Прости же, добрый путь! Путешественник Скажи, куда ведет Дорога этою горою? Поселянка Дорога эта в Кумы. Путешественник Далек ли путь? Поселянка Три добрых мили. Путешественник Прости! О, будь моим вождем, природа; Направь мой страннический путь; Здесь, над гробами Священной древности, скитаюсь; Дай мне найти приют, От хладов севера закрытый, Чтоб зной полдневный Тополевая роща Веселой сенью отвевала. Когда ж в вечерний час, Усталый, возвращусь Под кров домашний, Лучом заката позлащенный, Чтоб на порог моих дверей Ко мне навстречу вышла Подобно милая подруга С младенцем на руках. ТРИ ПУТНИКА
В свой край возвратяся из дальней земли, Три путника в гости к старушке зашли. «Прими, приюти нас на темную ночь; Но где же красавица? Где твоя дочь?» «Принять, приютить вас готова, друзья; Скончалась красавица дочка моя». В светлице свеча пред иконой горит: В светлице красавица в гробе лежит. И первый поднявший покров гробовой На мертвую смотрит с унылой душой: «Ах! если б на свете еще ты жила. Ты мною б отныне любима была!» Другой покрывало опять наложил, И горько заплакал, и взор опустил: «Ах, милая, милая, ты ль умерла? Ты мною так долго любима была!» Но третий опять покрывало поднял И мертвую в бледны уста целовал: «Тебя я любил; мне тебя не забыть Тебя я и в вечности буду любить!» «Хотя по-русски я умею…»
Хотя по-русски я умею И сам иное сочинить — Но, признаюсь, переводить Irresistible я не смею! Глубокий смысл таится в нем, Пугающий воображенье. Во всяком случае другом Я для него бы выраженье Свободно в словаре нашел; Но здесь хотят, чтоб перевел И с ясностью и с полнотою Для вас такое слово я. Здесь муза робкая моя Мне не поможет, как бывало! Она иль скажет слишком мало, Иль слишком станет говорить! К тому ж бывает и опасно То вслух для всех переводить, Что самому тихонько ясно. Но если б слово, как ни есть, Я принужден был перевесть, Я б не задумался нимало, Его б мне сердце подсказало И не спросясь у головы,— Для той, которая, как вы, Мила, достойна быть любима, Да и должна любима быть! Всего верней переводить Irresistible — неизбежима. «Теснятся все к тебе во храм…»
Теснятся все к тебе во храм, И все с коленопреклоненьем Тебе приносят фимиам, Тебя гремящим славят пеньем; Я одинок в углу стою, Как жизнью, полон я тобою, И жертву тайную мою Я приношу тебе душою. ВОСПОМИНАНИЕ
О милых спутниках, которые наш свет Своим сопутствием для нас животворили, Не говори с тоской: их нет; Но с благодарностию: были. ОБЕТЫ
Будьте, о духи лесов, будьте, о нимфы потока, Верны далеким от вас, доступны близким друзьям! Нет их, некогда здесь беспечною жизнию живших; Мы, сменя их, им вслед смиренно ко счастью идем. С нами, Любовь, обитай, богиня радости чистой! Жизни прелесть она, близко далекое с ней! БЛИЗОСТЬ ВЕСНЫ
На небе тишина; Таинственно луна Сквозь тонкий пар сияет; Звезда любви играет Над темною горой; И в бездне голубой Бесплотные, летая, Чаруя, оживляя Ночную тишину, Приветствуют весну. МОРЕ
Элегия
Безмолвное море, лазурное море, Стою очарован над бездной твоей. Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью, Тревожною думой наполнено ты. Безмолвное море, лазурное море, Открой мне глубокую тайну твою: Что движет твое необъятное лоно? Чем дышит твоя напряженная грудь? Иль тянет тебя из земныя неволи Далекое светлое небо к себе?.. Таинственной, сладостной полное жизни, Ты чисто в присутствии чистом его: Ты льешься его светозарной лазурью, Вечерним и утренним светом горишь, Ласкаешь его облака золотые И радостно блещешь звездами его. Когда же сбираются темные тучи, Чтоб ясное небо отнять у тебя — Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь, Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу… И мгла исчезает, и тучи уходят, Но, полное прошлой тревоги своей, Ты долго вздымаешь испуганны волны, И сладостный блеск возвращенных небес Не вовсе тебе тишину возвращает; Обманчив твоей неподвижности вид: Ты в бездне покойной скрываешь смятенье, Ты, небом любуясь, дрожишь за него. 9 МАРТА 1823
Ты предо мною Стояла тихо. Твой взор унылый Был полон чувства. Он мне напомнил О милом прошлом… Он был последний На здешнем свете. Ты удалилась, Как тихий ангел; Твоя могила, Как рай, спокойна! Там все земные Воспоминанья, Там все святые О небе мысли. Звезды небес, Тихая ночь!.. ПРИВИДЕНИЕ
В тени дерев, при звуке струн, в сиянье Вечерних гаснущих лучей, Как первыя любви очарованье, Как прелесть первых юных дней — Явилася она передо мною В одежде белой, как туман; Воздушною лазурной пеленою Был окружен воздушный стан; Таинственно она ее свивала И развивала над собой; То, сняв ее, открытая стояла С темнокудрявой головой; То, вдруг всю ткань чудесно распустивши, Как призрак, исчезала в ней; То, перст к устам и голову склонивши, Огнем задумчивых очей Задумчивость на сердце наводила. Вдруг… покрывало подняла… Трикраты им куда-то поманила… И скрылася… как не была! Вотще продлить хотелось упоенье… Не возвратилася она; Лишь грустию по милом привиденье Душа осталася полна. «Я Музу юную, бывало…»
Я Музу юную, бывало, Встречал в подлунной стороне, И Вдохновение летало С небес, незваное, ко мне; На все земное наводило Животворящий луч оно — И для меня в то время было Жизнь и Поэзия одно. Но дарователь песнопений Меня давно не посещал; Бывалых нет в душе видений, И голос арфы замолчал. Его желанного возврата Дождаться ль мне когда опять? Или навек моя утрата И вечно арфе не звучать? Но все, что от времен прекрасных, Когда он мне доступен был, Все, что от милых темных, ясных Минувших дней я сохранил — Цветы мечты уединенной И жизни лучшие цветы,— Кладу на твой алтарь священный, О Гений чистой красоты! Не знаю, светлых вдохновений Когда воротится чреда,— Но ты знаком мне, чистый Гений! И светит мне твоя звезда! Пока еще ее сиянье Душа умеет различать: Не умерло очарованье! Былое сбудется опять. «Был у меня товарищ…»
Был у меня товарищ, Уж прямо брат родной. Ударили тревогу, С ним дружным шагом, в ногу Пошли мы в жаркий бой. Вдруг свистнула картеча… Кого из нас двоих? Меня промчалось мимо; А он… лежит, родимый, В крови у ног моих. Пожать мне хочет руку… Нельзя, кладу заряд. В той жизни, друг, сочтемся; И там, когда сойдемся, Ты будь мне верный брат. ПРИНОШЕНИЕ
Тому, кто арфою чудесный мир творит! Кто таинства покров с Создания снимает, Минувшее животворит И будущее предрешает! К ГЕТЕ
Творец великих вдохновений! Я сохраню в душе моей Очарование мгновений, Столь счастливых в близи твоей. Твое вечернее сиянье Не о закате говорит! Ты юноша среди созданья! Твой гений, как творил, творит. Я в сердце уношу надежду Еще здесь встретиться с тобой: Земле знакомую одежду Не скоро скинет гений твой. В далеком полуночном свете Твоею Музою я жил. И для меня мой гений Гете Животворитель жизни был! Почто судьба мне запретила Тебя узреть в моей весне? Тогда душа бы воспалила Свой пламень на твоем огне. Тогда б вокруг меня создался Иной, чудесно-пышный свет; Тогда б и обо мне остался В потомстве слух: он был поэт! СОЛНЦЕ И БОРЕЙ
Солнцу раз сказал Борей: «Солнце, ярко ты сияешь! Ты всю землю оживляешь Теплотой своих лучей!.. Но сравнишься ль ты со мною? Я сто раз тебя сильней! Захочу — пущусь, завою И в минуту мраком туч Потемню твой яркий луч. Всей земле свое сиянье Ты без шума раздаешь, Тихо на небо взойдешь, Продолжаешь путь в молчанье, И закат спокоен твой! Мой обычай не такой! С ревом, свистом я летаю, Всем верчу, все возмущаю, Все дрожит передо мной! Так не я ли царь земной?.. И труда не будет много То на деле доказать! Хочешь власть мою узнать? Вот, гляди: большой дорогой Путешественник идет; Кто скорей с него сорвет Плащ, которым он накрылся, Ты иль я?..» И вмиг Борей Всею силою своей, Как неистовый, пустился С путешественником в бой. Тянет плащ с него долой. Но напрасно он хлопочет… Путешественник вперед Все идет себе, идет, Уступить никак, не хочет И плаща не отдает. Наконец Борей в досаде Замолчал; и вдруг из туч Показало Солнце луч, И при первом Солнца взгляде, Оживленный теплотой, Путешественник по воле Плащ, ему не нужный боле, Снял с себя своей рукой. Солнце весело блеснуло И сопернику шепнуло: «Безрассудный мой Борей! Ты расхвастался напрасно! Видишь: злобы самовластной Милость кроткая сильней!» НА МИР С ПЕРСИЕЮ
Мы вспомнили прекрасно старину Через Кавказ мы пушки перемчали; В один удар мы кончили войну, И Арарат, и мир, и славу взяли. И русский в том краю, где был Утешен мир дугой завета, Свои знамена утвердил Над древней колыбелью света. МОГИЛА
В лоне твоем глубоком и темном покоится тайно Весь человеческий жребий. Скорби рыданье, волнение Страсти навеки в твой засыпают целебный приют, Мука любви и блаженство любви не тревожат там боле Груди спокойной. О жизнь, ты полная трепета буря! Только в безмолвно-хранительном мраке могилы безвластен Рок… Мы там забываемся сном беспробудным, быть может Сны прекрасные видя… О! там не кипит, не пылает Кровь, и терзания жизни не рвут охладевшего сердца. ЛЮБОВЬ
На воле природы, На луге душистом, В цветущей долине, И в пышном чертоге, И в звездном блистанье Безмолвныя ночи — Дышу лишь тобою. Глубокую сладость, Глубокое пламя В меня ты вливаешь; В весне животворной, В цветах благовонных Меня ты объемлешь Спокойствием неба, Святая любовь! К МЛАДЕНЦУ
Во дни твоей весны, Не ведая тревог, Ты радостью цветешь, Прекрасное дитя. Небесная лазурь, И свежие цветы, И светлая роса, И зелень молодых Деревьев и полей, Всё, всё, младенец мой, Улыбкою любви Приветствует тебя. УТЕШЕНИЕ
Слезы свои осуши, проясни омраченное сердце. К небу глаза подыми: там Утешитель Отец! Там Он твою сокрушенную жизнь, твой вздох и молитву Слышит и видит. Смирися, веруя в благость Его. Если же силу души потеряешь в страданье и страхе, К небу глаза подыми: силу Он новую даст! К СЕСТРАМ И БРАТЬЯМ
Рано от печальной Жизни вы сокрылись. Но об вас ли плакать? Вы давно в могиле Сном спокойным спите. Вас, друзья, в лицо я Прежде не видала, Вас в печальной жизни Вечно я не встречу. Но за вами сердцем Я из жизни рвуся; И глубоко в сердце Слышится мне голос: Всё, мне говорит он, Живо здесь любовью; Ею к нам нисходит Наш Создатель с неба, И к нему на небо Ею мы восходим. ЖАЛОБА
О, где вы, прекрасные дни? Куда улетели так скоро? Печаль поселилась в душе, Весельем дышавшей так вольно. О, где вы, младенчески дни, Земное небес привиденье, Когда и цветок в волосах Бывал нам сокровищем жизни? Порывисто ветер подул — Весенняя роза поблекла. Едва я успела расцвесть — Уже безотрадная вяну. ТОСКА
Младость легкая порхает В свежем радости венке, И прекрасно перед нею Жизнь цветами убрана. Для меня ж в благоуханье Упоительной весны — Несказанное волненье, Несказанная тоска. Сердце мукой безымянной Все проникнуто насквозь, И меня отсель куда-то Все зовет какой-то глас. СТРЕМЛЕНИЕ
Часто, при тихом сиянии месяца, полная тайной Грусти, сижу я одна и вздыхаю и плачу, и душу Вдруг обнимает мою содроганье блаженства. Живая, Свежая, чистая жизнь приливает к душе, и глазами Вижу я то, что в гармонии струн лишь дотоле таилось; Вижу незнаемый край, и мне сквозь лазурное небо Светится издали радостно, ярко звезда упованья. ВИДЕНИЕ
Блеском утра озаренный, Светоносный, окрыленный, Ангел встретился со мной: Взор его был грустно-ясен, Лик задумчиво-прекрасен; Над главою молодой Кудри легкие летали, И короною сияли Розы белые на ней; Снега чистого белей На плечах была одежда; Он был светел, как надежда, Как покорность небу, тих; И на крылиях живых — Как с приветственного брега Голубь древнего ковчега С веткой мира — он летел… С чем летел? куда?.. Я знаю! Добрый путь! благословляю, Божий ангел, твой удел. Ждут тебя; твое явленье Будет там, как провиденье, Откровенное очам; Сиротство увидишь там, Младость плачущую встретишь И скорбящую любовь И для них надеждой вновь Опустелый мир осветишь… С нами был твой чистый брат; Срок земной его свершился, Он с землей навек простился, Он опять на небо взят; Ты им дан за их утрату; Твой черед — благотворить И отозванному брату На земле заменой быть. СМЕРТНЫЙ И БОГИ
Клеанту ум вскружил Платон. Мечтал ежеминутно он О той гармонии светил, О коей мудрый говорил. И стал Зевеса он молить Хотя минуту усладить Его сим таинством небес!.. «Несчастный! — отвечал Зевес,— О чем ты молишь? Смертным, вам Внимать не должно небесам, Пока вы жители земли!» Но он упорствовал: «Внемли! Отец, тебя твой молит сын!» И неба мощный властелин Безумной просьбе уступил И слух безумцу отворил; И стал внимать он небесам, Но что ж послышалося там?.. Земных громов стозвучный стук, Всех молний свист, из мощных рук Зевеса льющихся на нас, Всех яростных орканов глас Слабей жужжанья мошки был Пред сей гармонией светил! Он побледнел, он в прах упал. «О, что ты мне услышать дал? То ль небеса твои, отец?..» И рек Зевес: «Смирись, слепец! И знай: доступное богам Вовеки недоступно вам! Ты слышишь бурю грозных сил… А я — гармонию светил». HOMER
Веки идут, и веки уходят, а пенье Гомера Все раздается, и свеж, вечен Гомеров венец. Долго думав, природа вдруг создала и, создавши, Молвила так: одного будет Гомера земле! «Некогда муз угостил у себя Геродот дружелюбно…»
Некогда муз угостил у себя Геродот дружелюбно! Каждая муза ему книгу оставила в дар. ДВЕ ЗАГАДКИ
I Не человечьими руками Жемчужный разноцветный мост Из вод построен над водами. Чудесный вид! огромный рост! Раскинув паруса шумящи, Не раз корабль под ним проплыл; Но на хребет его блестящий Еще никто не восходил! Идешь к нему — он прочь стремится И в то же время недвижим; С своим потоком он родится И вместе исчезает с ним. II На пажити необозримой, Не убавляясь никогда, Скитаются неисчислимо Сереброрунные стада. В рожок серебряный играет Пастух, приставленный к стадам: Он их в златую дверь впускает И счет ведет им по ночам. И, недочета им не зная, Пасет он их давно, давно, Стада поит вода живая, И умирать им не дано. Они одной дорогой бродят Под стражей пастырской руки, И юноши их там находят, Где находили старики; У них есть вождь — Овен прекрасный, Их сторожит огромный Пес, Есть Лев меж ними неопасный И Дева — чудо из чудес. ПРИХОД ВЕСНЫ
Зелень нивы, рощи лепет, В небе жаворонка трепет, Теплый дождь, сверканье вод,— Вас назвавши, что прибавить? Чем иным тебя прославить, Жизнь души, весны приход? ИСПОВЕДЬ БАТИСТОВОГО ПЛАТКА
Я родился простым зерном; Был заживо зарыт в могилу; Но бог весны своим лучом Мне возвратил и жизнь и силу. И долговязой коноплей Покинул я земное недро; И был испытан я судьбой,— Ненастье зная, зная ведро. Зной пек меня, бил тяжкий град, И ветер гнул в свирепой злобе — Так, что я жизни был не рад И горевал о прежнем гробе. Но было и раздолье мне! Как веселился я, бывало, Когда в час ночи, при луне, Вокруг меня все засыпало! Когда прохладный ветерок Меня качал, ко мне ласкался, Когда веселый мотылек, Блестя, на колос мой спускался. Но время юности прошло; Созрел я — и пошла тревога! Однако ж на земле и зло — Не зло, а только милость бога. Пока я цвел и созревал С моими сверстниками в поле — Я ни о чем не помышлял И думал век прожить на воле. Но роковой ударил час! Вдруг на поле пришли крестьянки, И вырвали с корнями нас, И крепко стиснули в вязанки. Сперва нас заперли в овин И там безжалостно сушили, Потом, оставя ствол один, Нас безголовых потопили — И мяли, мяли нас потом… Но описать все наши муки Нельзя ни словом, ни пером!.. Вот мы ткачу достались в руки — И обратил его челнок Нас вдруг, для превращений новых, В простой батистовый кусок Из ниток тонких и суровых. Тогда нежалостливый рок Мне благосклонным оказался, Я, как батистовый платок, Княжне Урусовой достался. По маслу жизнь моя пошла! (С батистом масло хоть не ладно, Но масла муза мне дала, Чтоб мог я выразиться складно) — О, как я счастлив, счастлив был! Готов в том подписаться кровью: Княжне Софии я служил С надеждой, верой и любовью. Но как судьба нам не верна! За радость зло дает сторицей! Вот что случилося: княжна Каталась раз с императрицей — И захотела, торопясь, Остановить она карету… И я попал, несчастный, в грязь, А из грязи — в карман к поэту. И что же? Совестный поэт Меня — мной завладеть не смея — Вдруг в лотерею отдает!.. Спаси ж меня, о лотерея! Спеши княжне меня отдать И, кончив тем мое мученье, Дай свету целому познать, Что цель твоя: благотворенье! «Поэт наш прав: альбом — кладбище…»
Поэт наш прав: альбом — кладбище, В нем племя легкое певцов Под легкой пеленой стихов Находит верное жилище. И добровольным мертвецом Я, Феба чтитель недостойный, Певец давно уже покойный, Спешу зарыться в ваш альбом. Вот надпись: старожил московский, Мучитель струн, гроза ушей, Певец чертей Жуковский В альбоме сем похоронен; Уютным местом погребенья Весьма, весьма доволен он И не желает воскресенья. МЕЧТА
Всем владеет обаянье! Все покорствует ему! Очарованным покровом Облачает мир оно; Сей покров непроницаем Для затменных наших глаз; Сам спадет он. С упованьем, Смертный, жди, не испытуй. ОРЕЛ И ГОЛУБКА
Басня
С утеса молодой орел Пустился на добычу; Стрелок пронзил ему крыло, И с высоты упал Он в масличную рощу. Там он томился Три долгих дня, Три долгих ночи И содрогался От боли; наконец Был исцелен Живительным бальзамом Всеисцеляющей природы. Влекомый хищничеством смелым, Приют покинув свой, Он хочет крылья испытать… Увы! они едва Его подъемлют от земли, И он в унынии глубоком Садится отдохнуть На камне у ручья; Он смотрит на вершину дуба, На солнце, на далекий Небесный свод, И в пламенных его глазах Сверкают слезы. Поблизости, между олив, Крылами тихо вея, Летали голубь и голубка. Они к ручью спустились И там по золотому Песку гуляли вместе. Водя кругом Пурпурными глазами, Голубка наконец Приметила сидящего в безмолвном Унынии орла. Она товарища тихонько Крылом толкнула; Потом, с участием сердечным Взглянувши на страдальца, Ему сказала: «Ты унываешь, друг; О чем же? Оглянись, не все ли, Что нам для счастия Простого нужно, Ты здесь имеешь? Не дышат ли вокруг тебя Благоуханием оливы? Не защищают ли зеленой Прозрачной сению своей Они тебя от зноя? И не прекрасно ль блещет Здесь вечер золотой На мураве и на игривых Струях ручья? Ты здесь гуляешь по цветам, Покрытым свежею росою; Ты можешь пищу Сбирать с кустов и жажду В струях студеных утолять. О друг! поверь, Умеренность прямое счастье; С умеренностью мы Везде и всем довольны». «О мудрость! — прошептал орел, В себя сурово погрузившись,— Ты рассуждаешь, как голубка». ЕРМОЛОВУ
Жизнь чудная его в потомство перейдет: Делами славными она бессмертно дышит. Захочет — о себе, как Тацит, он напишет И лихо летопись свою переплетет. <ИЗ АЛЬБОМА, ПОДАРЕННОГО ГРАФИНЕ РОСТОПЧИНОЙ>
РОЗА Утро одно — и роза поблекла; напрасно, о дева, Ищешь ее красоты; иглы одни ты найдешь. ЛАВР Вы, обуянные Вакхом, певцы Афродитиных оргий, Бойтесь коснуться меня: девственны ветви мои. Дафной я был. От объятий любящего бога Лавром дева спаслась. Чтите мою чистоту. НАДГРОБИЕ ЮНОШЕ Плавал, как все вы, и я по волнам ненадежныя жизни. Имя мое Аноним. Скоро мой кончился путь. Буря внезапу восстала; хотел я противиться буре, Юный, бессильный пловец; волны умчали меня. ГОЛОС МЛАДЕНЦА ИЗ ГРОБА Матерь Илифа и матерь Земля одни благосклонны Были минуту мне. Та помогла мне жизнь получить, Тихо другая покрыла меня; ничего остального — Кто я, откуда, куда — жизнь не поведала мне. МЛАДОСТЬ И СТАРОСТЬ О веселая младость! о печальная старость! Та — поспешно от нас! эта — стремительно к нам! ФИДИЙ Фидий — иль сам громовержец к тебе нисходил от Олимпа, Или взлетал на Олимп сам ты его посетить! ЗАВИСТНИК Завистник ненавидит Любимое богами; Безумец, он в раздоре С любящими богами; Из всех цветов прекрасных Он пьет одну отраву. О! как любить мне сладко Любимое богами! СУДЬБА С светлой главой, на тяжких свинцовых ногах между нами Ходит судьба! Человек, прямо и смело иди! Если, ее повстречав, не потупишь очей и спокойным Оком ей взглянешь в лицо — сам просветлеешь лицом; Если ж, испуганный ею, пред нею падешь ты — наступит Тяжкой ногой на тебя, будешь затоптан в грязи! А. С. ПУШКИН
