Стальное выражение исчезает из глаз деда. На секунду в них мелькает растерянность.

– Сашка?! Антисоветчик? Ерунда какая-то… – медленно произносит генерал. Он шокирован.

– Деда, ты не беспокойся. Все уже вроде разъяснилось. Отца полностью оправдали. И даже автора анонимки вроде нашли, – начинаю частить я, не дай бог, старик разволнуется, еще сердце прихватит, – сейчас у него все в порядке.

– Слава богу, – дед вытирает ладонью вспотевший лоб, – но все равно, почему же Сашка мне ничего не сказал? Вот паршивец. Ну ничего, приедем, я ему позвоню, пистон вставлю.

– А может не надо? – тихонько прошу деда. – А то потом пистон мне вставят. За то, что тебе рассказал.

– Не переживай, – ухмыляется Константин Николаевич, – я с твоим папкой воспитательную беседу проведу. Ишь чего удумал, секреты у него от отца родного. Быстро ему мозги на место верну.

Мы выходим на площадь и направляемся к знакомой «Волге» ГАЗ-24, сверкающей черной лакированной краской.

Крепкий и коренастый старшина делает попытку выйти из машины, но дед тормозит его предупреждающим движением ладони. Он садится рядом с водителем, а я с комфортом устраиваюсь на широком заднем сиденье машины.

– Привет, Виктор, – протягиваю руку старшине.

Водитель широко улыбается.

– Здравствуй, Алексей, – мою ладонь обхватывает здоровенная мозолистая лапа.

Виктор возит деда уже добрый десяток лет и давно уже стал почти членом генеральской семьи. Он был моим первым учителем рукопашного боя, всегда терпеливо выслушивал мой детский лепет, давал советы, учил подтягиваться на турнике, а когда к генералу приезжали на дачу однополчане-ветераны, забирал меня с собой на рыбалку.

– Давай к нам домой, – командует дед.

Старшина кивает, поворачивает ключ в замке зажигания. Машина оживает, мелко трясется, заводясь, и медленно трогается с места.

– Дед, насколько я помню, по дороге имеется гастроном и цветочный магазин. Тормознем там? Я быстро.

– Не терпится папкины деньги потратить? Хочешь бабку цветами и сладким порадовать? – ухмыляется Константин Николаевич. – Это правильно. Женщин нужно баловать комплиментами и маленькими подарками, тогда они расцветают. Ради такого дела остановимся, но только одна нога там, а другая здесь.

– Договорились, – клятвенно прижимаю руку к груди, – я мигом.

1 октября 1978 года. Воскресенье

Мы с дедом сидим в лесу на поваленных бревнах. Осеннее солнце лениво пробивается сквозь нависшие гроздьями серые тучи, холодный ветерок вздымает стайки желтых листьев и затихает, обессиленно швыряя их на землю. Деревья угрожающе встопорщились черными голыми ветками.

Вчерашнее застолье удалось на славу. Дома у деда я был расцелован и затискан обрадованной бабушкой, а потом усажен за стол, заставленный разнообразными блюдами в гостиной. Домашние пирожки с мясом, блины с творогом, большая салатница с оливье, нарезанные на тонкие ломтики помидоры и огурцы, дымящаяся гора картошки-пюре с водруженным на середину громадным куском плавящегося сливочного масла, растекающимся аппетитным желтым озером. Присутствовали нарезка из колбаски, сыра, ветчины и других деликатесов, отбивные с поджаристой темно-золотистой корочкой, ярко-красные ломтики семги и множество других продуктов и блюд. Глаза просто разбегались от яств и деликатесов, расставленных на столе.

Бдительная бабуля следила, чтобы моя тарелка не пустела, заботливо подкладывая новые порции любимому внуку. Из-за стола с набитым как барабан животом, оставив нетронутым большой кусок шоколадного торта, я буквально выполз только в девятом часу вечера.

Тереблю подобранной веточкой темно-серые угольки давно потухшего костра, не решаясь начать разговор. За пазухой у меня лежит тетрадка, которую вчера, когда все улеглись спать, скрупулезно заполнял фактами и цифрами.

Уже куплены билеты на поезд, и через шесть часов я поеду назад к родителям. Разговаривать дома у Константина Николаевича я не хотел. Дед живет в большой белой высотке на Котельнической набережной, увенчанной длинным шпилем с пятиконечной звездой, ставшей символом величественной архитектуры сталинского времени. Из окон его громадной пятикомнатной квартиры открываются потрясающие виды на Москву-реку и Кремль. Весь подъезд и пространство между этажами украшены лепниной и барельефами.

Ходили слухи, что строили этот шедевр архитектуры заключенные, а первыми жильцами этого роскошного дома были руководители НКВД. И даже сейчас здесь проживают высокопоставленные работники органов, важные армейские чины и сливки «партийной номенклатуры». Естественно, общаться в подобном здании о важных вопросах, тем более учитывая ранг деда, было неправильно. Может, перестраховываюсь излишне, но береженого бог бережет.

Пришлось просить Константина Николаевича проехаться со мной в Матвеевский лес, чтобы подышать свежим воздухом и пообщаться. За что ценю деда, так это за умение быстро принимать необходимые решения. На недоуменный вопрос, а почему нельзя поговорить в квартире, мне достаточно было посмотреть на него умоляющими глазами и признаться, что «очень надо». Бабуля немного обиделась и начала ворчать, «что это за секреты такие», а дед, отделавшись коротким «раз надо, пошли», сразу же встал и начал собираться. В воскресенье у Виктора был выходной. Генералу пришлось вызывать такси, и через час мы уже гуляли среди лип, берез, вязов и сосен, с упоением вдыхая прохладный лесной воздух.

– Так о чем ты со мной хотел пообщаться? – Константин Николаевич, прищурившись, с интересом смотрит на меня.

– Дед, ты только не волнуйся, ладно? Тема очень серьезная, – обеспокоенно смотрю на него.

– Когда ты так говоришь, я уже волноваться начинаю, – ворчит генерал-лейтенант. – Давай излагай, не томи душу.

В мозгу мелькает яркая искорка, предваряя очередное «озарение», накатывающее ослепительным взрывом. События из жизни деда всплывают в сознании, выстраиваясь стройными рядами фактов. Теперь я «вижу» Константина Николаевича насквозь, даже знаю о некоторых страницах его биографии, которые он предпочитает не упоминать.

– Дед, только не смейся, но я тебе сейчас скажу очень странную вещь, – говорю, смотря ему прямо в глаза.

Константин Николаевич собирается, в его глазах мелькает тень беспокойства.

– Я вижу прошлое и будущее, – собравшись духом, выпаливаю ему прямо в лицо.

Дед оглушительно хохочет, хлопая себя ладонями по бедрам. Еще пару секунд назад каменное напряженное лицо расслабляется, а губы расплываются в безумной широкой ухмылке, показывая белоснежные зубы.

– Ну, Лешка, ну шутник, уморил, паразит, – сквозь смех стонет Константин Николаевич, вытирая подушечками пальцев выступившие в краешках глаз прозрачные капельки, – а я уже думал, что-то серьезное…

Я терпеливо жду, пока дед перестанет ржать.

– Всё? Успокоился? – дождавшись утвердительного кивка, продолжаю: – Хочешь, сейчас о твоем прошлом расскажу, о котором мало кто знает.

– Давай попробуй, я тебя слушаю, – дед преувеличенно серьезно подпирает ладонью щеку, демонстрируя повышенное внимание. В его глазах по-прежнему плещется смех.

– 28 июля 1942 года вышел знаменитый приказ Иосифа Виссарионовича Сталина № 227, известный под названием «Ни шагу назад». Помнишь?

– Конечно, – кивает дед.

– 15 августа 1942 года, когда вы отступали под ударом немцев в районе станицы Сиротинская под Сталинградом, ты расстрелял паникера – девятнадцатилетнего деревенского веснушчатого пацана, утверждавшего, что война немцам проиграна, и призывавшего бросать оружие и разбегаться. Помнишь? Ошалевшие синие глаза этого парня, понявшего, что его сейчас убьют, когда строй солдат поднял винтовки, ты запомнил на всю жизнь. Парня звали Иван Миронов. И эту сцену ты снова и снова переживаешь в своих снах. Он очень напоминал тебе двоюродного брата Бориса, убитого в первые дни войны. Ты не мог поступить иначе и взял эту вину на себя.

Молчание. Сейчас ошалевшие глаза у бравого генерал-лейтенанта. Даже челюсть изумленно отвисла. Дед по-настоящему потрясен.

– Откуда ты знаешь? Я об этом никому не говорил. И бойцы по просьбе командира, его односельчанина, молчали, чтобы не позорить родителей, – бормочет Константин Николаевич, отводя глаза.

– А еще, дед, могу рассказать о твоей военно-полевой жене – старшем лейтенанте медицинской службы Татьяне Строговой. Как она выхаживала тебя после тяжелых ранений, как вы запирались в землянке, проводили ночь на сеновале, могу даже форму ее родинки ниже ключицы описать или шрамик от осколка чуть выше поясницы, чтобы ты в мои способности поверил.

– Хватит, – рявкает генерал, вскидывая ладонь перед моим лицом, – ты что-то уж совсем разошелся. Помолчи, дай мне подумать.

Дед мертвенно бледен, его руки суетливо разглаживают брюки, теребят ткань куртки, в глазах светится растерянность.

– Чертовщина какая-то, – наконец бравый генерал-лейтенант обретает дар речи и озадаченно трет ладонью лоб. – Знать ты этого точно не мог. О моем романе были осведомлены единицы. Подозревали, догадывались, да, но утверждать никто бы не взялся. Да и про расстрел тоже. Осталось два человека в живых, я с ними редко общаюсь, и на эту тему мы никогда не разговариваем. Рассказал бы кто, никогда бы не поверил.

– А хочешь, дед, расскажу, о чем Татьяна шептала тебе на сеновале? Что старший лейтенант рассказывала про своего отца, брата и других родственников? Она ведь потомственной дворянкой была, и фамилия ее настоящая не Строгова. Сказать какая? Булатова. А как она тебя раненого волокла на себе пять километров в грязи, и ты просил ее оставить себя и уходить?

– Я же сказал, хватит! – рычит генерал. – Допустим, я тебе верю. Черт подери, уж такого ты знать никак не мог. Что дальше?

– А дальше успокойся, вдохни и выдохни. Очень тебя прошу, постарайся не нервничать, то, что я тебе скажу, может сильно шокировать. Я не хочу, чтобы у тебя схватило сердце. Поэтому попытайся, пожалуйста, сохранить спокойствие.

– Я спокоен. Говори, – тревожное предчувствие черной тенью мелькает в глазах генерала, – о сердце моем не беспокойся. Я, конечно, уже в возрасте, но оно меня пока не подводило.

– В конце декабря 1991 года Советский Союз прекратит свое существование. Страна будет разрушена в результате заговора партийной элиты, КГБ и их приспешников, под руководством Михаила Сергеевича Горбачева, ставшего первым и последним президентом СССР.

– Ты что несешь, щенок?! – лицо Константина Николаевича наливается кровью. – Да как ты смеешь…

Меня хватают еще крепкие руки деда. Правая – за шиворот, левая сжимается мертвой хваткой на отвороте куртки. Генерал-лейтенант с силой встряхивает меня как тряпку.

– Ты можешь даже дать мне в морду, если тебе станет легче, – хриплю, держась за крепкие запястья, – но лучше выслушай.

– Хорошо, – с усилием выдавливает дед. Его кулаки медленно разжимаются, опуская ткань одежды.

И я начинаю рассказывать генерал-лейтенанту все, что происходило на моих глазах, дополняя события жизни фактами, узнанными из видений. Как Андропов рвался к власти и тащил в Политбюро Горбачева, как уничтожались конкуренты и соперники ЮВА, мешающие ему стать генсеком ЦК КПСС. Я знакомлю деда с планом «Реставрация», разработанным зловещим шефом КГБ. Через два года после моей гибели в Белом доме первое упоминание о похожем проекте, названном «Голгофа», появится в газете «Совершенно Секретно», в результате «откровений» бывшего генерала КГБ Михаила Любимова. Статья имела эффект разорвавшейся бомбы и вызвала нешуточный ажиотаж. Как потом признался бывший начальник третьего отдела ПГУ КГБ, его рассказ являлся сатирой. На самом деле высокопоставленный сотрудник органов имел доступ к секретной информации, умел анализировать и сопоставлять факты. Результатом его долгих размышлений и стала статья-мистификация о плане «Голгофа», приправленная изрядной долей стеба и фарса. Но Любимов не знал главного. Его пытливый ум кэгэбэшника смог нащупать краешек самой зловещей тайны ЮВА и КГБ – плана «Реставрация», невольно выдав некоторые его положения в форме художественной сатиры.

За красивыми словесами Андропова об «обществе, которое мы не знаем», «повышении производительности труда», «борьбе с тунеядцами и прогульщиками» скрывалось банальное предательство. ЮВА был искусно маскирующимся убежденным противником советской власти и СССР, его единомышленники желали стать настоящими хозяевами страны и ее материальных активов. Результатов своего «труда» всемогущий шеф КГБ не увидел. Через пятнадцать месяцев после избрания на пост генсека КПСС он умер. Но протеже Андропова Горбачев, став руководителем государства после смерти Черненко, объявил перестройку в 1985-м, запуская реализацию «Плана Р» в активную фазу.

В стране, с подачи «главного реформатора», начала нагнетаться атмосфера ненависти к «партократам» и КПСС, критиковалась «уравниловка социализма», шла активная антисоветская пропаганда, щедро сдобренная сюжетами и художественными фильмами с криминалом. Умелые дирижеры КГБ, в спайке с заокеанскими коллегами, провоцировали накрывающие общество волны истерии к «преступлениям коммунизма», искусно мешая правду с порциями лжи.

Фильмы «Интердевочка», «Маленькая Вера», «Гений» успешно работали на переформатирование сознания, прививая советским людям новые стандарты западной морали – возможность продавать свое тело, погоню за наживой и желание разбогатеть любыми, даже преступными способами. Одновременно демонстрировалась красивая витрина роскошной западной жизни, вызывая зависть и восхищение. Грязные каморки нищих, бомжи, спящие на тротуарах и клянчащие мелочь, наркомания и уличная преступность благоразумно оставались за кадром. Напоказ выставлялся успешный быт «золотого миллиарда», сверкающая яркая красота европейских и американских мегаполисов.

Некогда жители самой «читающей в мире страны» стремительно превращались в дебилов. На яркий свет выползали многочисленные маги, колдуны и экстрасенсы, делающие деньги на суевериях и ужасе перед сверхъестественными явлениями. Именно в конце 80-х годов режиссеры управляемого хаоса впервые испытали методики агрессивного воздействия на аудиторию посредством телевидения. Даже образованные люди, поддавшись всеобщей истерии, со стеклянными взглядами и пеной изо рта рассказывали о чудесах массового исцеления на сеансах Чумака и Кашпировского. Они регулярно ставили перед телевизорами банки с водой, чтобы «великие экстрасенсы», маячащие на экране, заряжали жидкость «целебной энергией».

В республиках с подачи отечественных и зарубежных кукловодов расцветал национализм, в Москве и Ленинграде устраивали шествия бородатые мужики в черных рубахах, обещающие устроить «Варфоломеевскую ночь» лицам определенной национальности и «инородцам».

В Союзе появилось множество кооператоров, использующих дыры в законодательстве СССР и делающих на этом сумасшедшие деньги. Большинство из них было не тружениками, создающими продукцию своими руками, организаторскими талантами и предпринимательским гением, а легализовавшимися спекулянтами, «теневиками» и валютчиками. Как грибы в городах росли качалки и секции единоборств, ставшие «альма-матер» многих преступных группировок, разросшихся впоследствии до международных преступных сообществ. К моменту распада СССР общество уже было подготовлено. Комсомольцы создавали банки, вчерашние партократы гневно обличали КПСС, известные режиссеры, артисты, музыканты и другие представители «творческой интеллигенции», обласканные советской системой, становились самыми яркими ее критиками и ненавистниками.

Я перевожу дух.

Константин Николаевич ошеломленно молчит. Тяжелая тишина нависает над нами, изредка разбавляемая шелестом вздымаемых ветром листьев.

– Дед, – трогаю его за рукав, – с тобой все в порядке?

– Да, – глухо произносит генерал-лейтенант, – давай дальше.

Я продолжаю знакомить его с последующими событиями. Рассказываю ему про Афганистан, появление Ельцина, его противоборство с Горбачевым, крах ГКЧП и приход «царя Бориса» к власти.

Дед внимательно слушает о дикой инфляции, закрытии заводов, многомесячных невыплатах зарплат, замороженных вкладах на сберкнижках, о пенсионерах, роющихся в мусорных баках, приватизации и темнеет лицом. Когда дохожу до расстрела Белого дома и войны в Чечне, на его стиснутых челюстях набухают желваки, а расширенные зрачки сверкают искренней злостью.

Замолкаю. Несколько секунд над полянкой стоит тишина. Генерал-лейтенант осмысливает мой рассказ.

– Ах ты ж!.. – красный от гнева дед с силой бьет кулаком по бревну и выдает такую матерную тираду, что меня пробирает до костей.

Мне удивительно слышать от Константина Николаевича забористые ругательства из лексикона портовых грузчиков. Раньше в моем присутствии генерал себе ничего подобного не позволял. Теперь я понимаю, насколько он потрясен.

– Слушай, внук, а это не может быть ложной информацией? – безнадежно интересуется дед. – Ну привиделось тебе что-то не то?

– Нет, все так и будет, если мы не сможем этому помешать, – спокойно отвечаю, глядя ему в лицо.

– Да откуда ты это можешь знать? – взрывается Константин Николаевич.

– Просто знаю. Тебе придется мне поверить, – делаю многозначительную паузу, – или не поверить. Выбор за тобой.

Мгновение генерал-лейтенант смотрит мне в глаза, а потом отводит взгляд.

– Ладно, считай, что я тебе верю, – в подрагивающем голосе деда слышится невероятная усталость, – такого придумать, да еще с такими подробностями семнадцатилетний мальчишка точно не может. И что ты предлагаешь?

– Дед, нам нужна поддержка на самом верху. Прежде всего, надо выходить на Григория Васильевича Романова и Петра Мироновича Машерова. Это порядочные люди во власти. Они могут стать нашими единомышленниками.

– Ты вообще представляешь, что говоришь? – брови генерал-лейтенанта изумленно взлетают. – Прорваться к ним трудно, там тройное кольцо из стукачей и гэбэшников. Но допустим, я нахожу возможность встретиться с ними. Если как следует поразмыслить, технически эту задачу можно решить. Но после такого рассказа они сразу же санитаров вызовут и меня в психушку упрячут. И будут абсолютно правы. Потому что поверить в это в здравом уме невозможно. Если бы ты мне тут не рассказал о том, что знать никак не мог, то и я бы сам тебя послал далеко.

– Я это понимаю. Вот теперь мы подходим к самому главному, – назидательно поднимаю палец вверх, – доказательствам. Я знаю, как их убедить.

– И как же? – иронически интересуется дед.

Вытягиваю из кармана куртки сложенную вдвое тетрадку, разворачиваю и протягиваю генералу. – Возьми.

– Что это? – Константин Николаевич, нахмурившись, открывает первый лист.

– Неоспоримое подтверждение моих слов, – торжественно заявляю я. – Здесь по дням расписаны все мировые события, которые произойдут в октябре 1978 года.

Дед лезет во внутренний карман пиджака, достает футляр, вытаскивает из него очки и, водрузив их на переносицу, сосредоточенно читает вслух мои заметки.

– Второе октября. Участники конференции Лейбористской партии голосуют против политики ограничения роста заработной платы, проводимой лейбористским правительством. Четвертого октября. В столице Ливана Бейруте опять начнутся военные действия. Погибнет около пятисот человек. Пятое октября. Правительство Швеции терпит поражение при голосовании о вопросе атомной энергии и в полном составе уходит в отставку.

Тетрадка захлопывается. Константин Николаевич поднимает ошеломленный взгляд на меня.

– Если все это подтвердится, – голос деда внезапно хрипнет, – ты хоть понимаешь, какую ценность ты представляешь для разведок и правительств всего мира? Человек, способный спрогнозировать будущие события в экономике и политике – сокровище для любой страны похлеще пещеры Аладдина. Представляешь, что могут сделать и на что пойдут, чтобы получить такой источник информации? Тебя могут всю жизнь держать в каком-нибудь бункере, а при необходимости, если сочтут целесообразным, зачистят всех нас, как носителей опасных сведений стратегического характера. Причем не только КГБ, но и любая другая спецслужба, обладающая достаточной влиятельностью и ресурсами.

– Понимаю, – спокойно встречаю взгляд генерала, – и полностью осознаю все возможные последствия и опасность, которой подвергаю себя и вас. Но я хочу спасти страну. Держать в себе все это и ничего не предпринимать, не могу. Поэтому и обратился к тебе.

– Правильно сделал, – одобряет Константин Николаевич, – твою тетрадку я сожгу, чтобы не светить почерк. А сведения перепечатаю сам на машинке.

– Дед, я помню, ты дружишь с Петром Ивановичем? – вопросительно смотрю на генерала.

– Ивашутиным? – уточняет Константин Николаевич.

Утвердительно киваю.

– Можно обратиться к нему, если ты, конечно, уверен в Петре Ивановиче. Нам нужны его возможности и ресурсы.

– Мне надо поразмыслить как следует, – дед задумчиво почесывает подбородок, – любая ошибка может оказаться для нас первой и последней. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Да.

– И ты пока ничего не предпринимай. Сиди на заднице ровно и жди от меня новостей. Договорились?

– Договорились, – обреченно вздыхаю.

– Ну, вот и хорошо, – генерал хлопает рукой по колену, закрепляя наш договор, и поднимается. – А, кстати, что ты там вместе с Зориным за военно-патриотический клуб организовал? Мне Сашка об этом что-то рассказывал. Для чего? Это имеет какое-то отношение к твоим, гм, видениям?

– Имеет, деда, самое прямое, – подтверждаю я, – знаешь, в своих видениях я видел, как все происходило в мельчайших подробностях. 17 марта 1991 года советские люди проголосовали за сохранение СССР на референдуме. ГКЧП тоже многие поддержали на местах, надеясь, что он наведет порядок. Но они были разобщены, не умели и не могли бороться за свои права, и не представляли, что их ожидает в будущем. Противная сторона, наоборот, была прекрасно организованна, собранна и грамотно управлялась. Поэтому она и победила. Вот я и хочу заняться подготовкой общества снизу, дать ему определенный импульс, понимание и решительность, как действовать в подобных ситуациях и где искать единомышленников. Хотя бы на уровне военно-патриотических клубов, как основы для самоорганизации. А молодежь – самая активная часть общества. И с ней нужно грамотно работать, шаг за шагом формируя правильные ценности и идеологию. Кто будет владеть умами большей части молодежи, тот уже наполовину победил. Но это отдельный разговор, я и так тебя слишком нагрузил.