Собрание сочинений. Том 2. Голуби преисподней

Продолжая молчать, Зелата завела коня в ближайшую пещеру, где его ждали куча травы и бьющий в углу источник.

Короля она усадила в доме на грубой лавке, покрытой невыделанными шкурами, сама же села за низкий столик перед очагом, раздула огонь, бросила несколько поленьев и приготовила небогатое угощение. Огромный волк дремал рядом с ней, вытянув морду к огню; волку что-то снилось, потому что уши его время от времени вздрагивали.

— Не страшно ли тебе гостить у ведьмы? — прервала она наконец молчание.

Нетерпеливое движение покрытых серой кольчугой плеч было ей ответом. Она подала ему деревянную миску, доверху наполненную сушеными овощами, сыром и ячменным хлебом, и большой жбан крепкого горского пива.

— Печальная тишина горных вершин мне милей, чем шум городов, — говорила она. — Дети лесов добрее детей человеческих, — она хлопнула по загривку спящего волка. — Дети мои находились сегодня далеко от меня, поэтому и понадобился твой меч. Но они все же пришли на зов.

— Чего хотели от тебя эти немедийские ублюдки? — спросил Конан.

— Мародеры расползлись по всей стране, от границ до самой Тарантии, — ответила она. — Эти глупцы в долине, желая отвлечь их внимание от своих домов, сказали, что у меня спрятано золото. Вот чего им было нужно. Однако здесь тебя не найдут ни мародеры, ни те, кто тебя преследует, ни вороны.

Он кивнул, жадно поглощая пищу.

— Я направляюсь в Тарантию.

— И сунешь голову прямо в пасть дракона. Ищи убежище за границей. Твое королевство лишилось сердца.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Проигранная битва не означает поражения в войне, и королевства не теряют после одной неудачи.

— И ты поедешь в Тарантию?

— Да. Просперо отстоит ее от Амальрика.

— Ты уверен?

— Ад и дьяволы, женщина! — в гневе вскричал он. — А как же?

Она покачала головой.

— Думаю, ты не прав. Посмотрим. Нелегко приподнять завесу, но я сделаю это для тебя, чтобы ты мог полюбоваться на свою столицу.

Конан не заметил, что она бросила в огонь, но большой волк завыл во сне, а хижина стала наполняться зеленым дымом. И король увидел, как стены и потолок стали удаляться, уменьшаться и наконец исчезли, слившись с бесконечностью; его окутывал сплошной дым. В нем появлялись и пропадали какие-то образы, пока вдруг не возникла четкая картина.

Он смотрел на дома и улицы Тарантии, заполненные шумными толпами и одновременно видел знамена Немедии, неумолимо двигавшиеся на запад сквозь огонь и дым опустошаемой страны. На главной площади Тарантии кипела возбужденная толпа, раздавались крики, что король погиб, что бароны, воспользовавшись этим, снова раздробят страну, что власть короля, даже такого, как Валерий, лучше, чем безвластие. Просперо, пытаясь успокоить людей, говорил, что следует подчиниться графу Троцеро, идти на городские стены и помогать рыцарям. Они набросились на него и кричали, что сам он — наемник Троцеро и враг еще худший, чем Амальрик; в рыцаря полетели оскорбления и камни.

Видение затуманилось, как бы показывая, что прошло какое-то время, и Конан увидел, как Просперо и его рыцари покидают город и направляются на юг. Тарантия пришла в смятение.

— Глупцы! — прорычал Конан сквозь зубы. — Глупцы! Почему они не послушали Просперо? Зелата, если ты надо мной вздумала шутки шутить…

— Все это в прошлом, — не обратив внимания на его слова, сказала Зелата. — Ты увидел вечер, когда Просперо покинул Тарантию, а войска Амальрика шли по пятам за ним. С городских стен были видны дымы пожаров там, где прошли захватчики. После захода солнца немедийцы вошли в столицу, не встретив никакого сопротивления. Гляди! Это королевский дворец…

И Конан вдруг увидел большой тронный зал. Валерий в горностаевой мантии стоял на возвышении, Амальрик же, все еще в покрытых кровью и пылью доспехах, возлагал на его златокудрую голову массивный обруч — корону Аквилонии. Собравшиеся издали радостный крик; шеренги закованных в сталь немедийских солдат понуро глядели на торжество, а те высокородные дворяне, что были в немилости при дворе Конана, гордо проносили по залу герб Валерия.

— Во имя Крома! — прорычал Конан, вскакивая и сжимая тяжелые молоты своих кулаков. Лицо его налилось кровью. — Немедиец венчает этого предателя короной Аквилонии… в тронном зале Тарантии!

Словно бы испугавшись конановых проклятий, дым начал рассеиваться, покуда король не увидел в полумраке блестящие глаза Зелаты.

— Ты сам видел — жители столицы пустили по ветру свободу, которую ты завоевал для них мечом и потом, сами себя отдали в лапы мясников. Можешь ли ты рассчитывать на них, думая вернуть королевство?

— Они думали, что я убит, — сказал Конан, понемногу обретая равновесие. — А наследника у меня нет. Ну, хорошо, немедийцы захватили Тарантию. Ведь остались провинции, бароны и крестьянский люд. Пустую славу добыл Валерий…

— Ты упорен, как и надлежит воину. Я не могу показать тебе будущего, даже не все в прошлом мне подвластно. Хотя… Я ничего тебе не показывала. Я только подвела тебя к окну, завесу над которым приподняли неведомые силы. Хотел бы ты заглянуть в минувшее, чтобы постигнуть источник нынешних событий?

— Хочу! — И Конан сел на место.

И снова заклубился зеленый дым. И снова появились перед ним картины, на этот раз не связанные между собой. Он увидел гигантские каменные стены, скрытые во мраке постаменты с изображениями отвратительных божеств. Во мраке двигались люди — темнокожие, жилистые, в алых набедренных повязках из шелка. Они шли по огромному черному коридору и несли саркофаг из зеленой яшмы. Картина переменилась прежде, чем Конан понял, в чем дело. Теперь появилась пещера — мрачная, темная, полная неясной угрозы. На алтаре из черного камня лежала золотая шкатулка, сделанная в виде раковины. Несколько человек из прежнего видения прокрались в пещеру и схватили золотую шкатулку. Потом вокруг них поднялся вихрь теней, и Конан не смог рассмотреть, что случилось. Сквозь клубящийся мрак он разглядел только что-то, похожее на огненный шар. Потом дым стал всего лишь обыкновенным дымом от поленьев тамариска.

— Что бы это могло значить? — растерянно спросил Конан. — То, что я видел в Тарантии, — понятно. Но эти грабители гробниц из Заморы, которые крадутся сквозь подземелья храма Сета в Стигии? А эта пещера? Я никогда не слышал о ней, не видел во время своих странствий. Если ты уж сумела мне показать обрывки этих видений, может быть, покажешь и целое?

Зелата молча подбросила полено.

— Эти явления подчиняются неизменным законам, — сказала она наконец, — объяснить которых я не могу, потому что и сама до конца не понимаю, хотя если и провела здесь, в горах, долгие годы в поисках тайного знания. Ты не найдешь во мне спасения, хотя если бы я могла, сделала бы для тебя все. Но наступает минута, когда человек сам должен найти дорогу к своему спасению. Но, возможно, мудрость осенит меня во сне и на рассвете я смогу дать тебе ключ к тайне.

— Какой тайне? — спросил он.

— Той, которая стоила тебе державы, — ответила она. А потом бросила возле очага овечью шкуру: — Спи!

Он молча растянулся на шкуре и погрузился в глубокий, но беспокойный сон, в котором маячили немые призраки и подкрадывались чудовищные бесформенные тени. Потом он увидел на фоне пурпурного закатного горизонта высокие стены и башни некоего огромного города, неизвестного на той земле, которая была его миром. Великанские пилоны и пурпурные шпили возносились к звездам, а над ними, подобно миражу, склонилось бородатое лицо Ксальтотуна.

Конан проснулся от утреннего холодка и увидел Зелату, согнувшуюся у очага. Странно, ночью он не проснулся ни разу, хотя шум, производимый входящим или выходящим волком, должен был встревожить его. Теперь зверь снова сидел у огня, но его шерсть была мокрой от росы и не только от росы. В густом мехе блестели капельки крови, на плече была рана.

Не обернувшись, Зелата кивнула головой, словно читая мысли своего царственного гостя:

— За добычей ходил он в предутренний час, и кровавой была добыча. Тот, кто охотился на короля — человек или зверь, больше никогда не выйдет на охоту.

Протянув руку за пищей, которую подала ему Зелата, Конан с уважением поглядел на огромного зверя.

— Я этого не забуду, когда снова взойду на трон, — коротко сказал он. — Ты дала мне приют… Клянусь Кромом, я уже не помню, когда ложился спать, доверившись мужчине или женщине, как нынешней ночью. А что с той загадкой, которую ты собиралась разъяснить мне поутру?

Наступила долгая тишина, которую нарушал лишь треск тамарисковых поленьев в очаге.

— Отыщи сердце своего королевства, — сказала наконец Зелата. — В нем твое поражение или победа. Сражаться тебе придется не только против смертных, но, пока ты не найдешь сердца своего королевства, ты не сможешь вернуться на трон.

— Ты имеешь в виду Тарантию?

Она покачала головой.

— Это решение, которое моими устами произносят боги. И они замкнут эти уста, если я скажу слишком много. Ты должен найти сердце своего королевства. Больше я сказать не могу. Боги распоряжаются моей речью.

Утро еще горело на вершине, когда Конан двинулся на запад. Он еще раз оглянулся на бесстрастную, как всегда, Зелату, стоящую в дверях своей хижины рядом с волком.

Купол неба был серым, а воющий ветер холодил, напоминая о зиме. Бурые листья облетали с голых ветвей и падали на закованные в сталь плечи Конана.

Весь день он ехал через горы, избегая дорог и деревень. К вечеру начал спуск и увидел раскинувшиеся перед собой равнины Аквилонии.

Изгороди и села начинались у самого подножия гор, поскольку в последние полсотни лет сама Аквилония ходила походами на восток. А теперь только пепел и развалины остались там, где вчера были дома и усадьбы.

Конан двинулся дальше сквозь наступающий мрак. Тьма хранила его неузнанным и от врага, и от друга. Устремившись на запад, немедийцы припомнили прежние поражения. Валерий даже не пытался удержать союзников, поскольку не рассчитывал на любовь простого народа. Гигантская полоса выжженной земли начиналась у подножья гор и тянулась на запад, в глубь страны. Конан сыпал проклятьями, проезжая сквозь сгоревшие хлеба, мимо остовов сожженных домов. Как привидение из далекого прошлого, он ехал через опустевшую и разграбленную страну.

Быстрота, с которой немедийская армия продвигалась вперед, говорила о слабом сопротивлении. Если бы Конан предводительствовал аквилонцами, враг добывал бы каждую пядь земли ценой крови. Горькая дума охватила его. Он не был законным наследником династии, одинокий искатель приключений. Даже та ничтожная частица королевской крови, которой кичился Валерий, имела для людей большее значение, чем память о Конане, о свободе и могуществе, которые он принес государству.

За горами его след не могли уже взять никакие враги. Он высматривал бродяжничающих либо идущих в тыл немедийских солдат, но не встретил ни одного. Мародеры обходили его стороной, поглядев на доспехи. Западная часть гор была богата лесами и реками, было где укрыться. Он ехал по опустошенной стране, останавливаясь лишь для того, чтобы дать отдых коню и перехватить что-нибудь из скромных запасов, что дала на дорогу Зелата, и на рассвете, лежа на берегу реки под защитой густых ив и дубов, увидел вдали, за мелкими холмами и пятнами щедрых садов, золотые башни Тарантии.

Из пустыни он въехал в край, кипящий жизнью. Теперь он двигался медленно и осторожно, через леса и редкие просеки. К вечеру он добрался до имения Сервия Галанна.

8. Погасшая головня

Земли вокруг Тарантии избежали такого страшного опустошения, как восточные провинции. Правда, и здесь хватало свидетельств страшного нашествия: поваленные заборы, опустошенные поля, ограбленные амбары, но все же сталь и огонь не погуляли здесь в полную силу.

И еще одну печальную примету увидел Конан — пепел и черные камни на том месте, где недавно возвышалась усадьба одного из самых верных его сподвижников.

Король не решился открыто подъехать к расположенной в двух милях усадьбе Галанна. В темноте он проехал через рощу к домику сторожа. Соскочив с седла и привязав коня, он направился к толстой сводчатой двери, собираясь послать за Галанном слугу. Нарваться на целый отряд он не боялся, но ведь стоять постоем захватчики могли где угодно, в том числе и на подворье Галанна. Но подойдя ближе, он увидел, что двери хижины открываются, и оттуда выходит плотно сбитая фигура в шелковых чулках и богато расшитом кафтане, и бросился по дорожке вперед:

— Сервий!

Хозяин усадьбы с возгласом недоумения обернулся и стал отступать назад при виде рослой, закованной в панцирь фигуры, выросшей перед ним во мраке, взявшись при этом за висящий на поясе охотничий нож.

— Кто ты? — спросил он. — Чего тебе… О, Митра!

Он глубоко вздохнул, и румяное его лицо побледнело.

— Изыди! — крикнул он. — Зачем ты вернулся пугать меня из серых краев смерти? Пока ты жил, я был верным твоим вассалом.

— Чего ожидаю от тебя и сейчас, — ответил Конан. — Перестань трястись, человече: я из крови и плоти.

Покрытый потом Сервий приблизился и заглянул в лицо гиганту в доспехах. Убедившись, что это правда, он опустился на одно колено и снял шляпу с пером.

— Ваше величество, это чудо, превосходящее всякую веру! Не сегодня и не вчера отзвонили по тебе колокола цитадели. Сказали, что ты погиб у Валькии во время страшного обвала.

— В моих доспехах был другой, — пояснил Конан. — Но поболтаем потом. Если на твоем столе есть, скажем, окорок…

— Прости, господин! — воскликнул Сервий, вскочив с земли. — Доспехи твои покрыты дорожной пылью, а я томлю тебя без отдыха и угощенья! О, Митра! Теперь-то я вижу, что ты жив и здоров, но, клянусь, когда я увидел тебя в темноте, кровь заледенела в моих жилах. Не очень-то приятно встретить в темноте человека, в смерти которого ты доподлинно уверен.

— Прикажи слугам заняться моим конем, что привязан за тем дубом, — сказал Конан, и Сервий кивнул и повел его по дорожке. Суеверный страх его прошел, но все равно он казался взволнованным.

— Пошлю кого-нибудь из дворни, — сказал он. — Сторож сидит в своей хижине… Но в нынешнее время опасно доверять даже слугам. Лучше будет, если о твоем появлении буду знать только я.

Они подошли к особняку. Сервий, в поведении которого было что-то паническое, через боковую дверь провел Конана через узкий, слабо освещенный коридор в просторную комнату, потолок которой был обшит дубовыми балками, а стены искусно инкрустированы деревом. В большом камине пылали поленья, огромный паштет дымился в керамической тарелке на широком столе красного дерева. Сервий задвинул массивный засов и погасил свечи в серебряном канделябре, и единственным освещением комнаты осталось пламя в камине.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал он, — времена нынче опасные: повсюду полно шпионов. Будет лучше, если никто не узнает тебя, заглянув в окно. Паштет этот прямо из печи — я как раз собирался поужинать, дав наставления сторожу. Если изволишь…

— Света вполне достаточно, — буркнул Конан, уселся без всяких церемоний и достал кинжал.

Ел он жадно, запивая каждый кусок большими глотками вина. Он, казалось, забыл о всякой опасности, зато хозяин на своем сиденье беспокойно вертелся, нервно перебирая пальцами звенья висящей на груди массивной золотой цепи. Он постоянно присматривался к окну и прислушивался к двери, ожидая какого-нибудь подвоха.

Покончив с ужином, Конан встал и пересел на табурет возле камина.

— Я не буду долго подвергать тебя опасности своим присутствием, — сказал он вдруг. — Утро застанет меня далеко от твоего поместья.

— Мой король… — Сервий оскорбленно воздел руки, но Конан отмахнулся от его протестов.

— Верность твоя и мужество мне известны. Упрекнуть тебя не в чем. Но если Валерий занял престол, ты сильно рискуешь, давая мне приют…

— Я недостаточно силен, чтобы вступить в открытый бой, — признался Сервий. — У меня всего пятьдесят бойцов — против него это горстка пыли. Ты же видел развалины усадьбы Эмилия Скавона?

Конан кивнул, закрыл лицо руками.

— Он был, как ты знаешь, самым могущественным вельможей провинции. Платить дань Валерию он отказался. Немедийцы сожгли его в собственном доме. То, что тарантийцы сдались без боя, лишило нас всех сил к обороне. Мы покорились, и Валерий сохранил нам жизнь, хотя наложенная им дань многих пустит по миру. А что мы могли сделать? Ты считался погибшим, много баронов убито, многие в плену. Армия разбита и рассеяна. Наследника престола нет. И нет никого, кто встал бы во главе народа.

— А граф Троцеро из Пойнтайнии? — сурово спросил Конан.

Сервий беспомощно развел руками:

— Действительно, его наместник Просперо вышел в поле с небольшой армией. Отступая перед Альмариком, он уговаривал народ встать под свои знамена. Но, поскольку ты считался погибшим, народ начал припоминать давние раздоры и счеты, припомнили, как Троцеро со своими воинами когда-то так же вторгся в наши провинции, как теперь Амальрик, — огнем и мечом. Бароны видели в Троцеро соперника. Какие-то люди — быть может, шпионы Валерия — шептали, что граф собирается возложить корону на себя. Вспыхнула давняя вражда между кланами. Если бы среди нас был человек королевской крови, мы бы короновали его и пошли с ним на немедийцев. Но его не было.

Бароны, которые сохраняли тебе верность, никогда не согласились бы выбрать предводителя из своей среды — каждый считал себя не хуже соседа. Когда связка порвана, хворост рассыпается. Если бы у тебя был сын, бароны сражались бы до сих пор. Не нашлось одного-единственного звена, чтобы соединить их силы.

Купцы и мещане, убоявшись анархии и возвращения феодальных времен, когда каждый барон писал свой закон, кричали, что лучше Валерий, нежели совсем без короля, он, по крайней мере, из древней династии. И не нашлось человека, способного выйти против него, когда он под развевающимся знаменем Немедии подъехал во главе своих солдат и ударил копьем в ворота Тарантии.

Да, люди сами открыли ему ворота и пали перед ним в пыль. От помощи пойнтайнцев они отказались и кричали, что Валерий лучше, чем Троцеро, что бароны тоже пойдут за Валерием, что, покорившись ему, удастся избежать гражданской войны и ярости немедийцев. Просперо пошел на юг с десятью тысячами своих людей, и через несколько часов в город вошли немедийцы. Они его не преследовали — остались на коронацию Валерия.

— Дым колдуньи говорил правду, — сказал Конан и почувствовал, как холод пробежал по его спине. — Короновал его Амальрик?

— Да, в тронном зале, и на руках его еще не успела высохнуть кровь.

— И народ процветает под его милостивым правлением? — с гневной насмешкой спросил Конан.

— Валерий живет, как чужеземный наместник в покоренной провинции, — с горечью сказал Сервий. — При его дворе полно немедийцев, немедийцы его охраняют, в цитадели немедийский гарнизон — воистину, настал Час Дракона.

Немедийцы, гордые, как принцы крови, шляются по улицам, и не проходит дня, чтобы не обесчестили девушку или не ограбили купца. Приструнить же их Валерий либо не хочет, либо не может. Это пешка, немедийская марионетка. Самые мудрые говорили, что так и будет; вот по их и вышло.

Амальрик с сильной армией двинулся усмирять пограничные провинции, где кое-кто из баронов не признал власти Валерия. Но они разобщены, их взаимная ненависть сильнее страха перед Амальриком. Вот он их и колотит одного за другим. Поняв это, многие замки и города сдались. Сопротивлявшиеся горько о том пожалели. Немедийцы выместили на них стародавнюю злобу. Их ряды растут, усиливаются аквилонцами, которых страх, деньги или голод заставляют вступать во вражескую армию.

Конан грустно кивнул, глядя на красные отблески пламени, отражающиеся в тонкой резьбе стенных ниш.

— И вот теперь Аквилония имеет короля, которого она предпочла анархии, — сказал хозяин. — Валерий не заступается за своих подданных перед союзниками. Сотни людей, которые не смогли заплатить наложенную контрибуцию, были проданы котийским работорговцам.

Конан резко вздернул голову, и убийственный пламень загорелся в его голубых глазах.

— Именно так. Они продают в неволю белых мужчин и женщин, как в древние времена. Во дворцах земли Шам и Турана их ждет участь рабов. Валерий стал королем, но единство, которого ждал народ, пусть даже завоеванное мечом, не утвердилось.

Гандерландия на севере и Пойнтайния на юге еще не покорены; не завоеваны также те районы на западе, где баронов поддерживают боссонские лучники. Но эти отдаленные провинции не страшны Валерию. Они только защищаются и будут счастливы, если сохранят независимость. А здесь правит Валерий со своими рыцарями.

— Пусть он тешится этим, пока может, — сказал Конан. — Дни его сочтены. Узнав о том, что я жив, народ восстанет, мы отвоюем Тарантию, прежде чем Амальрик возвратится со своим войском. А потом выгоним этих собак из страны.