Три ожерелья
Ночью озеро молчит, Месяц в озеро глядит, Лебеди гуляют, Три царевны, три сестры, В блеске месячной игры Игры затевают. Ночью озеро молчит, Месяц в озеро глядит, Тихо серебрится. Гаснет месяц на заре, Говорить сестра сестре: «Нам пора, сестрицы». Улетают в терем свой, Прилетают в золотой, Сбрасывают перья. Очи — ясны-небеса, Занебесны голоса, Чудо-ожерелья… В полдень в терем золотой Входить витязь молодой, Входит и смеется. И, какой из них черед, Ту он за руку берет, С тою остается. Смята жаркая постель, Запылали кудри — хмель… Красное веселье… Шепчет дева: «Чур меня» Знает, властнее огня Чары ожерелья. Сгинул витязь, в тенях сад, Сыплет яхонты закат Из полы узорной. «Нам пора, сестрицы в путь». И купают белу грудь В синеве просторной. Заклятый витязь
День и ночь шумит, как пьяный, Непроглядный, старый бор, В том бору среди поляны Тканый золотом шатер. У шатра скакун ретивый Бьет копытом, машет гривой, А в разубранном шатре Мертвый витязь на ковре. Темной полночью жар-птица Прилетает в шумен бор, Мечеть искры и садится С долгим криком на шатер. Стонет витязь, содрогаясь, Мутным взглядом озираясь, Поднимается с ковра И выходит из шатра. Ногу в стремя и за птицей. Ярый топот, свист крыла, Пляшут красные зарницы, Пляшут сосны, пляшет мгла. Хлещут ветви по шелому, Ни моргнуть коню лихому; Но едва забрезжит свет, Бел шатер, а птицы нет. Входить витязь. Бездыханный Упадает на ковер. И шумит, шумит, как пьяный, Непроглядный, старый бор. Сказ о пчелке — Божьей работнице
Анне Саксаганской
Как из улия душистого, Лишь росой умылась зорюшка, Вылетала пчелка малая И садилася на липов цвет, А росла та липа до-небу. За работой не до времени, Уж клонилось солнце к вечеру, Мед янтарный собираючи, Залетела пчелка на небо. Видит, терем в светлом облаке, Предиковинно украшенный, Словно радуга расписанный. Благодатью осиянные, У крыльца стоять два ангела. Ризы ярче снега белого, А в руках мечи горящие Непрестанным, ярым полымем. Пчелка терему дивуется; Пожужжала, покружилася И влетела в дверь двухстворчату, Во чисту-светлицу Божию. Во светлице злато, серебро, Во светлице семь светильников И куренья благовонные, Два оконца, два косятчата. Красно солнце смотрит в правое, А напротив в него в левое Месяц млад и звезды частые. За столом, как жар, сверкающим Самоцветными каменьями, Сам Господь во славе мудрости. Он в рубахе шелку белого, А порты из рыта-бархата, Борода седая по пояс, На лице морщины строгие. Ослепило пчелку благостью. Полетела пчелка к Господу, В бороде его запуталась И жужжит, не может выбраться. Тут Господь, с улыбкой ласковой, Из напасти пчелку вызволил. Взял ее в пригоршню бережно, Говорил ей таковы слова: «Ах ты, пчелка непоседная, Чем тебя, мою работницу, За твои труды пожаловать? Любы мне златые свечечки, Любы слезы воску ярого» Отвечала пчелка Господу: «Не прогневайся, о Господи, Я б хотела быть не пчелкою, А царицей православною». Лишь успела пчелка вымолвить, Как быстрее синей молнии Объявилася царицею В белостенном, стольном городе. Голова увита жемчугом, Парчевой наряд, как полымя, На руках перстни алмазные, На ногах сапожки — маков цвет. Высоки хоромы светлые Окна весело расцвечены, Перед древней образницею Мастерской резьбы по дереву Тяжела лампада теплится, Золоты карцы, узорочья И столы, скамьи дубовые. Пчелку малую, смиренную Не узнать в красе и пышности. Очи словно звезды ясные, По хоромам ходит павою, Служат слуги ей умелые, Поясным поклоном кланяясь, Просят хмельну чарку выкушать, Закусить медовым пряником, Гусляры поют со гуслями, Скоморохи тешат придурью, Воют карлы бородатые. Минул день веселым праздником, На другой — опять веселие. Что ни час забава новая: Пляски с бурыми медведями, Зверованья в страшных машкерах, Удалы бои кулачные, Вихрелет на тройках бешенных. Все то пчелке пригляделося, Все то скоро ей прискучило, Захотела неба ясного, Захотелось поля чистого, Духовитых, тихих цветиков, Надоело быть царицею, И взмолилась пчелка Господу: «Ты прости меня, о Господи, Ты верни мои мне крылышки, Отпусти на волю вольную». Внял Господь ее раскаянью И сказал во славе мудрости: «Всякой твари жизнь разумная, Всякой твари радость разная». Сном распалось царство шумное, Полетела пчелка весело Через речки, через рощицы В улей свой, под липов цвет. С той поры осталась памятка, Как была она царицею И ходила в золотой парче, Так по днесь блестит на солнышке Золотая, непоседная, Богу верная, работница. Сказ о солнцевом пахаре
Поднималось солнце вешнее, Зацепилося за край земли, Разбудило солнце Ратая, Огнекудрого детинушку; Спал он крепко годы долгие В Жар-Горе, у моря синего. Расступились камни мшистые, Вышел весело детинушка, Был, пригож, моложе месяца, Что из облака вечернего Народился после дождика. Смеючись, глядит детинушка. У него ль кобыла рыжая, Долгогривая, косматая, Мечет искры, пышет полымем; У него ли золота-соха, Вся на диво изукрашена Самоцветными каменьями. С песней звонкой, посередь земли Он повел, от моря до моря, Борозду, как ночь глубокую, Повернуть хотел, соху поднять, Всколебалася под ним земля, Всколебалась, расступилася, И ушел в нее детинушка. Разгоралось солнце на полдне И кошницу зерен, огненных, В память вечную о пахаре В борозду его просыпало. Налетели ветры старые, Бородами замели ее, А, как солнце спать ложилося, Тучей-пологом задернулось, Из тех зерен на златых кустах Зацветали звезды алые, Расцветали духовитые, Кто их рвал, тот падал на землю, И от силы неизведанной Словно лист дрожал, и зверем выл. И любились люди Солнцевой, Непочатою любовию. Сказка о веселом черте
Как закапали капели И повсюду заблестели Говорливы и бойки Золотые ручейки. Черт в болоте завозился, Выполз, лег и обсушился, Тину с шерсти соскребя, Глянул в воду на себя, Сам с собой перемигнулся, Ражим парнем обернулся И в деревне за версту Объявился на мосту. Очи — вишни наливные, Кудри хмелем завитые И как яблоко румян. На распашку синь кафтан, Под рубашку с петушками Пояс крученный с кистями, Сапоги, как жар, на нем, Набекрень картуз гвоздем. На гармошке черт играет, Лихо песни распевает, — Сторонись честной народ, Добрый молодец идет, — Мелет девкам прибаутки, Феньки, Машки и Марфутки, Экий, думают, ловкач И краснеют, как кумач. Песне в лад тряхнет кудрями И притопнет каблуками, Ухмыльнется, подмигнет, Козырь козырем идет. * * *
Ветер дует и свистит, Ветер мельницу вертит. В той ли мельнице веселье, Беспросыпное похмелье. Кто б, когда бы не пришел, Раскошелься и за стол. Две хозяйки, две старухи Кривобоки, кособрюхи, По клыку у них во рту, Под рубахой по хвосту. Смерть их знает, не торопит. Страшный клад старухи копят. Долго ль, нет ли, черт гулял И на мельницу попал, Пьяным, чванным притворился, Середь лавки развалился, Гаркнул «штоф», тряхнул мошной, И пошел тут пир горой. Пьет ковшом, чертих морочит, И горланит, и гогочет. Что ни есть, со всех дворов Набежало мужиков. Крепко потчует гуляка, Гомон, песни, пляс и драка. Перепил, перепоил, Штоф еще, и с ног свалил. Свистнул посвистом змеиным, Гикнул голосом звериным, И вокруг деревни лес Мигом вырос до небес. Сосны, лапчатые ели Долгим шумом зашумели, Затерялись все пути, Не проехать, не пройти. * * *
Много ль раз с тех пор, иль мало Солнце красное вставало, Голь деревни не узнать, Не житье, а благодать. Избы новые, большие, Окна, крыльца вырезные, Расписные ворота, В понадворьях чистота. Бабы рослы и ядрены, Ребятенки их драчены, Погремушками трясут, Сладки пряники сосут. Мастерицы на потехи, Девки щелкают орехи И веселою гурьбой Водят парней за собой. А на пчельниках, понурясь, На пчелиный труд прищурясь, Во сто лет еще крепки, Греют спины старики, Всякий празднично рядится И, смеясь, за стол садится. Мед и брага — сок земли, Пироги и кисели, Все растет и зреет скоро, И кипит работа споро, Голь деревни не узнать, Не житье, а благодать. * * *
Много ль раз с тех пор, иль мало Солнце красное вставало, Посылает царь дьяков, С деревень и городов, Присноровя всю смекалку, А, где надо, там и палку, Собирать злату казну С бусурманом на войну. Сто мешков казны собрали И в столицу обратали, Да прослышали о том, Что в запрудище лесном Из забытого селенья Вырос город загляденье, Что царю на три войны В нем хватило бы казны. Допросить решили строго И, врезая путь-дорогу. Среброметны и остры Застучали топоры. Проглянули вышки башен И на диво изукрашен Вскоре город запестрел, Словно море зашумел, Зазвенели бубенцами Сто телег со ста мешками. Полны золота мешки, Понаехали дьяки И пошли чинить расправу. «По какому, дескать, праву, Растакие-то… сыны, Вы не платите казны?» У дьяков был норов пылок, Не пришлось чесать затылок, Побежали со всех ног, Посбирали кто что мог. А дьяки решают мало, — «Вам скупиться не пристало». — Делать нечего, пошли, Покряхтели, принесли. А дьяки еще грознее: — «Все тащи, да поживее…» Все стащили до чиста, До последнего кнута. Тут откудова не взялся, Красный Петька затесался, Через улицу бежит, Под ворота норовит. И дьяки рассвирепели… — «Утаить от нас хотели, Или палок нет для вас, Изловить его сейчас». — Только Петька под ворота, И пошла за ним охота. Кто полою, кто колом, Брань и давка, пыль столбом. Петька на тын, Петька выше, Кукарекнул и на крышу, Вырос, крыльями взмахнул, Хитрым полымем блеснул. Закрутило, затрещало, Языками побежало, Вставши облаком густым, Заклубился черный дым. Жарко мельница пылает, Ветер пламя раздувает, Всполошились мал и стар. Все кричат: «пожар, пожар!» * * *
Тихо, сыро и тепло. Солнце в тучу спать легло. Сходит с неба позолота, На пригорке у болота На коряге черт сидит, На сопелке свиристит, А вокруг чертихи пляшут, Голосят, хвостами машут, Черт весне веселой рад. На Купала новый клад. СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ
Новогодняя песня
Над полями, да над чистыми Месяц птицею летит, И серебряными искрами Поле ровное блестит. Веселей, мои бубенчики, Заливные голоса! Ох ты, удаль молодецкая, Ох ты, девичья краса! Гривы инеем кудрявятся, Порошит снежком лицо. Выходи встречать, красавица, Мила-друга на крыльцо. Ляг, дороженька удалая, Через весь-то белый свет. Ты завейся, вьюга шалая, Замети за нами след. Нас свела не речь окольная, Бабий нюх, да бабий глаз: Наша сваха — воля вольная, Повенчает месяц нас. Глянут в сердце очи ясные — Закружится голова. С милой жизнь, что солнце красное, А без милой трын-трава. Словно чуют — разъярилися Кони — соколы мои. В жарком сердце реки вскрылися И запели соловьи. Березы
В рубахах снежной белизны, В зеленых сарафанах, Они шумят, — сплетают сны Среди лугов, цветами тканых. Вослед пушистым облакам, Их треплет, клонит гибко, По глянцевитым их листам Скользит, блестит лучей улыбка. Лишь сдержит ветер свой порыв, Невесты в Божьем доме, Смиренно ветви опустив, Стоят и свято ждут в истоме. Но дунул ветер и легки Сплетают вновь причуды, И цепко майские жуки Висят на них, как изумруды. Шумят, шумят, струится хмель. Душа, как мир, безбрежна. И, зыблясь, тень, что колыбель, — Плывет, укачивает нежно. Вешнее
Звонко солнцу скворка молится. Круглолица, в кумаче, Медлит девка у околицы С коромыслом на плече. Млеют облаки белесые, Расточительны лучи, Важно ходят долгоносые, Жирно лоснятся грачи. Ждут сохи поля покорные, Затаили чудеса, Словно дышат комья черные, Словно льются небеса. По дороге меж ракитами Блещут полные воды, Сочно вмятые копытами, Словно зеркальца, — следы. Тонок стук железа в кузнице, Серебром пылает пруд, Пчелы — зимней стужи узницы Вербу белую сосут. Дед с собакой корноухою Вышел греться на крыльцо, Будет деду мед с краюхою, Будет девице кольцо. Идиллия
Когда под ножом гильотины Зацветут все земные слова И зажжется о счастье слеза, Лишь брызнут святые рубины, И, как плод, упадет голова, — Палач, погляди мне в глаза, Чтоб вечером призраком ясным Появилась на блюде она — Безгласная в соусе красном Рядом с доброй бутылкой вина. Кипарисы
В море белые рвутся чадры, Плещет море в серебряном сне, И рождаются в сердце напевы. Кипарисы по склону горы Поднялись к истомленной луне, — В черных саванах мертвые девы. Ждет фелюга, подняв паруса, Словно птица с застывшим крылом. Там взбегают и падают шумы, Здесь, вонзив острия в небеса, Кипарисы молчат о былом, Кипарисы, — надгробные думы. Еле видный, звездится маяк, Непрестанно мигающий глаз, Устремленный в туманные дали. Кипарисы, таящие мрак, Углубили полуночный час, Кипарисы, как духи печали. Малиновый звон
Малиновый звон с колоколен, Малиновый звон. Я молод, я силен, я волен, Я всем беспредельно доволен Ах, жизнь — это солнечный сон, Это смех колоколен, Малиновый звон. Весенние дали, цветение, И ласковый близкий Христос, И пенье в душе моей, пенье, Весенняя сладость до слез. Малиновый звон отовсюду, Малиновый звон. И мнится, к желанному Чуду По зыбкому медному гуду Плыву я, плыву, упоен, — Круглый звон отовсюду, Малиновый звон. На Неве На горизонте сизой ватой Лег дым от фабрик… Туч ряды… Пуглив и странен взгляд звезды, И отблеск неба розоватый Смягчил густой металл воды. Тупых, громоздких барж обшива Как бы насквозь просмолена, Так духовита и черна. Нева покорно-молчалива И величаво холодна. На пароходе разговоры Тягучи, вялы, ненужны, И лица призрачно бледны. За крепость скрылись тучи-горы, Как стены крепости мрачны. Она, как чудище, до края На брюхе каменном сползла И зорко пушки навела, — Твердыня жуткая, немая… — След грозной думы духа зла! А там краса спокойных зданий, Блеск в окнах верхних этажей, Как этот блеск стальных зыбей, Мреж полустертых очертаний И сказка скраденных теней. Внезапный гул летит толчками. Бурленье, плеск, и гам, и лай… Над нами арка невзначай… Просвет… и молнийное пламя С моста бросает вслед трамвай. Над пароходною трубою Расцвел фонтаном вихревым, Шафранно-бурой розой дым, И над червленою водою Покровом стелется живым. Усталый, хмурый, безучастный, Как трудно дышащий старик, Идет навстречу грузовик, И глаз его, большой и красный, Дробясь, искрясь, к воде приник. Адмиралтейский шпиц так ясен, Так четко в небе острие, Что, мнится, — Божье то копье. Сфинкс вдохновляюще прекрасен И погружен в небытие. Не сон ли все: Нева, граниты, И сфинкс, и баржи, и дома, И в тихих скверах полутьма, Зари загадочной ланиты И пароход, и ночь сама? Перед грозой
Протруби Господню славу, Благодатная гроза, Ороси листы и траву, Горней радости слеза. Мчится туча, развевая Клочья пышные завес. Углубится голубая Чаша ласковых небес. Солнце, солнце, смехом света, Семицветностью дуги В сердце бледного поэта Песню вечную зажги. Песни Бальмонта
Песни Бальмонта — это лесные ручьи. Песни Бальмонта — блеск чешуи. Тонкой, быстро-изгибной змеи, Что скользит меж задумчивых трав. Песни Бальмонта — вздохи купав, Околдованных взглядом луны. Песни Бальмонта — крылья весны. Песни Бальмонта — зыбкие сны, Сны изысканной, пряной страны Это шепоты, зовы, намеки… Льются, льются напевные строки. Слушай их и о всем позабудь! Песни Бальмонта — к женщине путь… Есть ли та, над которой не властна Нежно-страстная сила их чар? С ними сердце навеки согласно… Есть ли краше, сокровищней дар, Чем сонет его, легкий, как птица, сонет? Нет!.. Песня бродячей собаки
Какого черта в самом деле, — Не ешь, не спишь и целый день Таскаешь ноги еле-еле, Ни жизнь, ни смерть, а дребедень. Какого черта, в самом деле… И во дворах, и на панели — Куда ни сунься, брань, пинки… Бока до кости похудели И шерсть изодрана в клочки, Какого черта, в самом деле… Сдружишься с кем… — две, три недели, Глядишь — попал уж на харчи И нос задрал: «Мы мясо ели — А ты зубами постучи». Какого черта, в самом деле… В дожди и злющие метели У телеграфных жмись столбов, Из неба свищет как из щели, И хлещет сразу в сто кнутов. Какого черта, в самом деле… Чего уж, кажется, в апреле, Когда любовь на всех углах, Давно все снюхаться успели, А ты, конечно, на бобах. Какого черта, в самом деле… Шатает. Хворь в бродячем теле. Гляди, чтоб вдруг из-за угла Накинуть сети не успели… Завыть что ль с горя и со зла?.. Какого черта, в самом деле! Праздник
Вдоль потревоженных аллей Дрожали тени вырезные, Вздыхавший ветер меж ветвей Качал фонарики цветные. В просветах облачных причуд Луна являла лик свой плоский, Кривил огни смешливый пруд, Плескали флагами киоски. Влеклась толпа, шурша песком. Томясь, стоял я у ограды. Бубнил оркестр под колпаком Увитой зеленью эстрады… Она пришла, — моя краса. В луга лег путь посеребренный, Вдали за нами голоса Сливались в рокот замиренный. Вся трепеща, пила мечту Из глаз влюбленного поэта, А там в ночную высоту, Чертя дугу, взвилась ракета. Рыцарь
Я пылок, прям и горд душою, Мой грозен вид. Никто в бою передо мною Не устоит. Таких не сыщешь и десятка: Как молот речь, Лжецу в лицо моя перчатка, А в сердце меч. Нося в груди святое пламя Небесных глаз, Я неизменно верен даме Во всякий час. За слово дерзкое нахала Я не прощу. И перед дьяволом забрала Не опущу. С усмешкой бешеной отваги Гляжу вперед, Вот жаль — я сделан из бумаги И дождь идет… Софии Семеновне Рославлевой
Есть женщины, что сотканы из света, Но демона печать на их челе; Любовь их сфинкс… Их души для поэта, — Заветные сады в скитаньях по земле. Сады, — цветы в которых в час расцвета Уже грустят о вянущем стебле, В которых золото и пряность лета, А птицы зябнут, как в осенней мгле. Глядишь, и в сердце сладость и сомненье, И раскрывает крылья вдохновенье. Твоя душа такой же странный сад, В нем нет конца нежданным сочетаньям. Задумчиво брожу в нем наугад И предаюсь его очарованьям. Яблоки
Как зрелы яблоки! — Полна до края Корзинка, что сейчас мне принесли. Когда их ем, то, мнится, припадаю К сосцам земли. Когда от ласк мятежных устаю я, И снова сыплется минут песок, Как нежное продленье поцелуя, Пью сладкий сок. Скользит вода по мраморной ступени И льется звонко в гулкий водоем. Колышутся сплетенных веток тени, Сквозят огнем. Бросаю семечки, слежу лениво, Как их уносят зыбкие струи; Мне семечки напоминают живо Зрачки твои. Такие ж черные, блестящие, большие… Поет вода — холодная, как сталь. Осколки солнца остро-золотые Змеит хрусталь. Как зрелы яблоки, как золотисты! Как радостен и свеж румянец их! И, как они, законченный, душистый Живет мой стих. Эпиграмма на памятник Александру III в Санкт-Петербурге
Третья дикая игрушка Для российского холопа: Был царь-колокол, царь-пушка, А теперь ещё царь-жопа.
