Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе Руки свои опустив. Голову тихо склоня, Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза, Было лицо его мне так знакомо, и было заметно, Что выражалось на нем, — в жизни такого Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья Пламень на нем; не сиял острый ум; Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью Было объято оно: мнилося мне, что ему В этот миг предстояло как будто какое виденье, Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь? STABAT MATER[52]
Горько плача и рыдая, Предстояла в сокрушенье Матерь Сыну на кресте, Душу, полную любови, Сожаленья, состраданья, Растерзал ей острый меч. Как печально, как прискорбно Ты смотрела, Пресвятая Богоматерь, на Христа! Как молилась, как рыдала, Как терзалась, видя муки Сына — бога твоего! Кто из нас не возрыдает, Зря святую Матерь бога В сокрушении таком? Кто души в слезах не выльет, Видя, как над богом-сыном Безотрадно плачет мать; Видя, как за нас Спаситель Отдает себя на муку, На позор, на казнь, на смерть; Видя, как в тоске последней Он, хладея, умирая, Дух свой богу предает? О святая! Мать любови! Влей мне в душу силу скорби, Чтоб с тобой я плакать мог! Дай, чтоб я горел любовью — Весь проникнут верой сладкой — К искупившему меня; Дай, чтоб в сердце смерть Христову, И позор Его, и муки Неизменно я носил; Чтоб, во дни земной печали, Под крестом моим утешен Был любовью ко Христу; Чтоб кончину мирно встретил, Чтоб душе моей Спаситель Славу рая отворил! «Плачь о себе: твое мы счастье схоронили…»
Плачь о себе: твое мы счастье схоронили; Ее ж на родину из чужи проводили. Не для земли она назначена была. Прямая жизнь ее теперь лишь началася — Она уйти от нас спешила и рвалася, И здесь в свой краткий век два века прожила. Высокая душа так много вдруг узнала, Так много тайного небес вдруг поняла, Что для нее земля темницей душной стала, И смерть ей выкупом из тяжких уз была. Но в миг святой, как дочь навек смежила вежды, В отца проникнул вдруг день веры и надежды… «Ведая прошлое, видя грядущее, скальд вдохновенный…»
Ведая прошлое, видя грядущее, скальд вдохновенный Сладкие песни поет в вечнозеленом венце, Он раздает лишь достойным награды рукой неподкупной — Славный великий удел выпал ему на земле. Силе волшебной возвышенных песней покорствуют гробы, В самом прахе могил ими герои живут. БОРОДИНСКАЯ ГОДОВЩИНА
Русский царь созвал дружины Для великой годовщины На полях Бородина. Там земля окрещена: Кровь на ней была святая; Там, престол и Русь спасая, Войско целое легло И престол и Русь спасло. Как ярилась, как кипела, Как пылала, как гремела Здесь народная война В страшный день Бородина! На полки полки бросались, Холмы в громах загорались, Бомбы падали дождем, И земля тряслась кругом. А теперь пора иная: Благовонно-золотая Жатва блещет по холмам; Где упорней бились, там Мирных инокинь обитель;[53] И один остался зритель Сих кипевших бранью мест, Всех решитель браней — крест. И на пир поминовенья Рать другого поколенья Новым, славным уж царем Собрана на месте том, Где предместники их бились, Где столь многие свершились Чудной храбрости дела, Где земля их прах взяла. Так же рать числом обильна; Так же мужество в ней сильно; Те ж орлы, те ж знамена И полков те ж имена… А в рядах другие стали; И серебряной медали, Прежним данной ей царем, Не видать уж ни на ком. И вождей уж прежних мало: Много в день великий пало На земле Бородина; Позже тех взяла война; Те, свершив в Париже тризну По Москве и рать в отчизну Проводивши, от земли К храбрым братьям отошли. Где Смоленский, вождь спасенья? Где герой, пример смиренья, Введший рать в Париж Барклай? Где, и свой и чуждый край Дерзкой бодростью дививший И под старость сохранивший Все, что в молодости есть, Коновницын, ратных честь? Неподкупный, неизменный, Хладный вождь в грозе военной, Жаркий сам подчас боец, В дни спокойные мудрец, Где Раевский? Витязь Дона, Русской рати оборона, Неприятелю аркан, Где наш Вихорь-атаман? Где наездник, вождь летучий, С кем врагу был страшной тучей Русских тыл и авангард, Наш Роланд и наш Баярд, Милорадович? Где славный Дохтуров, отвагой равный И в Смоленске на стене И в святом Бородине? И других взяла судьбина: В бое зрев погибель сына, Рано Строганов увял; Нет Сен-При; Ланской наш пал; Кончил Тормасов; могила Неверовского сокрыла; В гробе старец Ланжерон; В гробе старец Бенингсон. И боец, сын Аполлонов… Мнил он гроб Багратионов Проводить в Бородино… Той награды не дано: Вмиг Давыдова не стало! Сколько славных с ним пропало Боевых преданий нам! Как в нем друга жаль друзьям! И тебя мы пережили, И тебя мы схоронили, Ты, который трон и нас Твердым царским словом спас, Вождь вождей, царей диктатор, Наш великий император. Мира светлая звезда, И твоя пришла чреда! О година русской славы! Как теснились к нам державы! Царь наш с ними к чести шел! Как спасительно он ввел Рать Москвы к врагам в столицу! Как незлобно он десницу Протянул врагам своим! Как гордился русский им! Вдруг… от всех честей далеко, В бедном крае, одиноко,— Перед плачущей женой, Наш владыка, наш герой, Гаснет царь благословенный; И за гробом сокрушенно, В погребальный слившись ход, Вся империя идет. И его как не бывало, Перед кем все трепетало!.. Есть далекая скала; Вкруг скалы — морская мгла; С морем степь слилась другая, Бездна неба голубая; К той скале путь загражден… Там зарыт Наполеон. Много с тех времен, столь чудных, Дней блистательных и трудных С новым зрели мы царем; До Стамбула русский гром Был доброшен по Балкану; Миром мстили мы султану; И вскатил на Арарат Пушки храбрый наш солдат. И все царство Митридата До подошвы Арарата Взял наш северный Аякс; — Русской гранью стал Аракс; Арзерум сдался нам дикий; Закипел мятеж великий; Пред Варшавой стал наш фрунт, И с Варшавой рухнул бунт. И, нежданная ограда, Флот наш был у стен Царьграда; И с турецких берегов, В память северных орлов, Русский сторож на Босфоре, Отразясь в заветном море, Мавзолей наш говорит: «Здесь был русский стан разбит». Всходит дневное светило Так же ясно, как всходило В чудный день Бородина; Рать в колонны собрана, И сияет перед ратью Крест небесной благодатью, И под ним в виду колонн В гробе спит Багратион. Здесь он пал, Москву спасая, И, далеко умирая, Слышал весть: Москвы уж нет. И опять он здесь, одет В гробе дивною бронею, Бородинскою землею; И великий в гробе сон Видит вождь Багратион. В этот час тогда здесь бились! И враги, ярясь, ломились На холмы Бородина; А теперь их тишина, Небом полная, объемлет, И как будто бы подъемлет Из-за гроба голос свой Рать усопшая к живой. Несказанное мгновенье! Лишь изрек, свершив моленье, Предстоявший алтарю: Память вечная царю! Вдруг обгрянул залп единый Бородинские вершины, И в один великий глас Вся с ним армия слилась. Память вечная, наш славный, Наш смиренный, наш державный, Наш спасительный герой! Ты обет изрек святой; Слово с трона роковое Повторилось в дивном бое На полях Бородина: Им Россия спасена. Память вечная вам, братья! Рать младая к вам объятья Простирает в глубь земли; Нашу Русь вы нам спасли; В свой черед мы грудью станем; В свой черед мы вас помянем, Если царь велит отдать Жизнь за общую нам мать. <ЕЛИСАВЕТЕ РЕЙТЕРН>
О, молю тебя, создатель, Дай в близи ее небесной, Пред ее небесным взором И гореть и умереть мне, Как горит в немом блаженстве, Тихо, ясно угасая, Огнь смиренныя лампады Пред небесною Мадонной. ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ЛЕБЕДЬ
Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый, Как же нелюдимо ты, отшельник хилый, Здесь сидишь на лоне вод уединенных! Спутников давнишних, прежней современных Жизни, переживши, сетуя глубоко, Их ты поминаешь думой одинокой! Сумрачный пустынник, из уединенья Ты на молодое смотришь поколенье Грустными очами; прежнего единый Брошенный обломок, в новый лебединый Свет на пир веселый гость не приглашенный, Ты вступить дичишься в круг неблагосклонный Резвой молодежи. На водах широких, На виду царевых теремов высоких, Пред Чесменской гордо блещущей колонной, Лебеди младые голубое лоно Озера тревожат плаваньем, плесканьем, Боем крыл могучих, белых шей купаньем; День они встречают, звонко окликаясь; В зеркале прозрачной влаги отражаясь, Длинной вереницей, белым флотом стройно Плавают в сиянье солнца по спокойной Озера лазури; ночью ж меж звездами В небе, повторенном тихими водами, Облаком перловым, вод не зыбля, реют Иль двойною тенью, дремля, в них белеют; А когда гуляет месяц меж звездами, Влагу расшибая сильными крылами, В блеске волн, зажженных месячным сияньем, Окруженны брызгов огненных сверканьем, Кажутся волшебным призраков явленьем — Племя молодое, полное кипеньем Жизни своевольной. Ты ж старик печальный, Молодость их образ твой монументальный Резвую пугает; он на них наводит Скуку, и в приют твой ни один не входит Гость из молодежи, ветрено летящей Вслед за быстрым мигом жизни настоящей. Но не сетуй, старец, пращур лебединый: Ты родился в славный век Екатерины. Был ее ласкаем царскою рукою,— Памятников гордых битве под Чесмою, Битве при Кагуле воздвиженье зрел ты; С веком Александра тихо устарел ты; И, почти столетний, в веке Николая Видишь, угасая, как вся Русь святая Вкруг царевой силы, — вековой зеленый Плющ вкруг силы дуба, — вьется под короной Царской, от окрестных бурь ища защиты. Дни текли за днями. Лебедь позабытый Таял одиноко; а младое племя В шуме резвой жизни забывало время… Раз среди их шума раздался чудесно Голос, всю пронзивший бездну поднебесной; Лебеди, услышав голос, присмирели И, стремимы тайной силой, полетели На голос: пред ними, вновь помолоделый, Радостно вздымая перья груди белой, Голову на шее гордо распрямленной К небесам подъемля, — весь воспламененный, Лебедь благородный дней Екатерины Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый! А когда допел он — на небо взглянувши И крылами сильно дряхлыми взмахнувши — К небу, как во время оное бывало, Он с земли рванулся… и его не стало В высоте… и навзничь с высоты упал он; И прекрасен мертвый на хребте лежал он, Широко раскинув крылья, как летящий, В небеса вперяя взор, уж не горящий. РОЗЫ
Розы цветущие, розы душистые, как вы прекрасно В пестрый венок сплетены милой рукой для меня! Светлое, чистое девственной кисти созданье, глубокий Смысл заключается здесь в легких воздушных чертах. Роз разновидных семья на одном окруженном шипами Стебле — не вся ли тут жизнь? Корень же твердый цветов — Крест, претворяющий чудно своей жизнедательной силой Стебля терновый венец в свежий венок из цветов? Веры хранительный стебель, цветущие почки надежды, Цвет благовонный любви в образ один здесь слились,— Образ великий, для нас бытия выражающий тайну; Все, что пленяет, как цвет, все, что пронзает, как терн, Радость и скорбь на земле знаменуют одно: их в единый Свежий сплетает венок Промысл тайной рукой. Розы прекрасные! в этом венке очарованном здесь вы Будете свежи всегда: нет увяданья для вас; Будете вечно душисты; здесь памятью сердца о милой Вас здесь собравшей руке будет ваш жив аромат. СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ
ОСТРОВ
Цветет и расцветает Мои милый островок; Там веет и летает Душистый ветерок. Сплела там роща своды; В тени их тишина; Кругом покойны воды, Прозрачные до дна. Там знойными лучами День летний не палит; Там сладостно листами Прохлада шевелит. Там звезды ясной ночи Сквозь темный свод древес Глядят, как будто очи Блестящие небес. Пленительно сквозь сени Луна сияет там, Раскидывая тени Дерев по берегам. Там гении крылаты Играют при луне, Пьют листьев ароматы И плещутся в волне. Там нас встречает радость; Там все забава нам: Подруга наша младость Играет с нами там. СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫЕ ПАВЛУ ВАСИЛЬЕВИЧУ И АЛЕКСАНДРЕ ВАСИЛЬЕВНЕ ЖУКОВСКИМ
ПТИЧКА
Птичка летает, Птичка играет, Птичка поет; Птичка летала, Птичка играла, Птички уж нет! Где же ты, птичка? Где ты, певичка? В дальнем краю Гнездышко вьешь ты; Там и поешь ты Песню свою. КОТИК И КОЗЛИК
Там котик усатый По садику бродит, А козлик рогатый За котиком ходит; И лапочкой котик Помадит свой ротик; А козлик седою Трясет бородою. ЖАВОРОНОК
На солнце темный лес зардел, В долине пар белеет тонкий, И песню раннюю запел В лазури жаворонок звонкий. Он голосисто с вышины Поет, на солнышке сверкая: Весна пришла к нам молодая, Я здесь пою приход весны; Здесь так легко мне, так радушно, Так беспредельно, так воздушно; Весь божий мир здесь вижу я. И славит бога песнь моя! МАЛЬЧИК С ПАЛЬЧИК
Сказка
Жил маленький мальчик: Был ростом Он с пальчик, Лицом был красавчик, Как искры глазенки, Как пух волосенки, Он жил меж цветочков; В тени их листочков В жары отдыхал он, И ночью там спал он; С зарей просыпался, Живой умывался Росой, наряжался В листочек атласный Лилеи прекрасной; Проворную пчелку В свою одноколку Из легкой скорлупки Потом запрягал он, И с пчелкой летал он, И жадные губки С ней вместе впивал он В цветы луговые. К нему золотые Цикады слетались И с ним забавлялись, Кружась с мотыльками, Жужжа, и порхая, И ярко сверкая На солнце крылами; Ночною ж порою, Когда темнотою Земля покрывалась И в небе с луною Одна за другою Звезда зажигалась, На луг благовонный С лампадой зажженной, Лазурно-блестящий, К малютке являлся Светляк; и сбирался К нему в круговую На пляску ночную Рой альфов летучий; Они — как бегучий Источник волнами — Шумели крылами, Свивались, сплетались, Проворно качались На тонких былинках, В перловых купались На травке росинках, Как искры сверкали И шумно плясали Пред ним до полночи. Когда же на очи Ему усыпленье, Под пляску, под пенье, Сходило — смолкали И вмиг исчезали Плясуньи ночные; Тогда, под живые Цветы угнездившись И в сон погрузившись, Он спал под защитой Их кровли, омытой Росой, до восхода Зари лучезарной С границы янтарной Небесного свода. Так милый красавчик Жил мальчик наш с пальчик… БАСНИ
СОКОЛ И ГОЛУБКА
Голубку сокол драл в когтях. «Попалась! ну, теперь оставь свои затеи! Плутовка! знаю вас! ругательницы, змеи! Ваш род соколью вечный враг! Есть боги-мстители!» — «Ах, я б того желала!» — Голубка, чуть дыша, измятая стенала. «Как! как! отступница! не веровать богам! Не верить силе провиденья! Хотел тебя пустить; не стоишь; вижу сам. Умри! безбожным нет прощенья!» МАРТЫШКИ И ЛЕВ
Мартышки тешились лаптой; Вот как: одна из них, сидя на пне, держала В коленях голову другой; Та, лапки на спину, зажмурясь, узнавала, Кто бил. — Хлоп-хлоп! «Потап, проворней! Кто?» — «Мирошка!» «Соврал!» — И все, как бесы, врозь! Прыжки; кувырканье вперед, и взад, и вкось; Крик, хохот, писк! Одна мяукает, как кошка, Другая, ноги вверх, повисла на суку; А третья ну скакать сорокой по песку! Такого поискать веселья! Вдруг из лесу на шум выходит лев, Ученый, смирный принц, брат внучатный царев: Ботанизировал по роще от безделья. Мартышкам мат; Не пикнут, струсили, дрожат! «Здесь праздник! — лев сказал, — Что ж тихо? Забавляйтесь! Играйте, детушки, не опасайтесь! Я добр! Хотите ли, и сам в игру войду!» «Ах, милостивый князь, какое снисхожденье! Как вашей светлости быть с нами наряду! С мартышками играть! ваш сан! наш долг! почтенье!..» «Пустое! что за долг! я так хочу! смелей! Не все ли мы равны! Вы б сами то ж сказали, Когда бы так, как я, философов читали! Я, детушки, не чван! Вы знатности моей Не трусьте! Ну, начнем!» Мартышки верть глазами И, веря (как и все) приветника словам, Опять играть; гвоздят друг друга по рукам. Брат царский хлоп! и вдруг под царскими когтями Из лапки брызжет кровь ключом! Мартышка — ой! — и прочь, тряся хвостом, Кто бил, не думав, отгадала; Однако промолчала. Хохочет князь; другие, рот скривя, Туда ж за барином смеются, Хотя от смеха слезы льются; И задом, задом, в лес! Бегут и про себя Бормочут: не играй с большими господами! Добрейшие из них — с когтями! СУРКИ И КРОТ
Свои нам недостатки знать И в недостатках признаваться — Как небо и земля: скорей от бед страдать, Чем бед виною называться! В пример вам расскажу не басенку, а быль. Чудна, но справедлива; Я очевидец сам такого дива И, право, не хочу пускать в глаза вам пыль. Однажды на лужок, лишь только солнце село, Проказники сурки Сошлись играть в езду, в гулючки, в уголки И в жмурки. — Да, и в жмурки! Это дело Так верно, как я здесь, и вот как: осокой Тому, кому ловить, завязывались глазки, Концы ж повязки Под морду, в узелок; а там — бреди слепой! Слепой бредет! другие же беситься, Кувыркаться, скакать кругом; Тот под нос шиш ему, тот в зад его пинком; Тот на ухо свистит, а тот пред ним вертится, Коверкаясь, как бес! Бедняжка, лапки вверх, хвать-хвать, не тут-то было! И где поймать таких увёртливых повес! Ловить бы до утра! но счастье пособило. Возню услышав под землей, Из норки вылез крот, монах слепой; Туда ж играть с сурками! Растешился, катит и прямо бряк в силки. Сурки Сошлись и говорят: «Он слеп, а мы с глазами! Не лучше ли его…» «И, братцы, что за срам! — Ворчит, надувшись, крот. — Игра игрою! Я пойман! Мне ловить, с повязкой, как и вам». «Пожалуй! Но с твоей, приятель, слепотою Не будет ли нам грех давить тебя узлом?» «О, это уж обидно! Как будто и играть невместно мне с сурком! Стяни, сударь! еще! еще стяни! мне видно!» ИСТИНА И БАСНЯ
Однажды Истина нагая, Оставя кладезь свой, на белый вышла свет. Бог с ней! не пригожа, как смерть худая, Лицом угрюмая, с сутулиной от лет. Стук-стук у всех ворот: «Пустите, ради бога! Я Истина, больна, устала, чуть хожу! Морозно, ветрено; иззябла и дрожу!» «Нет места, матушка! счастливая дорога!» — Везде ей был ответ. Что делать? на бок лечь, пусть снегом занесет! Присела на сугроб, стучит зубами. Вдруг Басня, в золоте, облитая парчой, А правду молвить — мишурой, Обнизанная жемчугами, Вся в камнях дорогих, Блистающих, как жар, хотя фальшивых, На санках золотых, На тройке рысаков красивых Катит, и прямо к ней. «Зачем ты здесь, сестра? Одна, в такой мороз! прогулкам не пора!» «Ты видишь, зябну! люди глухи! Никто мне не дает приюта ни на час. Я всем страшна! мы жалкий люд, старухи: Как будто от чумы все бегают от нас!» «А ты ведь мне большая, Не хвастаясь сказать! ну, то ли дело я? Весь мир моя семья! И кто ж виной? зачем таскаешься нагая? Тебе ль не знать, мой друг, что маску любит свет? Изволь-ка выслушать мой сестринский совет: Нам должно быть дружней и жить не так, как прежде, Жить вместе; а тебе в моей ходить одежде. С тобой — и для меня отворит дверь мудрец, Со мною — и тебя не выгонит глупец; А глупым нынче род — и род весьма обильный!» Тут Истина, умильный На Басню обративши взор, К ней в сани прыг… Летят и следу нет! — С тех пор Везде сестрицы неразлучно: И Басня не глупа, и с Истиной не скучно. СМЕРТЬ
Однажды Смерть послала в ад указ, Чтоб весь подземный двор, не более как в час, На выбор собрался в сенате, А заседанью быть в аудиенц-палате. Ее величеству был нужен фаворит, Обычнее — министр. Давно уж ей казалось,— Как и история ей ясно говорит,— Что адских жителей в приходе уменьшалось. Идут пред страшный трон владычицы своей — Горячка бледная со впалыми щеками, Подагра, чуть тащась на паре костылей, И жадная Война с кровавыми глазами. За ловкость сих бояр поруки мир и ад, И Смерть их приняла с уклонкой уваженья! За ними, опустив смиренно постный взгляд, Под мышкою таща бичи опустошенья, Является Чума; Грех молвить, чтоб и в ней достоинств не сыскалось: Запас порядочный ума! Собранье всколебалось. «Ну! — шепчут. — Быть министром ей!» Но сценка новая: полсотни лекарей Попарно, в шаг идут и, став пред Смертью рядом, Поклон ей! «Здравствовать царице много лет!» Чтоб лучше видеть, Смерть схватилась за лорнет. Анатомирует хирургов строгим взглядом. В сомненье ад! как вдруг пороков шумный вход Отвлек монархини вниманье. «Как рада! — говорит, — Теперь я без хлопот!» И выбрала невоздержанье. СОН МОГОЛЬЦА
Однажды доброму могольцу снился сон, Уж подлинно чудесный: Вдруг видит, будто он, Какой-то силой неизвестной, В обитель вознесен всевышнего царя И там — подумайте — находит визиря. Потом открылася пред ним и пропасть ада. Кого ж — прошу сказать — узнал он в адской мгле? Дервиша… Да, дервиш, служитель Орозмада, В котле, В клокочущей смоле На ужин дьяволам варился. Моголец в страхе пробудился; Скорей бежать за колдуном; Поклоны в пояс; бьет челом: «Отец мой, изъясни чудесное виденье». «Твой сон есть божий глас, — колдун ему в ответ,— Визирь в раю за то, что в области сует, Средь пышного двора, любил уединенье. Дервишу ж поделом; не будь он суесвят; Не ползай перед тем, кто силен и богат; Не суйся к визирям ходить на поклоненье». Когда б, не бывши колдуном, И я прибавить мог к словам его два слова, Тогда смиренно вас молил бы об одном: Друзья, любите сень родительского крова; Где ж счастье, как не здесь, на лоне тишины, С забвением сует, с беспечностью свободы? О блага чистые, о сладкий дар Природы! Где вы, мои поля? Где вы, любовь весны? Страна, где я расцвел в тени уединенья, Где сладость тайная во грудь мою лилась. О рощи, о друзья, когда увижу вас? Когда, покинув свет, опять без принужденья Вкушать мне вашу сень, ваш сумрак и покой? О! кто мне возвратит родимые долины? Когда, когда и Феб и дщери Мнемозины Придут под тихий кров беседовать со мной? При них мои часы весельем окрыленны; Тогда постигну ход таинственных небес И выспренних светил стези неоткровенны. Когда ж не мой удел познанье сих чудес, Пусть буду напоен лесов очарованьем; Пускай пленяюся источников журчаньем, Пусть буду воспевать их блеск и тихий ток! Нить жизни для меня совьется не из злата; Мой низок будет кров, постеля не богата; Но меньше ль бедных сон и сладок и глубок? И меньше ль он души невинной услажденье? Ему преобращу мою пустыню в храм; Придет ли час отбыть к неведомым брегам — Мой век был тихий день, а смерть успокоенье. ПОХОРОНЫ ЛЬВИЦЫ
В лесу скончалась львица. Тотчас ко всем зверям повестка. Двор и знать Стеклись последний долг покойнице отдать. Усопшая царица Лежала посреди пещеры на одре, Покрытом кожею звериной; В углу, на алтаре Жгли ладан, и Потап с смиренной образиной — Потап-мартышка, ваш знакомец, — в нос гнуся, С запинкой, заунывным тоном, Молитвы бормотал. Все звери, принося Царице скорби дань, к одру с земным поклоном По очереди шли, и каждый в лапу чмок, Потом поклон царю, который, над женою Как каменный сидя и дав свободный ток Слезам, кивал лишь молча головою На все поклонников приветствия в ответ. Потом и вынос. Царь выл голосом, катался От горя по земле, а двор за ним вослед Ревел, и так ревел, что гулом возмущался Весь дикий и обширный лес; Еще ж свидетели с божбой нас уверяли, Что суслик-камергер без чувств упал от слез И что лисицу с час мартышки оттирали! Я двор зову страной, где чудный род людей: Печальны, веселы, приветливы, суровы; По виду пламенны, как лед в душе своей; Всегда на все готовы;. Что царь, то и они; народ — хамелеон, Монарха обезьяны; Ты скажешь, что во всех единый дух вселен; Не люди, сущие органы: Завел — поют, забыл завесть — молчат. Итак, за гробом все и воют и мычат. Не плачет лишь олень. Причина? Львица съела Жену его и дочь. Он смерть ее считал Отмщением небес. Короче, он молчал. Тотчас к царю лиса-лестюха подлетела И шепчет, что олень, бессовестная тварь, Смеялся под рукою. Вам скажет Соломон, каков во гневе царь! А как был царь и лев, он гривою густою Затряс, хвостом забил, «Смеяться, — возопил, — Тебе, червяк? Тебе! над их стенаньем! Когтей не посрамлю преступника терзаньем; К волкам его! к волкам! Да вмиг расторгнется ругатель по частям, Да казнь его смирит в обителях Плутона Царицы оскорбленной тень!» Олень, Который не читал пророка Соломона, Царю в ответ: «Не сетуй, государь, Часы стенаний миновались! Да жертву радости положим на алтарь! Когда в печальный ход все звери собирались И я за ними вслед бежал, Царица пред меня в сиянье вдруг предстала; Хоть был я ослеплен, но вмиг ее узнал. — Олень! — святая мне сказала, — Не плачь, я в области богов Беседую в кругу зверей преображенных! Утешь со мною разлученных! Скажи царю, что там венец ему готов! — И скрылась». — «Чудо! откровенье!» Воскликнул хором двор. А царь, осклабя взор, Сказал: «Оленю в награжденье Даем два луга, чин и лань!» Не правда ли, что лесть всегда приятна дань? ЭПИГРАММЫ
ЭПИТАФИИ
«Трим счастия искал ползком и тихомолком…»
Трим счастия искал ползком и тихомолком; Нашел — и грудь вперед, нос вздернул, весь иной Кто втерся в чин лисой, Тот в чине будет волком. НОВЫЙ СТИХОТВОРЕЦ И ДРЕВНОСТЬ
Едва лишь что сказать удастся мне счастливо, Как Древность заворчит с досадой: «Что за диво Я то же до тебя сказала, и давно!» Смешна беззубая! Вольно Ей после не прийти к невежде! Тогда б сказал я то же прежде. «Ты сердишься за то, приятель мой Гарпас…»
Ты сердишься за то, приятель мой Гарпас, Что сын твой по ночам сундук твой посещает! И философия издревле учит нас, Что скупость воровство рождает. «Скажи, чтоб там потише были…»
«Скажи, чтоб там потише были! — Кричал повытчику судья,— Уже с десяток дел решили, А ни единого из них не слышал я!» «Дидона! как тобой рука судьбы играла…»
Дидона! как тобой рука судьбы играла! Каких любовников тебе она дала! Один скончался — ты бежала; Другой бежал — ты умерла! БРУТОВА СМЕРТЬ
Бомбастофил, творец трагических уродов, Из смерти Брутовой трагедию создал. «Не правда ли, мой друг, — Тиманту он сказал, Что этот Брут дойдет и до чужих народов?» «Избави бог! Твой Брут — примерный патриот В отечестве умрет!» НА ПРОСЛАВИТЕЛЯ РУССКИХ ГЕРОЕВ,
В СОЧИНЕНИЯХ КОТОРОГО НЕТ НИ НАЧАЛА, НИ КОНЦА, НИ СВЯЗИ
Мирон схватил перо, надулся, пишет, пишет И под собой земли не слышит! «Пожарский! Филарет! отечества отец!» Поставил точку — и конец! К ПЛЕЩЕЕВУ
Напрасно я, друг милый, говорил, Что супостат, как вешний лед, растает!.. Увы! грядущего никто, никто не знает! Ведь не растаял он — застыл! ПЬЯНИЦЕ
Под камнем сим Бибрис лежит; Он на земле в таком раздоре был с водою, Что нам и из земли кричит: Не плачьте надо мною! ГРАМОТЕЮ
Здесь Буквин-грамотей. Но что ж об нем сказать? Был сердцем добр; имел смиренные желанья И чести правила старался наблюдать, Как правила правописанья! ЗАВОЕВАТЕЛЯМ
Где всемогущие владыки, Опустошители земли? Их повелительные лики Смирились в гробовой пыли! И мир надменных забывает, И время с их гробов стирает Последний титул их и след, Слова ничтожные: их нет! ЭПИТАФИЯ ЛИРИЧЕСКОМУ ПОЭТУ
Здесь кончил век Памфил, без толку од певец! Сей грешный человек — прости ему творец! — По смерти жить сбирался, Но заживо скончался! БЕСПОЛЕЗНАЯ СКРОМНОСТЬ
Демид, под одою своей, боясь Зоила, Ты имени ее не подписал! Но глупость за тебя к ней руку приложила; И свет тебя узнал! ШУТОЧНЫЕ СТИХИ
РАССТРОЙКА СЕМЕЙСТВЕННОГО СОГЛАСИЯ
Жил муж в согласии с женой, И в доме их ничто покоя не смущало! Ребенок, моська, кот, сурок и чиж ручной В таком ладу, какого не бывало И в самом Ноевом ковчеге никогда! Но вот беда! Случился праздник! муж хлебнул — и в спор с женою! Что ж вышло? За язык вступилася рука! Супруг супруге дал щелчка! Жена сечь сына, сын бить моську, моська с бою Душить и мять кота, кот лапою сурка, Сурок перекусил чижу с досады шею. Нередко целый край один глупец смущал! И в наказание могущему злодею Нередко без вины бессильный погибал. СВИСТОК
Посвящено Анне Петровне Юшковой
Какую ворганщицу Венчать предпочтительно Пред всеми дудилами Муратова чудного! Ни слова не скажем мы О славном картузнике;[54] В одно он окошечко Глядит избоченяся; Когда ж, в три погибели С дерниной тяжелою Нагнувшись, надуется, Тогда уж ни Моцарту, Ни Дицу, ни Гайдену Толь сладкой мелодии Слыхать не случалося! Но я увенчаю здесь Волынщицу звучную, Трубу мою, трубушку, Трубыню, воркуньюшку, Помадницу Софьюшку. Ах! как же ты, Софьюшка, Сидя за печуркою, Пленяешь гармонией! Как, скорчась дуга дугой, С чулком иль с подвязкою, Кивая шершавою Спросонья головкою, Протяжным шипением, Иль треском отрывистым, Иль тихим урчанием, Иль писком и ропотом Наш слух в восхищение Приводишь, Кубышница! Прославим же громкую Волыночку Софьюшки. В минуту безмолвия И сна полунощного Она, как ручей, журчит, Как птичка дубравная, Щебечет, ерошится, И крехчет и квакает, Как будто лягушечка. Другие волыночки Дудят с расстановкою, Осиплой гармонией; А эта волыночка, Когда принадуется, Что твой соловей в лесу! Лелейте же милую Пискунью и кряковку! Кормите морковкою, Горохом и редькою! Чтоб тоны гармонии Лились без усилия! Смотрите, чтоб Софьюшка Волынки не вздумала Совсем перестраивать По строю высокому Певицы заморския, Козловской Антиповны; Иль чтоб ей не вздумалось Пугать нас аккордами И фугами звучными Быкова Белевского. Я знаю соперницу Волыночки чудныя… Тихохонько фырскает, Пищит, как комарий нос! Но эта волыночка Еще безымянная. <А. А. ПЛЕЩЕЕВУ>
На бал, обед и ужин! Ты там, конечно, нужен! Ты с грациями дружен; На вымыслы богат; Пифийцу Фебу сват; Весельям, смеху брат; А Талия, плутовка, Тебе, сударь, золовка. Меня ж, мой милый друг, Нечаянный недуг (Какой — сказать не знаю) Схватил, — я умираю И с горем пополам Нахмурясь восклицаю: «Увы, не быть мне там, Где будешь ты с женою, Где будет пир горою! Где с милой молодою Муж будет — молодой; Забав и смехов рой; Шампанское и пиво; Розина с Альмавивой; Леге и Букильон; Пять, шесть Толстых; Нельсон; Паштеты, буженина, Тартинки, солонина, Грибы и… Катерина — Та, знаешь, Катерина, Которой на показ Творец дал пару глаз; Но с этими глазами, Скажу я между нами…» Однако, милый друг! Мне, право, недосуг; Я болен, болен, болен; Так ехать я неволен, Хотя бы и желал, На этот званый бал! Два слова в заключенье; Скажи мое почтенье Супружнице своей!.. Что друг мой Алексей? Совсем здорова ль Маша? Что Гриша, Алексаша, И все (колико есть) Плутишки Плещенята? Премилые ребята! Засим, имею честь С преданностью, почтеньем, С сердечным умиленьем, Приятель дорогой, Пребыть твоим слугой. ПОСЛАНИЕ К А. А. ПЛЕЩЕЕВУ
Друг милый мой, Прекрасен твой Гали-Матвей! Скажу: ей! ей! Оставя лесть, Ты Пинду честь! Но вот и мой Не мастерской Гали-Максим, Твоим, поэт, Стихам в ответ! На двух стопах, Как на «волнах», Мои стихи (Из рифм жмыхи) К тебе пойдут И принесут Приятный сон! Царь Аполлон Давно судил, Чтоб я лечил Микстурой слов, Клистиром строф И рвотным од Бессонных род! Что ж написать? Ужель сказать, Что аплике На сундуке? Что тюфяки — Не парики? Что Мовильон, Хотя крещен, Но ренегат И не женат! Увы! мой друг! Мне недосуг. Меркурий твой: «Пора домой!» — Мне говорит; И клей кипит, И твой пиит, Сложив кафтан, Не капитан — Наклейщик стал! Чин этот мал, Да лучше в нем, Мой друг, тишком Свой век провесть И помнить честь, Чем все забыть И первым быть, С звездой, с крестом, Секретарем, И продавать Отца и мать, Царя, друзей За горсть гиней! Друг, одолжи, — Мое скажи Почтенье той Жене, какой Здесь под луной Ах! нет другой! <А..А. ПЛЕЩЕЕВУ>
О Негр, чернилами расписанный Натурой, На коем виден лак искусств; Из-под экватора пролезший к нам фигурой, Лица чудесного дивишь архитектурой, Ты винегрет ролей и чувств; Вдруг мамкой, цесарем… и се-карикатурой! Но дело не об том, Со всем твоим уменьем и умом, Ты можешь сделаться великою скотиной, То есть большим скотом, Когда не подаришь друзей безделкой — днем, И не останешься у нас сегодня с Ниной. Плещук! Не вдруг Оставь Друзей! Ей! Ей! Поправь Свой план! Надень Кафтан; Брось лень, Побрей Себя; Друзей Любя, Им ты Вещай: «Скоты! Вам рай, Где я! Одна Моя Жена Да рой Святой Плещат, Ребят, Каких Других Здесь нет Как нет,— Мне вас, Друзей, Подчас Милей! Итак, Чудак Плещук, Ваш друг, У вас, Скотов, Не час Готов, Но шесть И шесть Часов Провесть!» МАКСИМ
Скажу вам сказку в добрый час! Друзья, извольте все собраться! Я рассмешу, наверно, вас — Как скоро станете смеяться. Жил-был Максим, он был неглуп; Прекрасен так, что заглядеться! Всегда он надевал тулуп — Когда в тулуп хотел одеться. Имел он очень скромный вид; Был вежлив, не любил гордиться; И лишь тогда бывал сердит — Когда случалось рассердиться. Максим за пятерых едал, И более всего окрошку; И рот уж, верно, раскрывал — Когда в него совал он ложку. Он был кухмистер, господа, Такой, каких на свете мало,— И без яиц уж никогда Его яишниц не бывало. Красавиц восхищал Максим Губами пухлыми своими; Они, бывало, все за ним — Когда гулял он перед ними. Максим жениться рассудил, Чтоб быть при случае рогатым; Но он до тех пор холост был — Пока не сделался женатым. Осьмое чудо был Максим В оригинале и портрете; Никто б не мог сравниться с ним — Когда б он был один на свете. Максим талантами блистал И просвещения дарами; И вечно прозой сочинял — Когда не сочинял стихами. Он жизнь свободную любил, В деревню часто удалялся; Когда же он в деревне жил — То в городе не попадался, Всегда учтивость сохранял, Был обхождения простова; Когда он в обществе молчал — Тогда не говорил ни слова. Он бегло по складам читал, Читая, шевелил губами; Когда же книгу в руки брал — То вечно брал ее руками. Однажды бодро поскакал Он на коне по карусели, И тут себя он показал — Всем тем, кто на него смотрели. Ни от кого не трепетал, А к трусости не знал и следу; И вечно тех он побеждал — Над кем одерживал победу. Он жив еще и проживет На свете, сколько сам рассудит; Когда ж, друзья, Максим умрет — Тогда он, верно, жив не будет. ЛЮБОВНАЯ КАРУСЕЛЬ, ИЛИ ПЯТИЛЕТНИЕ МЕЛАНХОЛИЧЕСКИЕ СТРУЧЬЯ СЕРДЕЧНОГО ЛЮБЛЕНИЯ
Тульская баллада
В трактире тульском тишина, И на столе уж свечки, Като на канапе одна, А Азбукин у печки! Авдотья, Павлов Николай Тут с ними — нет лишь Анны. «О, друг души моей, давай Играть с тобой в Татьяны!» — Като сказала так дружку, И милый приступает, И просит скромно табачку, И жгут крутой свивает. Катошка милого комшит, А он комшит Катошку; Сердца их тают — стол накрыт, И подают окрошку. Садятся рядом и едят Весьма, весьма прилежно. За каждой ложкой поглядят В глаза друг другу нежно. Едва возлюбленный чихнет — Катошка тотчас: здравствуй; А он ей головой кивнет И нежно: благодарствуй! Близ них Плезирка-пес кружит И моська ростом с лось! Плезирка! — милый говорит; Катоша кличет: — мось! И милому дает кольцо… Но вдруг стучит карета — И на трактирное крыльцо Идет сестра Анета! Заметьте: Павлов Николай Давно уж провалился, Анета входит невзначай — И милый подавился! «О милый! милый! что с тобой?» — Катоша закричала. «Так, ничего, дружочек мой, Мне в горло кость попала!» Но то лишь выдумка — злодей! Он струсил от Анеты! Кольцо в глаза мелькнуло ей И прочие конжеты! И говорит: «Что за модель? Извольте признаваться!» Като в ответ: «Ложись в постель»,— И стала раздеваться… Надела спальный свой чепец И ватошник свой алый И скомкалася наконец Совсем под одеяло! Оттуда выставя носок, Сказала: «Я пылаю!» Анета ей в ответ: «Дружок, Я вас благословляю! Что счастье вам, то счастье мне!» Като не улежала И бросилась на шею к ней, — Авдотья заплясала. А пламенный штабс-капитан Лежал уже раздетый! Авдотья в дверь, как в барабан, Стучит и кличет: «Где ты?» А он в ответ ей: «Виноват!» «Скорей!» — кричит Анета. А он надел, как на парад, Мундир, два эполета, Кресты и шпагу нацепил — Забыл лишь панталоны… И важно двери растворил И стал творить поклоны… Какой же кончу я чертой? Безделкой: многи лета! Тебе, Василий! вам, Като, Авдотья и Анета! Веселье стало веселей; Печальное забыто; И дружба сделалась дружней; И сердце все открыто! Кто наш — для счастья тот живи, И в землю провиденью! Ура, надежде и любви И киселя терпенью! < А.А. ПРОТАСОВОЙ>
Сашка, Сашка! Вот тебе бумажка. Сегодня шестое ноября, И я, тебя бумажкою даря, Говорю тебе: здравствуй; А ты скажи мне: благодарствуй. И желаю тебе всякого благополучия, Как в губернии маркиза Паулучия, Так и во всякой другой губернии и уезде, Как по приезде, так и по отъезде. Избави тебя бог от Грабовского, А люби и почитай господина Жуковского. ПЛАЧ О ПИНДАРЕ
Быль
Однажды наш поэт Пестов, Неутомимый ткач стихов И Аполлонов жрец упрямый, С какою-то ученой дамой Сидел, о рифмах рассуждал, Свои творенья величал,— Лишь древних сравнивал с собою И вздор свой клюквенной водою, Кобенясь в креслах, запивал. Коснулось до Пиндара слово! Друзья! хотя совсем не ново, Что славный был Пиндар поэт И что он умер в тридцать лет, Но им Пиндара жалко стало! Пиндар великий! Грек! Певец! Пиндар, высоких од творец! Пиндар, каких и не бывало, Который мог бы мало-мало Еще не том, не три, не пять, А десять томов написать,— Зачем так рано он скончался? Зачем еще он не остался Пожить, попеть и побренчать? С печали дама зарыдала, С печали зарыдал поэт — За что, за что судьба сослала Пиндара к Стиксу в тридцать лет! Лакей с метлою тут случился, В слезах их видя, прослезился; И в детской нянька стала выть; Заплакал с нянькою ребенок; Заплакал повар, поваренок; Буфетчик, бросив чашки мыть, Заголосил при самоваре; В конюшне конюх зарыдал,— И словом, целый дом стенал О песнопевце, о Пиндаре. Да, признаюся вам, друзья, Едва и сам не плачу я. Что ж вышло? Все так громко выли, Что все соседство взгомозили! Один сосед к ним второпях Бежит и вопит: «Что случилось? О чем вы все в таких слезах?» Пред ним все горе объяснилось В немногих жалобных словах. «Да что за человек чудесный? Откуда родом ваш Пиндар? Каких он лет был? молод? стар? И что о нем еще известно? Какого чину? где служил? Женат был? вдов? хотел жениться? Чем умер? кто его лечил? Имел ли время причаститься? Иль вдруг свалил его удар? И словом — кто таков Пиндар?» Когда ж узнал он из ответа, Что все несчастья от поэта, Который между греков жил, Который в славны древни годы Певал на скачки греков оды, Язычник, не католик был, Что одами его пленялся, Не понимая их, весь свет, Что более трех тысяч лет, Как он во младости скончался,— Поджав бока свои, сосед Смеяться начал, да смеяться Так, что от смеха надорваться! И смотрим, за соседом вслед Все — кучер, повар, поваренок, Буфетчик, нянька и ребенок, Лакей с метлой, и сам поэт, И дама — взапуски смеяться! И хоть я рад бы удержаться, Но признаюся вам, друзья, Смеюсь за ними вслед и я! К ВОЕЙКОВУ
О Воейков! Видно, нам Помышлять, об исправленье! Если должно верить снам, Скоро Пиндо-преставленье, Скоро должно наступить! Скоро, предлетящий громам, Аполлон придет судить По стихам, а не по томам! Нам известно с древних лет, Сны, чудовищей явленья Грозно-пламенных комет Предвещали измененья В муравейнике земном! И всегда бывали правы Сны в пророчестве своем. В мире Феба те ж уставы! Тьма страшилищ меж стихов, Тьма чудес… дрожу от страху Зрел обверткой пирогов Я недавно Андромаху. Зрел, как некий Асмодей Мазал, вид приняв лакея, Грозной кистию своей На заклейку окон Грея. Зрел недавно, как Пиндар, В воду огнь свой обративши, Затушил в Москве пожар, Всю дожечь ее грозивший. Зрел, как Сафу бил голик, Как Расин кряхтел под тестом, Зрел окутанный парик И Электрой и Орестом. Зрел в ночи, как в высоте Кто-то, грозный и унылый, Избоченясь, на коте Ехал рысью; в шуйце вилы, А в деснице грозный Ик; По-славянски кот мяукал, А внимающий старик В такт с усмешкой Иком тукал. Сей скакун по небесам Прокатился метеором, Вдруг отверзтый вижу храм, И к нему идут собором Феб и музы… Что ж? О страх! Феб — в ужасных рукавицах, В русской шапке и котах; Кички на его сестрицах! Старика ввели во храм, При печальных Смехов ликах В стихарях амуры там И хариты в черевиках! На престоле золотом Старина сидит богиня; Одесную Вкус с бельмом, Простофиля и разиня. И как будто близ жены, Поручив кота Эроту, Сел старик близ Старины, Силясь скрыть свою перхоту. И в гудок для пришлеца Феб ударил с важным тоном, И пустились голубца Мельпомена с Купидоном. Важно бил каданс старик И подмигивал старушке; И его державный Ик Перед ним лежал в кадушке. Тут к престолу подошли Стихотворцы для присяги; Те под мышками несли Расписные с квасом фляги; Тот тащил кису морщин, Тот прабабушкину мушку, Тот старинных слов кувшин, Тот кавык и юсов кружку, Тот перину из бород, Древле бритых в Петрограде; Тот славянский перевод Басен Дмитрева в окладе. Все, воззрев на Старину, Персты вверх и, ставши рядом: «Брань и смерть Карамзину! — Грянули, сверкая взглядом.— Зубы грешнику порвем, Осрамим хребет строптивый! Зад во утро избием, Нам обиды сотворивый!» Вздрогнул я. Призрак исчез… Что ж все это предвещает? Ах, мой друг, то глас небес! Полно медлить… наступает Аполлонов страшный суд, Дни последние Парнаса! Нас богини мщенья ждут! Полно мучить нам Пегаса! Не покаяться ли нам В прегрешеньях потаенных? Если верить старикам, Муки Фебом осужденных Неописанные, друг! Поспешим же покаяньем, Чтоб и нам за рифмы — крюк Не был в аде воздаяньем. Мук там бездна!.. Вот Хлыстов Меж огромными ушами, Как Тантал среди плодов, С непрочтенными стихами. Хочет их читать ушам, Но лишь губы шевельнутся, Чтобы дать простор стихам, — Уши разом все свернутся! Вот, на плечи стих взгрузив, На гору его волочит Пустопузов, как Сизиф; Бьется, силится, хлопочет, На верху горы вдовец — Здравый смысл — торчит маяком; Вот уж близко! вот конец! Вот дополз — и книзу раком!.. Вот Груздочкин-траголюб Убирает лоб в морщины И хитоном свой тулуп В угожденье Прозерпины Величает невпопад; Но хвастливость не у места: Всех смешит его наряд, Даже фурий и Ореста! Полон треску и огня И на смысл весьма убогий, Вот на чахлого коня Лезет Фирс коротконогий. Лишь уселся, конь распух. Ножки вверх — нет сил держаться Конь галопом; рыцарь — бух! Снова лезет, чтоб сорваться!.. Ах! покаемся, мой друг! Исповедь — пол-исправленья! Мы достойны этих мук! Я за ведьм, за привиденья, За чертей, за мертвецов; Ты ж за то, что в переводе Очутился из Садов Под капустой в огороде!.. «Пред судилище Миноса…»
Пред судилище Миноса Собралися для допроса Подле Стиксовых брегов Души бледные скотов. Ворон, моська, кот, телушка, Попугай, баран, индюшка, Соловей, петух с свиньей Стали пред Миносом — в строй. «Говорите, как вы жили? Много ль в свете вы грешили? — Так сказал им судия.— Начинай хоть ты, свинья». «Я нисколько не грешила; Не жалея морды, рыла Я на свете сем навоз; В этом нет греха, Минос!» «Я, баран, жил тихомолком, На беду, столкнулся с волком: Волк меня и задавил,— Тем лишь я и согрешил». «Я смиренная корова; Нраву я была простова; Грех мой, право, не велик: Ободрал меня мясник». «Хоть слыву я попугаем, Но на свете был считаем С человеком наравне; Этот грех прости ты мне!» «Я котом служил на свете И имел одно в предмете: Бил мышей и сыр таскал; Этот грех, по чести, мал». «Я, пичужка, вечно пела; По-еллински филомела, А по-русски соловей; Не грешна ни в чем! Ей-ей!» «Я курносая собака, Моська, родом забияка, И зовут меня Барбос; Пощади меня, Минос!» «Я петух, будильник ночи, С крику выбился из мочи И принес на Стикс-реку Я свое кукареку». «Я индюшка-хлопотунья, Пустомеля и крикунья; У меня махровый нос; Не покинь меня, Минос!» «Ворон я, вещун и плакса; Был я черен так, как вакса, Каркал часто на беду; Рад я каркать и в аду». Царь Минос сердитым взглядом На скотов, стоящих рядом, Разъяренный засверкал… И — ни слова не сказал. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ
В ИГРЕ, НАЗЫВАЕМОЙ СЕКРЕТАРЬ
* * * Какая разница между разноты и разности? Светлана — ангел красоты, Тут я не вижу разноты; Светлана — безобразность, Тут все: и разница, и разнота, и разность. * * * Что такое буква я? Губительного я Нет хуже в мире слова; Мне жизнь мила моя — Коль может жизнью быть другова. ЗВЕЗДА И КОРАБЛЬ Звезда небес плывет пучиною небесной, Пучиной бурных волн земной корабль плывет! Кто по небу ведет звезду — нам неизвестно; Но по морю корабль звезда небес ведет!
