я не очень в этом разбираюсь, но обманывать себя не стал. Как минимум одна статья Уголовного кодекса у нас уже есть — пособничество незаконным вооруженным формированиям. Соучастие в доставке боеприпасов. Потом к боеприпасам добавились наши навороченные кофры. Вот и первая тема для «пирэс-канфирэнсии» в ФСБ.
Потом в кузов полезли мы сами и шестеро камуфлированных ребят. Не скажу, что это были «вооруженные до зубов бандиты», как любят выражаться наши газетные коллеги. В смысле насчет «до зубов». На шестерых приходилось шесть «калашей» с подствольниками, два РПГ, у каждого в «разгрузках» по пять-шесть магазинов. Гранат не видел. Всего-то минут на пятнадцать хорошего боя. Еще два «калаша» были в кабине — у водителя и командира. Я так понял, что в кабину сел командир — кто же еще?
С нами в кузове — ребятки как ребятки. Худые, загорелые. Никакого показного свирепства, солнцезащитных очков, поднятых в сгибе локтя пулеметов и всяких прочих понтов, которые наблюдались у масхадовской охраны в Хасавюрте-96 (пакт Лебедя — Масхадова). Справедливости ради надо сказать, что тогда было много телекамер, а здесь только одна, да и та в виде багажа.
Нет, эти не понтовались, они просто ехали на работу. Мы были им интересны. Но так, слегка.
Вносили некоторое разнообразие в их боевые будни. Люди из Москвы, в которой они сами никогда не были и никогда не побывают (да-да, то, что всего через три года случится «Норд-Ост», тогда и в голову не приходило; Ансалту захватили — уже ЧП, а Буденновск и Кизляр казались дикой случайностью). И неприязни, проявленной вчера «горными инструкторами», тоже не было. Пожалуй, они смотрели на нас так, как смотрели советские люди 70-х на интуристов — немного с завистью, немного с восхищением, немного с подозрением, сами невольно подтягиваясь и стараясь казаться лучше.
Так вот, в кабине сидел командир. А с нами в кузове тоже был командир. Помладше. И тут я сделал интересное для себя открытие. Понял, каков в этом кузове наш статус. Статус — это, знаете ли, важный момент в таких обстоятельствах. Так вот, мы для них были не гостями, не заложниками, не клиентами и т. д. Мы были для них — второй группой. Со своими целями и задачами. Да, они, наверное, отвечали за нас. Может быть, за нашу безопасность, хотя как тут вообще можно отвечать за безопасность. Может быть, и даже наверняка, они отвечали за то, чтобы мы не узнали, чего не следует, не рыпнулись, куда не надо (Надиру не надо). Очень может быть, у них был приказ в случае чего — секирбашка. Но все-таки мы были второй группой (ох, «пирэс-канфирэнсия»).
Знаете, как я это понял? На Востоке очень большое значение имеет понятие «старший». Вы все хоть раз видели на улицах мирных городов военный грузовик с солдатами. Кто сидит у заднего бортика? Правильно, сержанты и дембеля — старшие. Потому что это — лучшие места, оттуда гражданская жизнь видна, девушки. А молодняк запихан вглубь. Так вот одно такое место занял их старший, а другое было предложено мне. Не второму по статусу среди них, а именно мне. То есть я тоже был признан старшим. Старшим в своей группе. Значит, мы — равноправный (или почти) с ними коллектив. И не важно, что в данном случае с этих мест не видно было гражданской жизни, тем более девушек. Это предложение — на уровне рефлекса.
Мой визави даже представился «Ваха».
Поделиться книгой: