Драйв

— По рукам?

— По рукам.

— Отлично. Еще стаканчик?

— Почему бы и нет.

К стихающему квартету добавился альтовый саксофон и, повиснув на хвосте, повел мелодию.

5

Выйдя от «Бенито», Гонщик очутился в преображенном мире. Как и большинство городов, Лос-Анджелес вечером жил совершенно иной жизнью. У самого горизонта теснились последние оранжевые перья облаков, постепенно рассыпаясь, тая, по мере того как солнце уступало первенство вспыхивающим городским огням, нетерпеливо спешащим ему на замену.

Трое молодцов в бейсболках на бритых затылках обступили машину Гонщика. Та никак не могла показаться им сто́ящей — всего-навсего непритязательный «форд» восьмидесятого года выпуска. Не заглянув под капот, нельзя и вообразить, что он сотворил со своим автомобилем. И все же они были здесь.

Гонщик пошел было к машине, но остановился в сторонке.

— Клевая тачка, приятель, — заметил один из пареньков, постучав по капоту.

Он покосился на приятелей. Вся троица дружно загоготала.

Вот покатуха-то.

В руке Гонщик держал связку ключей, один из которых торчал наружу, зажатый между указательным и безымянным пальцами. Шагнув вперед, он ударил паренька в горло, почувствовал, как ключ прорезает слои плоти; проследил взглядом, как тот повалился наземь и начал судорожно глотать воздух.

В зеркале заднего вида Гонщик видел двух остальных парней: они стояли разинув рты, отчаянно пытаясь решить, что же, черт возьми, им теперь предпринять? На подобное развитие событий они явно не рассчитывали.

Может, ему стоит развернуться, притормозить и объяснить им, что такова жизнь: длинная череда событий, которые вечно идут не так, как было запланировано?

К черту!.. Или до них самих дойдет, или нет. До большинства не доходит.

Дом для Гонщика был понятием относительным, но домой он сейчас и отправился. Квартиру он менял часто, каждые пару-тройку месяцев. И жил по привычке, как он жил когда-то в мансарде у супружеской четы Смит. Он жил, будто отступив немного в сторону от привычного мира, по большей части незаметно, как тень, как невидимка. Все свои вещи он мог сложить в сумку, взвалить на плечо и унести с собой — или же просто бросить. Больше всего ему нравилась возможность оставаться никем: он мог жить в городе, быть частью городского населения, но совершенно анонимно, безлико, оставаясь на дистанции от своего точно такого же безликого, анонимного окружения. Гонщик предпочитал старые многоквартирные дома в кварталах, где асфальт под припаркованными автомобилями заляпан машинным маслом; где никто не станет жаловаться на шум, если сосед слишком громко врубит музыку; где жильцы вдруг ни с того ни с сего могут собрать свое добро посреди ночи и съехать неизвестно куда. Копы не любят заглядывать в такие места.

Квартира Гонщика находилась на втором этаже. С фасада казалось, будто единственным входом служила лестница. На самом деле задняя дверь квартиры выходила на общий балкон, что тянулся вдоль здания на уровне каждого этажа; через каждые три двери располагался колодец черной лестницы. Вызывающий клаустрофобию тесный предбанник прихожей сразу за дверью переходил налево — в спальню, направо — в комнатку и за ней в кухню. Если очень постараться, в кухне можно было разместить кофеварку, кастрюльки, тарелку и пару кружек; и даже оставалось место, чтобы развернуться самому.

Что, собственно, Гонщик и сделал, поставив кипятиться кастрюлю с водой, и затем вернулся к окну, чтобы взглянуть на окна прямо напротив. Интересно, там кто-нибудь есть? Похоже, квартира жилая, но он до сих пор не видел в ней каких-либо признаков жильцов. Этажом ниже обитало шумное семейство из пяти человек; когда бы Гонщик к ним ни заглядывал — утром или вечером, — как минимум один из них сидел, уставившись в телевизор. В квартире-мастерской справа жил одинокий мужчина. Каждый вечер он возвращался домой в пять сорок с блоком из шести банок пива и бумажным пакетом с ужином. А потом сидел, уставившись в стену, и пил пиво банку за банкой, по одной каждые полчаса. На третьей банке он выуживал из пакета гамбургер и принимался его жевать. Потом допивал оставшееся пиво и, как только оно подходило к концу, отправлялся спать.

В первую неделю, когда Гонщик только вселился сюда, в соседней квартире жила какая-то женщина неопределенного возраста. По утрам после душа она садилась за кухонный стол и втирала в ноги лосьон. По вечерам, опять же практически голая, сидела и часами болтала по мобильному телефону. Однажды Гонщик видел, как она со всего размаху швырнула телефон в противоположный угол комнаты. Потом женщина подошла к окну: груди ее прижались к стеклу, в глазах дрожали слезы — или ему почудилось? С того вечера Гонщик ее не видел.

Вернувшись на кухню, он залил кипятком молотый кофе в фильтр-конусе. Стук в дверь?

Но ведь такого не бывает. Люди, живущие в «Пальмовом квартале», редко общаются между собой и с полным правом не ждут незваных гостей.

— Аппетитный запах, — заметила она, когда Гонщик открыл дверь.

Ей было около тридцати. Складывалось впечатление, что над ее джинсами поработал сумасшедший — то тут, то там наружу выглядывали разлохмаченные пучки светлых ниток. Черная футболка с давно истершейся надписью, светлые волосы, темнеющие у корней.

— Я только что перебралась сюда — в квартиру чуть дальше по коридору.

Она протянула длинную узкую кисть, удивительно похожую на стопу. Гонщик пожал руку.

— Труди.

Гонщик не стал интересоваться, что такая цыпочка здесь делает. Его скорее озадачил ее акцент. Алабама?

— Услышала радио и поняла, что ты дома. Собралась было испечь маисового хлеба и вдруг обнаружила, что у меня нет ни одного яйца. А у тебя, случайно…

— Нет. Но через полквартала, если идти в сторону центра, есть корейская бакалея.

— Спасибо… А можно мне войти?

Гонщик посторонился.

— Я обычно знакомлюсь с соседями.

— Тут это как-то не принято.

— Мне не впервой попадать впросак. Вечно я делаю неправильный выбор. У меня на этот счет талант!

— Выпьешь чего-нибудь? По-моему, у меня есть баночка-другая пива в холодильнике… или, может, ты называешь его ледником?

— С чего бы это мне называть холодильник ледником?

— Я подумал…

— Вообще-то, я с удовольствием выпила бы кофе.

Гонщик вышел на кухню, налил две кружки и вернулся.

— Странное местечко.

— Ты о Лос-Анджелесе?

— Нет, я имею в виду этот дом.

— Это точно.

— Стоит мне войти, парень снизу вечно высовывается из двери. А в соседней квартире круглые сутки работает телевизор. Испанский канал. Сальса, мыльные оперы, в которых половину героев убивают, а другая половина закатывает истерики, и жуткие юмористические передачи с толстяками в розовых пиджаках.

— Ну вот видишь, ты вполне вписываешься.

Она рассмеялась.

Они сидели, попивая кофе и болтая о всяких пустяках. Гонщик так и не научился разговаривать ни о чем — просто не мог понять, какой в этом смысл? Да и чуткостью его природа обделила. Он рассказал о своем детстве, о родителях и вдруг почувствовал глубокую затаенную боль, которая пряталась в его случайной собеседнице.

— Спасибо за кофе, — спустя какое-то время поблагодарила соседка. — И еще за то, что поговорил со мной. Только я быстро устаю.

— Надо повышать сопротивляемость организма, восстанавливать запас жизненных сил.

Гонщик проводил ее до двери. Снова он пожал протянутую ему длинную узкую ладонь.

— Я живу в квартире два-гэ. Работаю по ночам, так что весь день я дома. Заходи как-нибудь.

Не дождавшись ответа, женщина повернулась и зашагала прочь по коридору. В этих джинсах бедра у нее были просто загляденье. Она уходила, унося с собой свою боль и свою тоску, туда, где они коротали с ней дни и ночи, — в ее квартирку.

6

На втором «деле» все, что могло пойти не так, пошло не так. Ребята строили из себя профессионалов, но они не были профессионалами.

Целью была лавка старьевщика, неподалеку от аэропорта, на шоссе в Санта-Монику, между двумя домишками, напоминавшими допотопные перфокарты. Войдя в лавку с парадного входа, никто бы не обнаружил там ничего примечательного: аккордеоны, мотоциклы, музыкальные центры, бижутерия и утиль. Стоящие вещи попадали сюда с черного хода, а деньги на эти приобретения хранились в сейфе, до того древнем, что в нем вполне мог хранить свои дантистские причиндалы сам Док Холлидей.{13}

Им не нужны были аккордеоны и бижутерия. То ли дело деньги в том сейфе!

Гонщик, сидя за рулем «форда-гэлакси», наблюдал, как вдоль аллеи к лавочке направились трое парней. Двое сильно смахивали на братьев. Через несколько минут изнутри послышались выстрелы, похожие на щелчки кнута. Раз. Два. Три. Потом звук взрыва; где-то в окнах выбило стекла. Ощутив, как машина просела под тяжестью пассажиров, Гонщик, не оборачиваясь, рванул с места. Через несколько кварталов от лавки ему на хвост сели полицейские — сначала две машины, потом три. Но где копам угнаться за его тачкой или предугадать выбранный им маршрут! Вскоре он оторвался от преследователей. Когда все успокоилось, Гонщик обнаружил, что везет всего двоих парней.

— Он выскочил на нас с дробовиком, представляешь?

Они бросили одного из двоих братьев убитым — или умирающим — на полу в этой гребаной лавке. И гребаные деньги тоже там бросили!

7

Он на эти деньги не особо рассчитывал. Он вообще не должен был принимать участие в той заварушке. Ему следовало, черт побери, вернуться на работу и заняться выписыванием двойных восьмерок и разворотов. Наверняка у Джимми, его агента, накопилась куча предложений. Не говоря уже о том, что его ждали на съемочной площадке. Эпизоды выглядели не слишком осмысленно — впрочем, как и обычно; да и сценария ему никогда не показывали. Он работал как сессионный музыкант, знающий только свою партию. Он подозревал, что и зритель, если, конечно, однажды задумается, тоже поймет, что мается дурью, тратя время на эту чушь. Но порой в кадре бывал блеск! От Гонщика требовалось «выйти на сцену», отыграть дубль, выполнить свой трюк — «показать товар лицом», как говаривал Джимми. С чем Гонщик справлялся. И справлялся превосходно.

Главную роль в фильме играл итальянский актер, с бородавками и морщинистым лбом. Гонщик редко ходил в кино, а потому никак не мог запомнить, как его звали; прежде им уже приходилось работать вместе. Итальянец всегда приезжал со своей кофеваркой и целыми днями вливал в себя эспрессо чашку за чашкой, словно у него было плохо с сердцем и он пил сердечные капли. Иногда на площадке появлялась его мать, окруженная свитой, точно сама королева.

Вот чем ему следовало сейчас заниматься.

А он?..

Налет был запланирован на девять утра. Казалось, прошла уже целая вечность. Участников четверо. Кок, тот парень, что их свел, — за главного. Дейв Силач — откуда-то с юга, из Хьюстона. Он вроде бы служил десантником в Персидском заливе. И девушка — Бланш. Ну и плюс сам Гонщик — в качестве водителя, разумеется. Из Лос-Анджелеса выдвинулись в полночь. План был довольно незамысловат: Бланш будет отвлекать внимание на себя, пока не появятся Кок и Силач.

За три дня до того Гонщик отправился выбирать тачку. Он всегда работал на «чистых» тачках. Работать на автомобиле, числящемся в угоне, — главная ошибка большинства как любителей, так и профессионалов. Гонщик покупал тачки в небольших автосалонах. Искал что-нибудь неброское, на чем легко затеряться на улицах. Но одновременно такая малышка должна при необходимости встать на дыбы и показать норов. Предпочтение самого Гонщика сводилось к старым «бьюикам» серого или коричневого оттенка, из середины линейки, однако он не зацикливался на одном и том же. На этот раз его внимание привлек десятилетний «додж». Такому ничего не сделается, даже если врезаться на нем в танк, и снаряд его не возьмет. Когда мотор прокашлялся и заурчал, Гонщику показалось, что сейчас тот тихонько запоет.

— Можете поставить заднее сиденье? — спросил он у продавца на пробной поездке.

Эту машину не требовалось подгонять — только дай ей волю и слегка направляй. Главное — прислушиваться. Первое, что сделал Гонщик, — выключил радио. Раз или два попросил продавца помолчать. На его взгляд, люфт в трансмиссии был великоват, придется подрегулировать сцепление. Еще машину слегка вело вправо при торможении. В остальном автомобиль оказался абсолютно безупречным.

Вернувшись в салон, он залез под кузов — убедиться, что несущая рама, оси и тяги в порядке. Потом напомнил о заднем сиденье.

— Сейчас установим.

Гонщик расплатился наличными и пригнал машину в одну из мастерских, которыми всегда пользовался. Там над ней поработают — поставят новые покрышки, сменят масло, подтянут ремни, отрегулируют движок и отгонят «в тенек на денек», до той поры, пока не придет время отправиться на дело.

На завтра Гонщику нужно было явиться на съемки к шести утра, что на голливудском языке означало «где-то в районе восьми». Второй помощник режиссера настаивал на первом дубле («Чего он артачится? За что ему деньги платят?»), но Гонщик хотел сделать пробный прогон. Ему дали «шевроле» пятьдесят восьмого года, цвета морской волны. На вид машина была — картинка, но ездила как колымага. В первый раз Гонщик заехал на полметра за последнюю метку.

— Вполне терпимо, — заметил второй помощник режиссера.

— Не для меня, — отозвался Гонщик.

— Вся сцена занимает две минуты в двухчасовом фильме? И так сойдет!

— Тогда наймите другого, — сказал ему Гонщик. — Полистайте телефонный справочник, отыщите водителя и снимайте с ним кино.

Зато вторая попытка прошла как по маслу. Гонщик не спеша набрал скорость, оттолкнулся от пандуса, поставил машину на два колеса и, проведя ее вдоль проулка, снова опустился на четыре, выполнив разворот и оказавшись лицом к тому месту, откуда приехал. При монтаже пандус вырежут, а проулок будет выглядеть намного длиннее, чем на самом деле.

Съемочная группа зааплодировала.

На сегодня у Гонщика была запланирована еще одна сцена — прогон навстречу движению по магистрали. К тому моменту как бригада закончила наладку — это всегда было самой сложной частью съемок, — времени было почти два часа. Водителю удалось выполнить трюк с первой попытки. Двадцать три минуты третьего — и он свободен всю оставшуюся часть дня.

На Пико Гонщик зашел в мексиканский кинотеатр (сдвоенный сеанс), неспешно выпил пару кружек пива в ближайшем баре, вежливо побеседовав с соседом по стойке, затем поужинал в сальвадорском ресторанчике, который располагался на той же улочке, что и его квартира. Заказал рис с креветками, тортилью с отменной бобовой подливой и салат из огурцов, редиса и помидоров.

Так он убил большую часть вечера — достигнув цели, к которой обычно стремился, когда не был занят делами. Но даже приняв ванну и выпив стаканчик виски, так и не смог заснуть.

Гонщик точно знал: было что-то, на что ему следовало обратить внимание, а он этого не сделал. Упустил.

Судьба вечно отправляет нам послания, а потом усаживается рядом и смеется над нами, глядя, как мы бьемся в бесплодной попытке их расшифровать.

Вот он и сидит в три утра, глядя в окно и думая о том, что бригада рабочих, вытаскивающих груз со склада и распихивающих его по разномастным грузовикам, вряд ли действует на законных основаниях. Нигде вокруг больше не заметно деятельности: нет ни руководящего погрузкой босса, ни освещения. А рабочие двигаются в весьма энергичном, совершенно не профсоюзном темпе.

Гонщик думает: не вызвать ли ему полицию? Не посмотреть ли, чем все закончится? Не последить ли за увлекательным развитием событий? Нет, не стоит.

Около пяти утра он надел джинсы, натянул старую рубашку и отправился завтракать в греческую закусочную.

Порой дела идут не так, как надо, — и процесс этот начинается коварно и хитро, сразу даже не заметишь. А иногда все проистекает шумно, с фейерверком.

Сейчас было нечто среднее.

Сидя в «додже» и притворяясь, будто читает газету, он наблюдал за тем, как вошли остальные. Снаружи выстроилась небольшая очередь — человек пять или шесть. Гонщик хорошо видел все происходящее сквозь жалюзи на витрине. Бланш забалтывает охранника, что стоит прямо за дверью, откидывает волосы со лба. Остальные двое осматриваются по сторонам, готовые мгновенно выхватить стволы. Все улыбаются — пока.

Гонщик продолжал наблюдать.

На низкой кирпичной ограде напротив магазина, подтянув колени кверху, словно кузнечик, и силясь отдышаться, сидит какой-то старик.

Двое ребятишек — лет по двенадцать — катаются на роликовых досках по тротуару напротив.

Вереницы обычных мужчин и женщин с уже усталым видом спешат на работу, вцепившись в свои портфели и сумочки.

Привлекательная, хорошо одетая женщина лет сорока выгуливает собаку — боксера; по обе стороны псовой пасти свисают липкие слюни.

Чуть дальше мускулистый латиноамериканец сгружает ящики с овощами с припаркованного во втором ряду пикапа и вносит их в восточный ресторанчик.

В узком переулке через три магазина отсюда стоит «шевроле».

Гонщик мгновенно напрягся. Ощущение было такое, что он смотрится в зеркало: машина, внутри водила; глаза бегают из стороны в сторону, вверх-вниз. Совершенно не вписывается в обстановку. И ни единой причины, по которой эта машина должна стоять там, где сейчас стоит.

Тут его внимание привлекло резкое движение внутри магазина: все произошло стремительно — мозаика соберется в сознании позднее. Он заметил, как Силач повернулся к Бланш; судя по движению губ, сказал ей что-то. Потом Гонщик увидел, как Силач падает, в то время как Бланш выхватывает пистолет и стреляет, прежде чем упасть на пол самой. Кок, тот, кто все спланировал, целится в нее чуть не в упор.