В огонь
Петру Пильскому
Разрушим все во имя разрушенья! Нет выше красоты и силы нет сильней! Провижу день великого смешенья Кровавых дьяволов, младенцев и зверей. Добро и зло — изношенные маски. Что ваши песни, груды ваших книг? Все всех веков за час безумной пляски, За этот вечность воплотивший миг. Венец мне — солнце, символ гордой страсти, Мой меч — безумье, смерть — мой ярый конь. За мной, за мной, безвластники во власти, В огонь. На канате
Между двух высоких башен Протянул тугой канат. Вам, внизу стоящим, страшен Мой нечаянный закат… Я же, вольный, дерзновенно Между безднами иду, Улыбаюсь вдохновенно И танцую на ходу. Пестрый шут с двумя горбами, Я в мой полдень выше всех. Я несу святое пламя; Это пламя — вещий смех. Я, безумный, я, великий, Хмелен солнечной мечтой. Солнце, брат мой огнеликий, Дай твой посох золотой. Что мне башни? Что мне горы? Выше грезится закат. Через синие просторы Протяну я свой канат. Маска
Жизнь — безумная потеха, Взвейся бубен огневой, Блеском солнечного смеха Зазвени над головой. Солнце — маска. Пусть под маской Мироборческая ночь, Пусть приходит… Встречу с пляской. Черной смертикрикну: «Прочь!» Разожгу костер последний, Запылает вихревой; И, чем ярче, тем победней, Я ударю в бубен мой. Солнце — маска золотая; От тебя не отрекусь. Шут твой верен, умирая, С красной смертью обручусь. Жизнь — безумная потеха, Взвейся бубен огневой, Блеском солнечного смеха Зазвени над головой. Смех
Я к вам взывал, но зов вчерашний Был глух, а башня высокая; Сегодня вышел я из башни, И песня вольная звонка. Пою и в бубен ударяю. Мой бубен — солнце, бубен — смех. Кто злой, кто добрый, я не знаю. Мне все равно… Пою для всех. Забавой огненной потешу И, уходя, оставлю знак. На главной площади повешу На древке красный мой колпак. Для всякой мудрости он годен, Смешная жизнь, как он, пуста. Уйду и снова мир свободен Для песен нового шута. КРАСНЫЕ ПЕСНИ
Три ворона
Облака над степью Месяцем разорваны. На кургане голом Задремали вороны. И увидел первый: Снег, землянки скрытые… Выстрелы и стоны… И лежат убитые. А второй увидел: Улицы изрытые… Выстрелы и стоны… И лежат убитые. И увидел третий: Избы непокрытые… Выстрелы в стоны… И лежат убитые. Заалело небо В разные три стороны, За поживой сытной Полетали вороны. «Никто не ждет, никто не знает…»
Никто не ждет, никто не знает, Что ужас будет явлен вновь. О мщеньи яростном взывает Недавних жертв святая кровь. В тот день, сойдясь под красным флагом, Мы с песней кинули завод, Из переулка спешным шагом Наперерез нам вышел взвод. Быль залп. Передние смешались. Товарищ мой лежал ничком, И мнилось, дьяволы смеялись Злорадным, гаденьким смешком. Их зубы, не штыки, блестели, И барабанщик не был пьян, Нет, это смерть в его шинели Усердно била в барабан. И вот опять никто не знает, Что ужас будет явлен вновь. О мщеньи яростном взывает Недавних жертв святая кровь. В ту ночь
Мы были прокляты судьбой, И шли неверными шагами, Наш пес понурый в худой Тащился, нехотя, за нами. Нависнув низко облака, Клубили темные волокна, Навстречу нам издалека Ползли загадочные окна. Мне что-то чудилось едва, Чему противилось сознанье. Нам были тягостны слова, И было трудно длить молчанье. Вдруг пес завыл и побежал. Мой крик упал на полуслове, На тротуаре труп лежал Лицом в пятне застывшей крови. Еще один. Сыны земли, Когда же цепи распадутся? Остановились, обошли… И шли, не смея оглянуться. 9 января 1905 г. Заклятые
Гудок, протянув до высот, Пал, как стон из надорванной груди. Из каменной пасти ворот Выходят заклятые люди. Рубахи и лица у всех Потно-грязны от нефти и печи. Непонятно звучит мне их смех, Будят жуткость их мирные речи. Я знаю бесплодность забот И томлюсь о спасительном чуде. Каждый вечер из пасти ворот Выходят заклятые люди. О железном шахтере
Потерпи, товарищ, скоро Будешь сыть я пьянь за двух. Про железного шахтера С каждым днем яснее слух. Не напрасно в камнях чах ты, Ждал и верил много лет. Он нас выведет из шахты На веселый, вольный свет. Ноет грудь и поясница, И стоит туман в глазах. Полетит душа, как птица, Отдохнуть в родных полях. Нам, товарищ, по дороге, Оба — пасынки судьбы, Кто-то встретить на пороге Покосившейся избы. Потерпи еще, брат, скоро Будешь сыт и пьян за двух. Про железного шахтера С каждым днем яснее слух. Мужики
Идут мужики и несут топоры,
Что-то страшное будет.
Достоевский. «Бесы».
Помню, грабили усадьбу, Ворвались в притихший дом, Воя, звал набат на свадьбу Смерти с красным петухом. Полню парня без рубахи, Чьи-то бранные слова, Хриплый стон, топор… и с плахи Тупо ткнулась голова. Не забыть ее качанья На рожке блеснувших вил И мгновенного молчанья Как бы вскрывшихся могил. О безумье! Мне казалось, Что я где-то вдалеке. Помню, девочка смеялась С куклой в крошечной руке. Жгли, и грабили усадьбу, И трещал, и падал дом, Воя, звал набат на свадьбу Смерти с красным петухом. Белый ворон
Не обманет сон вчерашний. Белый ворон, знаем мы, Прокричит опять над башней Нашей пасмурной тюрьмы. Прокричит и дрогнут своды, Упадут замки дверей, И мы с песнею свободы Встретим солнце новых дней. Может быть, нас много ляжет Вместе с стражей у ворот, Но, кто выйдет, тот им скажешь И, ликуя, поведет. Будут выстрелы и смены, Явность каждого лица, И затмятся в дыме стены Королевского дворца. Не обманет сон вчерашний. Белый ворон, знаем мы, Прокричит опять над башней Нашей пасмурной тюрьмы. В дороге
Стелется дым, колеса стучать, стучать… Все дальше, дальше, в небо и степь, Колеса стучать, стучать… И лязгает цепь. Означился месяц молочным серпом, Вечер темнее, месяц яснее, Гонится столб за столбом, И рельсы, как змеи. Город, каменный лжец, всех предельных предел, Да, я не быль твоим, город, проклятый мной; Я о крыльях мечтал, я, как птица, хотел Слиться вольной душой с этой ширью степной. Вчерашнее страшно и кажется сном: Бледные ручки… «тятя, не надо»… Дьявол с кровавым пятном… И люди как стадо. Стелется дым, колеса стучат, стучат, Все дальше, дальше, в небо и степь, Колеса стучат, стучат, И лязгает цепь. Свобода
Есть слово, гордое, из ярких слов. Оно, как солнце в пирный час восхода, На всех наречьях и для всех веков. В устах раба, когда он вождь народа, А самовластник — стал рабом раба, Оно, как смех, оно звучит «свобода». Теперь в стране кровавая алчба; Везде неправые суды и казни. И без конца гроба, гроба, гроба… Кто духом слаб, исполнился боязни, Кто духом тверд, отмщенье затаил. И что ни час лик злобы безобразней. Недолго ждать. Избыток темных сил Найдет русло и хлынет кровометом. И заблистает в тучах Азраил. Что столько лет на нас лежало гнетом, Все с головою «зверя» отпадет; Но да не будет новому оплотом! Есть зверь страшней, есть тяжелее гнет, Самозамкнутость и влеченье стада, Где сытость — все, и человек, как скот. О, если так, в знак нового распада Я знамя черное высоко подниму, И возглашу: «свободы им не надо, Все кто со мной, гоните стадо в тьму!» В ПРИРОДЕ
Земля
Из комнат, где без лжи немыслим разговор, От полустертых лиц в табачной мгле, Усталый, я бежал на солнечный простор К земле. Ступает грузный вол, ушами шевеля, Как серебро блестя, врезается сошник. И хочется всю жизнь излить в победный крик: «Земля»! Всегда со всеми и всегда один. Всегда во всем и от всего вдали. Там был я пасынок, — а здесь я сын Земли. «Как хорошо и больно быть поэтом!..»
Как хорошо и больно быть поэтом! Стоял бы здесь веками, недвижим, Следил бы облака, пронизанные светом, Над морем голубым. Как чуждо мне здесь все, чем жил еще вчера: Муть ресторанная, столбцы газет, Свет электрический и пьяная игра С кричащей улицей, игра на «да» и «нет». Держусь за выступ царственной скалы, Вознесшей к солнцу недоступный гребень. Дорога вниз свивается кольцом, Мажары скрип, хрустит под нею щебень, Ступают, нехотя, угрюмые волы, Кричит погонщик с бронзовым лицом. Как чуждо мне здесь все, чем жил еще вчера. Когда рука в руке, и к груди никнет грудь, Рассвет и жесткое привычное: «Пора» И шепот страстный: «Нет, еще побудь». Да, хорошо и больно быть поэтом! Стоял бы здесь веками, недвижим, Следил бы облака, пронизанные светом, Над морем голубым. На закате
Один в затаенности хмурых палат У ниши, склонясь на ступени, В раздумьи слежу я багряный закат И черные, ждущие тени. В тиши этих мертвенных штор и ковров, Где все пережитостью свято, Лишь маятник мной заведенных часов Стучит, как стучал он когда-то. Подернувши блеск, паутина и пыль Покоят давнишний порядок, И чудится смутно-влекущая быль, Тревожное царство загадок. В одно из ушедших друг в друга зеркал, Замкнувшихся прямо и строго, Луч длинный, как золото, ярко упал, И стало их огненно много. Край солнца все меньше, прощально горит Усталое море заката. Ждут тени и маятник гулко стучит, Стучит, как стучал он когда-то. У окна
Падает снег на застывшую грязь. Деревце гнется, поля за полями, Хочется что-то сказать мне, смеясь, Что-то сказать, что не скажешь словами. Чудится, ангелы блещут венками, Вяжут из роз бесконечную вязь. Нет это снег, это снег над полями, Снег устилает застывшую грязь. Осеннее
Засижены стекла, Пол террасы блестит, Парусина намокла И, вздуваясь, дрожит. По бокам брызжет кадка И бурлить в желобке. Каждый лист, как заплатка, На размытом песке. Вой ветра недужный; Ветер просится в дом; На клумбе ненужной Ждет неубранный гном. Там зачем-то две палки У дорожки торчат; Камнем падают галки, Безнадежно кричат. Плаксиво и мутно Занавесилась даль; Душа бесприютна И душе себя жаль. Баба
Солнце ярко, небо чисто, Зелень бархат-мурава, От черемухи душистой Закружилась голова. «Ох ни так, ни сяк, не легче, Как дурманом валить с ног; Обними меня покрепче, Поцелуй меня, милок». Словно змеи черны косы, Белы груди жгут огнем. «Тише, едут»… и колеса Промелькнули за плетнем. Жарь ли птица, сердце ль билось, День ли, ночь ли, не понять «Ох я, баба, уморилась, Ловок парень целовать». Смят платок ее цветистый, Запотели рукава. От черемухи душистой Закружилась голова. Дева гор
Бледнел закат и с моря облака, Теснясь, ползли в темневшее ущелье, Сидел я на скале, была тоска. Рукою чуткой бередил свирель я И мнилось мне, из слез дневных низал, Из звуков слез, для ночи ожерелье. Внимали сосны, скалы, тени скал, И дева гор, следившая украдкой. То здесь, то там венок ее мелькал. Свирель звала: повей мне грезой сладкой, Златые звезды тихо засвети, Дай быть душе самой себе загадкой. Свирель звала и, медля на пути, Сходила ночь, скрывая отдаленья. Вдруг дева мне с улыбкой: «Не грусти». Тогда разбил свирель я о каменья. О если б мог я снова пережить Мгновенье это, вечность за мгновенье! Жить, жить и жить, высоким солнцем быть! А дева гор мне издали со смехом: «Свирель разбил, а душу не разбить». Я проклинал и повторялся эхом. У моря
В условный час в тени прибрежных скал Бродил я вновь и, шуму волн внимая, Следил вокруг и беспокойно ждал. Дул сильный ветер, лунный путь качая, Спеша и падая, шел за хребтом хребет, И пена их скользила, как живая. Я тщетно ждал, но вкрадчивый рассвет Вновь примирил меня с моей печалью; И море, стихнув, изменило цвет. Обворожен загадочною далью, Забыв тебя, как лунную мечту, Я отдался себе и безначалью. И, видя, как, взмахнув на высоту, Белела чайка, падала мгновенно, И вдруг брала добычу на лету, Смущался я, и сердце билось пленно; И, как-то больно, сладостно томим, Ее крылом любуясь вдохновенно, Хотел я быть крылатым и морским. «Вы, люди, мне — чужие…»
Вы, люди, мне — чужие, я чайкой быть хочу. Свободный, с той скалы я взметнусь и полечу. Обрызганным крылом чертя по изумруду, Днем в блеске золотом я пьян простором буду, А ночью в чутком хоре задремлю на волне. Вокруг все море, море и звезды в вышине. Облако
Т. Васильевой
Мнится мне, я издалека Малым облаком плыву, И бесцельно, одиноко Жизнью облака живу. Не дала судьба быть тучей, Грозной тучей вешних дней, Налети ж ты, вихрь могучий, Без следа меня развей. «Помнишь… Опадали золотые клены…»
Помнишь, Опадали золотые клены, Была ты королевой, а я твоим пажом. Помнишь, ты сказала, будь лучше королем, И мы, сгребая листья, садились, как на троны. Дождь пошел и мама позвала с балкона, Сказку нам читала в уютном уголке. Глядя в сад, я слушал, бумажная корона Белела на песке… Скрылась даль за дряблую, серую завесу, Царапали ветви до верху окна. Помнишь эту сказку про злого горбуна, Как в заклятый замок он умчал принцессу? Протянулись годы жизни неумелой, Все опять, как в детстве, только я не тот, Да и ты не с радости видно поседела, И с балкона мама нас не позовет. «В лунном свете реют тени…»
В лунном свете реют тени, Ветви грустно шелестят, И на мокрые ступени Листья желтые летят. Чуть и шорохи паденья, Запах сыри, полумгла, Странно медлят отраженья Разноцветного стекла. Смутны мраморные стены, С рядом бронзовых фигур Дремлет фавн, молчат сирены, В нише спрятался амур. Тихо, зыбко реют тени, Ветви грустно шелестят, И на мокрые ступени Листья желтые летят. «Шумят деревья за окном…»
Шумят деревья за окном, Шумят и ветер жутко стонет. То будто он кого хоронит, То как бы тщетно хочет в дом. Темно, давно погас камин, Лежу, хочу заснуть, не спится, Чего-то жду и странно мнится, Что я не здесь и не один, Как будто в тесном корабле, Где надо мною слышны люди, Уж мы давно, в тоске о чуде, Плывем к неведомой земле. Тревожный стук, тревожный шум, Неуловимое движенье, Такое ж смутное томленье, И та же слитность быстрых дум. Плывем, плывем… Когда же там Проглянет верное укрытье, Где в светлом празднестве прибытья Дадим мы отдых парусам? На колокольне
Свежо, луна застыла в небе, Вокруг молчать колокола, Внизу кресты на мирной страже И кровли сонного села. Обрыв и пруд зеркально-яркий, Над ним семья раздумных ив, Дорога, мост через канаву, А там простор лугов и нив. Какая тишь! Повсюду тени, Ночь все пытливо обняла. Свежо, луна застыла в небе, Вокруг молчать колокола. Романс
Шлю вам цветы любви моей печальной; Я их собрал с покинутых могил, Шлю вам с улыбкою прощальной, Как знак всего, чем безнадежно жил. На склоне день и этот день последний, Как в душу мне за тенью пала тень. Последний путь приветить храм соседний, И старых лип задумчивая сень. Чужим для вас звучит мой голос дальний; Но все равно — молчать не стало сил; Шлю вам цветы любви моей печальной, Я их собрал с покинутых могил. БАЛЛАДЫ И СКАЗКИ
Семь принцесс
За тремя дверями, за тремя замками Семь принцесс печальных сторожит горбун, Гневно хмурит брови и гремит ключами, Отпирает двери на ущербе лун, И выходят девы белой вереницей, Сходят по ступеням в задремавший сад. Улетает первая, обернувшись птицей, Шесть кивают в след ей и спешат назад. Идут галереей в мраморную залу, Зажигают люстры, накрывают стол, У восьми приборов ставят по бокалу, Белыми цветами усыпают пол, И, откинув кудри, возложив короны, Огибают руки золотом браслет, И садятся робкие на разные троны В ожиданьи счастья, или новых бед. В полночь набегает говор отдаленный, Где-то воскресают перебои струн, Шуты
Шуты короля хоронили: Гремя бубенцами, Трясли колпаками И в бубны блестящие били. Шуты короля хоронили. «Король наш, король наш веселый. Кто ж с песней бесчинной Осушит твой кубок старинный, Твой кубок глубокий, тяжелый, Король наш — король наш веселый». Шуты короля отпевали И красные двое, Кривляясь и воя, Руками могилу копали. Шуты короля отпевали. «Король наш, король наш безумный. Палач усмехнется, Тебя не дождется Палач твой на площади шумной. Король наш, король наш безумный». Шуты короля хоронили, Гремя бубенцами, Трясли колпаками И в бубны блестящие били. Шуты короля хоронили. Лебеди
Тягучие узоры легли на заводь сонную, По заводи гуляют двенадцать лебедей, Царевич сходит, крадучись, и, с дрожью затаенною Любуясь на последнего, не может свесть очей. На нем кафтан малиновый, расшитый четким золотом, На нем сапожки красные и шапка набекрень. По грудь осока острые, трещат стрекозы легкие, И, как алмазы крупные, везде блестит роса. Плывут, гуляют лебеди, Плывут, гуляют, белые, Пригожи все двенадцать, Последний краше всех. Их выгнутые груди морщинят гладь зеленую, Разводные отливы колеблются светло. Царевич стал под ивою, кладет стрелу каленую, Прищурил глаз и метится в точеное крыло. Но было диво — дивное, взмолился лебедь на небо, Взмолился детским голосом и слезы потекли, Лук дрогнул и, ослабнувши, стрела плеснулась рыбкою, И разошлись по заводи один в другом круги. Плывут, гуляют лебеди, Плывут, гуляют, белые, Пригожи все двенадцать, Последний краше всех. «При луне на косматом коне…»
При луне на косматом коне Выезжаю я в степь на дорогу, Зову, и, послушные рогу, Собираются други ко мне. Без конца серебрится ковыль. Под редеющим, сонным туманом Ожила стародавняя быль, Всколыхнулся курган за курганом. Далеко перекатен мой зов, Бьют копытами ярые кони, Бряцают тяжелые брони И блещут верхи шишаков. На морщинистых лицах рубцы, Смотрят очи правдиво и смело, Теснятся седые бойцы И, кажется, нет им предела. От гулкого множества ног Колеблется сила земная И стонет, как зверь, завывая, Мой веками завещанный рог. Богатырь
То темный лес, то свет и ширь, То вязким бродом, то оврагом Седой, сутулый богатырь, Нахмурив брови, едет шагом. Хвалился князю и гостям И вот, предавшись крепким думам, Он держит путь к семи дубам, К семи зеленым старошумам. Туда, где на берег крутой Глухое море плещет гневно, Туда, где терем золотой И в нем заклятая царевна. Уж едет витязь много лет, Нигде семи дубов не видно, Нет моря и царевны нет. И стало витязю обидно: «Неладно что-то, конь усталь, Давно заржавели доспехи. Что ж князь гостей мной забавлял, Сплел небылицу для потехи!» То темный лес, то свет и ширь, То вязким бродом, то оврагом Седой, сутулый богатырь, Нахмурив брови, едет шагом. Ведьма
Она что-то пела и жалась ко мне, И мчались мы долго в санях расписных, На башенной тройке коней вороных Серебряным лесом при ясной луне. Морозило крепко и пыль из-под ног Колола лицо и пушила ковер, Вдруг в сумрачных елях сквозь белый узор Призывным намеком блеснул огонек. И кони свернули и вынесли нас На малое поле к избушке кривой. За тусклым стеклом огонек золотой, Как будто кто дунул, мигнул и погас. «Что ж это» — смущенно промолвил я ей. «Поди, постучи», засмеялась она. И только успел я дойти до окна, Гляжу и уж нет ни ее, ни коней. Стал звать я, никто не ответил на зов, Прислушался, робко доносится л бег. Лежит, как алмазы, сверкающей снег, Ни звука вокруг и не видно следов. Царевна
Над синим морем дуб зеленый, Под дубом терем златоверхий, А в терему краса — царевна, И день и ночь глядит царевна На перстень с камнем самоцветным, Глядит и горько, горько плачет. Принес ей перстень воронь черный, Взмахнул, вещун, крылом широким, Взмахнул и скрылся в поднебесьи. Царевна плачет, причитает: «Зачем ты, солнце-ведро, всходишь, Зачем ты, ветер, тучи гонишь? От слез не вижу бела-света, И как в ненастье цветик вянет, От слез краса моя завяла. Очнись, мой любый, мой голубый. Во чистом поле конь твой рыщет, Лихого посвиста не слышит. Очнись, мой любый, мой голубый. Очнись и встань на резвы ноги, Сядь на коня; скачи быстрей. Уж я раскину черны косы, Возьму тебя на жарки груди И замилую-зацелую». Царевна плачет у оконца, Шумит над нею дуб зеленый, Внизу о камни море плещет. * * *
Ночной порой по темным волнам, Раскинув бороду седую, Плыл царь морской, считая звезды; Он из-за шума слышал голос И видел, старый, как царевна Метнулась с берега крутого. Рукой чешуйчатой ударил, До дна буруном вспенил волны, Увлек на дно красу царевну. Вставало солнце из-за тучи, В царевнин терем заглянуло, Был тих и пуст царевнин терем. Царевна дверь не притворила, Пролетом ветер скрипнул дверью. Был тих и пуст царевнин терем. Дуб прошумел зеленым шумом И стукнул веткой над оконцем. Был тих и пуст царевнин терем. * * *
На дне морском дворец хрустальный, А во дворце краса царевна, И царь морской у ног царевны. Вверху то прозелень, то просинь, Вокруг все чудища, да рыбы, Да девы с рыбьими хвостами. Царевна спит, царевне снится: «Опять он с нею, сокол ясный»… — Все в серебре смеется море. Но лишь пробудится царевна, На перстень взглянет, сон свой вспомнит, Слезами жгучими зальется. И в гневе царь скликает ветры, Вздымает волны словно горы И корабли за днища ловит. «Далеко в пустыне моря…»
Далеко в пустыне моря Спят глухие острова, Там поет он, волнам вторя, И душа его мертва. В ночи ясных новолуний, В ночи пьяной тишины Он, созвав морских колдуний, Славить девственность луны. Совершает омовенье, Шлет заклятные слова, Правит чары и служенья, Но душа его мертва. Кругом в круг проходят смены, Каждый облик нем и строг, Волоса, белее пены, Клочно падают до ног. На рассвете девы моря Покидают острова, Вновь поет он, волнам вторя, И душа его мертва. Призыв
Навестите склеп старинный, Приходите в лунный час, Буду ждать и саван длинный Расстелю для вас… Прилетят седые совы, Закачаются кресты, Тихо встанут, сняв покровы, Девы мертвой красоты. Будем петь о светлых чарах Первой страсти юных дней, Будем виться в легких парах, В полусумраке ветвей. Приходите, только с вами Я могу быть до зари, Чтоб взглянуть, как за холмами Загорятся янтари. Навестите склеп старинный, Приходите в лунный час, Буду ждать и саван длинный Расстелю для вас. «В кровавых порфирах и в ярких коронах…»
В кровавых порфирах и в ярких коронах, Как прежде случайны и снова одни, Из пропасти в пропасть, бросая огни, Мы бешено мчимся на черных драконах. Там где-то над морем наш замок старинный, Внизу по пути за скалою скала, Навстречу нам птицы, и ветер пустынный, И игла, беспредельная мгла. Проносятся тени в мгновенных уклонах, Закушенных звеньев не держат ремни, Из пропасти в пропасть, бросая огни, Мы бешено мчимся на черных драконах. Звездочет
На город пыльный, где весь день жег зной, Упала мгла с безоблачных высот, И смолкло все. По лестнице крутой Взошел на башню старый звездочет. Вникая в тайны древних страшных книг, Он пил лишь воду и ел черствый хлеб, Все до конца бестрепетно постиг, И стал читать судьбу земных судеб. С боязнью смутной чтил его народ, Царь у него учился врачевать. Мудрец все беды ведал наперед; Но должен был, как каменный, молчать. Уж утром веяло. Неспешною стопой, Мыча, пошли на выгоны стада. Вдруг в синеве, над светлой полосой, Зажглась большая, яркая звезда. И разошлись морщины на челе. Взор, полный слез, следил ее восход, Воскликнувши — «единый на земле» — Упал и умер старый звездочет. Песня о бедном рыцаре и слепой Лизе
Жил юный, бедный рыцарь, Дружил он с кузнецом, Кузнец ковал и пела Ему слепая дочь. Росла слепая Лиза, Как полевой цветок. Слепую Лизу рыцарь За песни полюбил. Он говорил ей: «скоро Уеду далеко, Вернусь к тебе богатым, Со славою вернусь». Уехал бедный рыцарь, Уехал далеко; Но к Лизе не вернулся, Богатства не привез. Ждала слепая Лиза, И перестала ждать, И были грустны песни О милом женихе. Принцесса
Принцессе подвластна нездешняя сила. У нее на груди талисман. Принцесса влюбленного принца склонила На дерзкий обман. Было в замке приветно и шумно. Принц пел гордую песнь королю И, вспенивши кубок, воскликнул безумно: «С кем разделю»? Странно смутились стоявшие рядом; Но король им кивнул головой И, смерив певца испытующим взглядом, Твердо ответил: «со мной»! Кубок был выпить бесстрашно и свято, Кубок был выпит до дна, И обнял он принца, целуя, как брата, И оба сказали: «Она». Там, где теперь их могила, Утром принцессу ласкает тумань. Ей подвластна нездешняя сила, У нее на груди талисман. Шут
Жиль король, в его подвалах Сундуки не запирались. Переполнены давно, А в дворцовых ярких залах День и ночь шуты кривлялись, И рекой лилось вино. Сгибли тысячи в работе, Чтоб была, как солнце, пряжка На кафтане короля. В злых слезах, в крови и поте День и ночь стонала тяжко Королевская земля. Меж шутов один горбатый Всех забавнее кривлялся, Веселее всех смешил, Но, на выдумки богатый, Он веселым притворялся, Он глухую месть таил. Месть за братьев угнетенных, Век над пашнями склоненных, Под угрозой и бичом, За неправо осужденных, В тюрьмы брошенных, казненных Королевским палачом. На утре из зал веселья, Будто пьяный, он, шатаясь, Пробирался в свой подвал, Пиль из трав волшебных зелья И, заклятьям научаясь, Книгу черную читал. Раз король, нахмурясь тучей, Захотел от пыток крови, И тюремщика позвал. Гневно бросив взгляда колючий И надменно сдвинув брови, Он тюремщику сказал: «Там есть раб из непокорных Нашей воле и поступкам, За его вороний крик, За суленье дней нам черных Бить, и жечь, и этим кубком Злостный вырезать язык. Загалдели, притащили, И, гоняя меж столами, Жгли, до пяток оголя, Остро с края наточили Искро-блещущий камнями, Древний кубок короля. Вдруг погасли в люстрах свечи, Вставши с факелом пылавшим, Стал расти горбатый шут, Выше, шире горб и плечи, Горб под сводом, задрожавшим… Взвыли падают, ползут. Нет спасенья, все закрыто, В окна бросились, на стену, В тесноте сбивают с ног. Под стеной, шумя сердито, Высоко взметая пену, В скользком рве бежал поток. Морская волшебница
В пене волн скала крутая, Под скалой высокий грот; В нем волшебница морская День и ночь тумань прядет… То длиннее, то короче, Волокно за волокном, Бледен лик, сомкнуты очи, Дышит грудь тревожным сном. Что ей снится, чем томится? Отчего она бледна? Знает ветер, знают птицы, Знает каждая волна. Носят молвь, друг другу вторя, Но нельзя ее понять, И волшебной тайны моря Никому не разгадать. Все прядет… сомкнуты очи, Дышит грудь тревожным сном, То длиннее, то короче, Волокно за волокном. На страже
Усталое солнце на склоне, Медленно тонет расплавленный щит, Герцог, безумный, в железной короне У входа в свой замок на страже стоит. В замке пустынно, Чуть шевелится на башне трава, Тени ложатся уродливо-длинно, Ласточки вьются над плесенью рва. Усталое солнце на склоне, Отблеск рубиновый в море разлит, Герцог, безумный, в железной короне, Герцог, безумный, на страже стоит. Лунный город
Есть за морем город странный, В заколдованной стране, Белоцветный и туманный, Затонувший в тишине. Там не гаснет неизменный, Истомленный лик луны, Каждый там, навыки пленный, Видит сладостные сны. Там часы не мерят годы, Не торопят ход минут, И таинственные воды Не дрожать и не текут. Там застывшие растенья Не меняют высоты, Там все тени без движенья, И без жизни все черты. Путь туда далек и страшен В шуме ветра и валов, Мимо трех зловещих башен, Трех — змеиных островов.
