«…Поговорить с Вами долго и длинно и даже посплетничать…»: Переписка Г.В. Адамовича с Р.Н. Гринбергом (1953-1967)

14.5.54.

Дорогой Георгий Викторович,

Напишите мне в отель Кингслей в Лондон Ваш № телефона. По приезде хочу Вас вызвать и сговориться о свидании. 21-го мы, вероятно, будем заняты (я по делу), а в субботу или в воскресенье мы для Вас.

До скорого свидания.

Ваш

30. Р.Н. Гринберг — Г.В. Адамовичу

9 янв<аря> 1959 г.

Дорогой Георгий Викторович,

Мне бы ужасно сейчас хотелось поговорить с Вами долго и длинно и даже посплетничать, но у меня к Вам спешное дело и потому, минуя все, сразу скажу, в чем дело:

Я начал собирать альманах в честь Б. Пастернака, который должен будет выйти во второй половине года[121]. Возможно, что мы сможем приурочить выход к его 70-летию, исполняющемуся в буд<ущем> году. Это не так важно. Сборник этот предполагается из трех неравных частей: немного стихов, недлинная худ<ожественная> проза (если найдется) и много, много статей на гуманитарные темы. Все это обыкновенно. Размеры статей, размер всего издания примерно те же, что встречаются у русских толстых журналов. Сборник, значит, не о Пастернаке, но для него, как дань, как признания отсюда от эмигрантских писателей, которые очутились за рубежом в разные годы, отчасти за то самое, что этот человек хотел отстоять в труднейших условиях и т. д. Если нужно объяснять[122]… не правда ли? И участвовать будут люди, так именно думающие, чувствующие, и я Вас, надеюсь, не ошибочно причислил в это число и потому зачислил в сотрудники.

Материал Ваш мне нужен будет к 1 июню, но ответ на это мое письмо — теперь же, до моего отъезда за границу в первых числах февраля.

Мне не нужно говорить Вам, о чем Вам писать — сами скажите, что собираетесь предложить. Но мне кажется, что поскольку речь идет о некотором роде подарка Пастернаку, то и нужно ему рассказать о том, что больше всего его интересует. По-моему, это — поэзия, а она Ваша страна.

Ваш

<приписка от руки:>

G. Adamovitch

3, Scarsdale Road

Victoria Park

Manchester, UK

31. Г.В. Адамович — Р.Н. Гринбергу

3, Scarsdale Road

Victoria Park

c/o Mr. White

Manchester, 17/I-59

Дорогой Роман Николаевич.

Я был очень рад получить от Вас письмо, но вызвало оно во мне чувства двойственные. Могу перефразировать «Онегина»:

Живаго долго я терпел, Но Пастернак мне надоел[123].

Не сам Пастернак, конечно, и не его роман. А тот шум, нет — та шумиха, которая вокруг него поднялась, особенно (судя по «Н<овому> р<усскому> слову»[124]) в русском Нью-Йорке. Вроде как на похоронах Толстого: «Вы будете говорить?» — «Да, я тоже буду говорить». — «Ив<ан> Иванович непременно хотел высказаться» и т. д.[125]

Ну, оставим это, с est la comedie humaine[126]. Но я думаю, что если положение Пастернака в России трудное и даже опасное, то эмиграция должна была бы это принять в расчет.

Альманах в честь Пастернака — идея хорошая, но чем больше будет в нем о самом П<астернаке>, о его поэзии, о его романе и чем меньше о том безобразии, которое произошло в связи с «Д<октором> Ж<иваго>» в Москве, тем будет лучше. Даже и не в связи с опасностью для П<астернака>, а вообще. Мы все знаем, что такое Москва, до чего она докатилась в направлении рабства и низости, — ну, и точка. Ораторствовать об этом, выставляя свое собственное благородство, — не стоит.

Я это пишу и думаю: м. б., Вы со мной согласны? М. б., таков Ваш альманах и будет? Тогда все в порядке, а я ломлюсь в открытую дверь. Надеюсь, что это именно так.

Спасибо за приглашение в Ваш альманах. Я не очень люблю стихи П<астернака>, хотя «признаю» его, конечно, вполне. Не в таком я восторге и от романа[127], хотя прочел его еще не весь. О чем, по-Вашему, написать? Взгляд и нечто о поэзии вообще или именно о Пастернаке? Мне, кстати, кажется, что поэтически он сдал и ослабел. Стихи в «Д<окторе> Ж<иваго>» — жиже, слабее его прежних, хотя какое-то «просветление» в них действительно есть.

Как Вы живете? Не собираетесь ли в Европу? Крепко жму Вашу руку и прошу передать сердечный привет Софье Михайловне.

Ваш Г. Адамович

32. Р.Н. Гринберг — Г.В. Адамовичу

20.1.59

Дорогой Георгий Викторович,

Получил Ваше милое письмо, — спасибо!

На самом деле шумиху в связи с Живаго подняли такую, что бывали дни, когда устраивались по три-четыре собрания в один и тот же час, и все хотели «выступить», и все хотели поскорее усыновить доктора. И даже случился один (а может, не один) комический случай, когда рецензент местной газеты, честный и аккуратный человек вообще, забыл в своем отчете на следующий день упомянуть одного выступившего участника и еще через день появилась извинительная заметка бедного рецензента по настоянию участвовавшего оратора, что его, мол, забыли. Вы весьма кстати вспомнили похороны Толстого, о которых так зло и смешно писал на своих «листьях» Розанов, отмечая, что на свете Божьем гораздо больше Добчинских и Бобчинских, чем мы подразумеваем[128].

Это так, и отчасти, поэтому «ВОЗДУШ<ные> ПУТИ» выйдут только очень поздно в этом году, когда, будем надеяться, эта истерика пройдет.

Между прочим, случались и анти-пастернаковские истерики с не меньшей силой, как, например, с Набоковым[129], о чем сейчас нет времени рассказывать.

Но о чем писать? — Вы спрашиваете.

Времени много, и Вы найдете что сказать.

Но вот я подумал о том, насколько плодотворнее в разговоре с тамошними читателями, в России (Вы, когда-то, называли это диалогом), касаться несколько более специальных, даже, можно сказать, почти профессиональных тем. Я сейчас объяснюсь. Кто-то заметил недавно, что когда советские инженеры встречаются с своими иностранными коллегами или советские кинематографические деятели с подобными им холливудскими или парижскими артистами экрана и т. д., то, обычно, получается толковый разговор, в отличие от общих рассуждений — вот мы, вот вы — которые уже никого не могут задеть, столько было «заклинаний» и хвастовства за эти бесконечные 40 лет. Наш сборник — и в этом Вы со мной согласились — не о Пастерн<аке>, а для него и для тех (воображаемых, но сущих), кто там около него, для советс<ких> писателей и поэтов, которые, как мы теперь знаем, читают решительно все, что здесь печатается. (И далее один из них не нашел ничего интереснее, чем процитировал целую фразу Аронсона, к большому его конфузу, чем, понятно, услужил нам, того не ведая.) Поэтому нужно иметь в виду, что им страшно интересно узнать от нас то, что у них не признавалось за литературу. Ваши сомнения, Ваш опыт, Ваши оценки новых и старых книг, все, все им интересно, а главное, они любят услышать в другом тоне и ключе, чем это делается у них. Знаю об этом из писем сестры[130]. Их особенно волнует, когда им растолковывают человеческую сторону авторов и забывается утилитарная, прогрессивная, общественно-нравственная, набившую оскомину грамота. Вы это сами знаете.

Мы улетаем с Соней 3 фев<раля> в Израиль на две недели, на обратном пути остановимся в Греции и Риме. О Париже и Англии еще не думали, потому что там мало солнца. Если дорога наша изменится — напишу. Но у Вас еще есть время написать мне сюда, если есть охота. Ваш адрес будет при мне.

Ваш

33. Г.В. Адамович — Р.Н. Гринбергу

Manchester, 5/III-59

Дорогой Роман Николаевич

Я надеюсь быть в Париже с 20 марта до 1 апреля (потом, вероятно, уеду дней на десять на юг). Дайте мне знать о своем приезде — 7, rue Fr6deric Bastiat, Paris 8.

Буду очень рад видеть Софью Михайловну и Вас.

Шлю сердечный привет.

Ваш Г. Адамович

34. Г.В. Адамович — Р.Н. Гринбергу

7, rue Fred<eric> Bastiat Paris 8

<25 марта 1959 г.?>[131]

Дорогой Роман Николаевич

Пишу, чтобы подтвердить, что saufimprevu[132] буду у Вас завтра, в субботу в Hotel Continental, в 7 1/2 часов или немного позже.

Ваш Г. Адамович

35. Р.Н. Гринберг — Г.В. Адамовичу

1 июня 59 г.

Дорогой Георгий Викторович,

Собственно, мне нужно было б Вам телеграфировать, а не писать, и спросить, ГДЕ ВАША СТАТЬЯ?

Я говорю об альманахе «Воздуш<ные> пути». Вы помните? И разве мы не условились в конце марта, что к ПЕРВОМУ ИЮНЮ статья будет в моих руках?

Напишите мне, как дело обстоит.

Конечно, я несколько неловко себя чувствую, что статьи нет и что веду себя я немного слишком строго в смысле срока, но нужно мне знать, и что и как.

Жду Ваших известий, дорогой Георгий Викторович, и мне жаль, что нет меня сейчас в Париже с Вами, куда я пишу на ощупь, не будучи вполне уверенный, что Вы покинули Ваш Манчестер.

Ваш

36. Г.В. Адамович — Р.Н. Гринбергу

7, rue Frederic Bastiat

Paris 8, 6/VI-59

Дорогой Роман Николаевич.

Приехал сегодня в Париж и нашел Ваше письмо. Очевидно, произошло недоразумение.

Я помню, что мы с Вами говорили об июне как о времени для представления рукописей. Но не помню, чтобы Вы назначили именно 1 июня. Помимо того, я в отношении сроков принадлежу к «парижской школе» и давно привык, что если, например, вечер назначается на «ровно в 8 ч<асов>», то это значит, что начнется он в 9 1\2 ч<асов>, а если рукописи должны быть готовы в июне, то можно прислать их и в сентябре.

Сейчас я очень занят делами, совершенно «неотложными». Я мог бы прислать Вам статью между 1 и 5 июля, не раньше. Но это срок твердый, окончательный: задержки не будет. Если же это слишком поздно и ждать Вы не можете, то, к сожалению, я принужден отказаться от участия в Вашем сборнике. Пишу «к сожалению» — потому, что действительно хотел бы в нем участвовать: несмотря на некоторые расхождения в суждениях, мне всегда казалось, что между нами есть некоторые affinities[133].