Остров водолазов

— Ну это вы прочтете сами, — сказал Аркадий, — там еще восемь страниц убористым почерком. Кстати, во время войны он был на 1-м Белорусском фронте. Я мог с ним встречаться. Он был солдатом. Нужное письмо.

— Приди оно раньше, все равно ничего не изменилось бы, — сказал я. — Но действительно, шпангоуты, отлетевшие в сторону! Надо же такое придумать!

Затем Аркадий вытащил письмо из второго пакета. На конверте стоял владивостокский штемпель.

«Уважаемый товарищ Лещенко!

На днях мне было передано письмо, из которого я узнал о вашей работе по выяснению обстоятельств гибели парохода „Минин“.

Будучи членом партии с 1921 года и исполняя в продолжение жизни ряд ответственных постов и поручений, хочу живо откликнуться на вашу просьбу.

Мне ничего неизвестно о пароходе „Минин“ и причине его гибели. Однако упоминавшийся в Вашем письме архиву пенал я видел, если это, конечно, тот, о котором идет речь.

Летом 1922 года, в ожидании наступления Народно-революционной армии, мы, подпольщики и активисты Владивостока, перешли к активным действиям с целью оказания помощи нашим братьям. Одной из задач, поставленных перед нами, была широкая разъяснительная работа и недопущение вывоза из города машин, оборудования и средств транспорта. С целью предотвращения паники также решено было широко распространить среди населения листовки с приказами командования НРА и обращения к населению.

В те месяцы я устроился на работу сторожем в частный музей, где директором был некто Соболевский Вениамин Павлович. Это было лучшей формой конспирации, потому что в частном музее не требовали документов, а, разъезжая по городу с поручениями, я имел возможность выполнять задания организации.

Пользуясь особым положением музея, я стал хранить в нем отпечатанные листовки, а иногда и оружие.

Перед самым вступлением в город Народно-революционной армии нам передали через линию фронта текст подготовленного приказа командарма Уборевича, который мы решили распространить для предупреждения паники и слухов о готовящихся в городе боях. В эти дни отступающие белогвардейцы и японцы усилили террор. В городе начались обыски.

Отпечатанный приказ и листовку-обращение я принес двумя пачками в музей и хранил отдельными пакетами в ящике мусора у себя в клетушке под лестницей.

Как-то, незадолго до ухода японцев, меня вызвал Соболевский. Он был взволнован и нетерпеливо смотрел в окно. Не вдаваясь в подробности, он попросил моей помощи в упаковке пенала с бумагами, как он сказал, важной исторической ценности. Считая необходимым иметь контроль за всеми его действиями, я остался, помог принести из подвала пенал, и мы стали укладывать в него приготовленные и зашитые в материю свертки.

Уложив их, Соболевский принес небольшую тетрадь в мягком переплете, долго не мог решиться, но положил в пенал и ее, сказав что-то об особой ее ценности для него лично.

В это время во дворе раздался шум, стали звать директора. Соболевский вышел, а я, приблизясь к окну, увидел, что во дворе уже находится взвод солдат и несколько человек, среди которых были штатские и два японца.

Считая, что искать будут как всегда в первую голову оружие и революционную литературу, я бросился к себе в каморку, достал из ящика пачки с листовками и пистолет, который лежал там и, вернувшись в кабинет, спрятал их в пенал, на самое дно.

Однако события развернулись, по неизвестным мне причинам, в другом направлении. После долгого разговора с директором солдаты ушли, и я до прихода Соболевского изъял из пенала нелегальщину и оружие.

Войдя, Соболевский приказал мне поскорее закатать пенал, лишив его доступа воздуха, что я и сделал. После чего, предвидя возможное возвращение солдат или японцев, я попросил разрешения отлучиться и, связав листовки в пакет, понес их на квартиру одного товарища, который должен был расклеивать их той же ночью.

Выйдя из музея, я был арестован и просидел в тюрьме без суда и следствия двое суток, после чего тюрьма была захвачена отрядом подпольщиков, а все арестованные выпущены.

Этой же ночью началась эвакуация.

Вернувшись через сутки в музей и интересуясь судьбой пенала, я не обнаружил там ни директора, ни указанных документов.

В кабинете Соболевского я нашел только следы на ковре от стоявшего там пенала, благодаря глубокому отпечатку, а также бурое пятно.

По сообщению жителей соседнего дома, ночью, перед эвакуацией, в музей проникла группа вооруженных, среди которых были офицеры. Вместе с ними музей покинул и Соболевский, однако по причине плохой освещенности вещи, которые были унесены, распознаны соседями не были.

Через час после их ухода в музее начался пожар, который жители соседних домов потушили собственными силами, при этом часть экспонатов могла пропасть, что установлено актом инвентаризации, к составлению которого я привлекался.

Уехав из Владивостока после сдачи в государственные фонды оставшегося имущества музея, я в последующие годы исполнял неоднократно ответственные должности в системе органов культуры и здравоохранения. В родной город Владивосток вернулся недавно, по случаю выхода на пенсию.

Возвращаясь к факту исчезновения пенала и личности директора Соболевского, могу сказать, что общался с директором, за исключением упаковки пенала, мало и, кроме случая с кражей документов, других отрицательных сторон за ним не могу отметить. Искать же пенал, по моему убеждению, следует на бывшей территории музея и сада, окружавшего дом, несмотря на трудности, вызванные новой застройкой.

С приветом пенсионер республиканского значения Прилепа».

— Вот он каков — Прилепа! — сказал Аркадий. — Теперь мы знаем историю пенала.

— Главное, в нем есть какая-то тетрадь, — сказал я. — Тетрадь, о которой Соболевский имел все основания заботиться.

Аркадий кивнул. Он долго сидел у окна в тот день, держа на коленях конверты. Может быть, он вспоминал ленинградский вечер, когда сочинял письма, над обстоятельными ответами на которые долго потом бились бывший гимназист и бывший подпольщик.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой появляются водолазы

Василий Степанович пришел через неделю. Траулер, на котором он добирался до нас, швартовался неловко. Он навалился на пирс, раздался хруст дерева и протяжный скрип стали.

Двое парней на палубе рядом с Василием Степановичем с любопытством разглядывали поселок.

— Водолазы? — крикнул Аркадий.

Парни закивали.

— Давай, ребята, выкидывайтесь, — сказал, подходя к ним, моряк в мятой капитанской фуражке, — Стоять не будем.

С палубы на пирс полетели рюкзаки, ватники. Открыли борт, стали выносить тюки и ящики.

— Три акваланга привезли, — сказал Василий Степанович, подходя к нам. — Заждались?

— Немного. Это компрессор?

— Да.

Последним вынесли тюк с палаткой. Траулер затарахтел дизелем и стал отходить. Он вычертил сложную спираль посреди бухты и исчез за мысом.

— Будем знакомиться, — сказал Аркадий.

— Николай…

— Боб.

— Вообще-то его зовут Иваном, — объяснил Василий Степанович. — Но, сами понимаете, Боб на танцплощадке звучит лучше.

Водолаз помоложе кивнул.

— Какая там глубина? — спросил другой, постарше. Он говорил про «Минин».

— Двадцать метров.

— Когда мы уродовались на «Эмбе», — сказал Боб, — у нас палатка стояла на палубе. Я тогда работал в Гидромете. «Эмбу» торпедировали немцы в начале войны. Она лежит около Сухуми. Дыра в борту — грузовик въедет! Заплываешь в трюм, как в ворота…

— Ладно тебе, — сказал Николай. — Палатку помоги тащить.

— Можно оставить ее на пирсе, — сказал Василий Степанович. — Все равно скоро грузиться. Катер дадут — и пойдем.

— Как хотите.

Решили ночевать у пирса.

В сарае, где расположились водолазы, стоял, густой запах смолы и прелой пеньки. В дощатом полу чернели неровные, с округлыми краями, щели. В углах шелестели крысы.

Мы сидели у электрической плитки, слушали, как пищит, закипая, медный чайник, и рассказывали прибывшим историю гибели судна и его поисков.

— Сходим посмотрим, — повторил Николай. — Катер прямо с утра? Вот и хорошо.

Утром мы ушли к Двум Братьям.

На «Минине» ничего не изменилось.

По наклонной изъеденной ржавчиной палубе катались морские блохи. Черные потеки водорослей стыли в углах. Через рваные края пробоин тускло светила зеленая непрозрачная вода.

— Так… так… — бормотал Николай. Он ходил по обломкам «Минина», как кошка. Он принюхивался к железу и торопил Боба.

Они надели акваланги, с плеском упали в воду, медленно шевеля ластами, и, поблескивая белыми баллонами, скрылись.

Овальные пузыри, вихляя и пульсируя, поднимались из глубины. Они выскакивали на поверхность, с легким урчанием распадались и вызывали сложную систему кругов.

Мы с Аркадием ждали.

Прошло полчаса, вода раздалась, и из нее показался Николай. Он подождал напарника, оба взобрались на платформу, разделись, закутались в одеяла и стали рассказывать.

— Кто его знает, — как-то неопределенно, шевеля щеточкой усов, начал Николай. — Пароход, конечно, тут. Вернее, то, что от него осталось. В общем — это лом. Там, под нами, машина или котлы. Много труб. Заросло все — не узнать, мидии — как горы. Вроде бы это средняя часть.

Аркадий слушал и мрачнел.

— Правильные водоросли, — добавил Боб. — Лес.

— Не в них дело, — продолжал Николай. — Эта часть судна почему уцелела? Сидит между камней. Здоровенные две скалы. Все, из-под воды если смотреть, получается как башня: скалы — на них кусок судна. А остальное разнесло — нет парохода, даже где у него был нос, где корма, не различишь.

Боб кивнул.

— Внизу машина. Это — верно.

— Делать нечего, — мрачно сказал я. — Возьмем шатун на память, подарим музею, и все.

Зарядил дождь. Мелкая капельная морось упала на остатки «Минина». Море слилось с небом, все стало неразличимо серым.

Я поежился.

— Чудаки, — сказал наконец Боб. — Куда они смотрели, когда шли? Вперлись, как в стену. Приложились — будь здоров!

Он говорил о команде «Минина».

— У побережья Северной Америки есть остров Сейбл, — сказал я. — Это даже не остров, а длинная, выступающая из океана коса. На ней уже погибло несколько сот судов. Ее называют кладбищем кораблей. Все об этом знают, и каждый год кто-нибудь оказывается на мели…

Снова возникло томительное молчание. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. Николай и Боб согревались.

— Нет, это не Черное море, — сказал Боб и стал насвистывать песенку.

— Помнишь Диоскурию? — сказал Николай.

Боб засмеялся.

— Было дело, — сказал он, — один чудак, иностранец, нырнул около Сухуми с аквалангом и заявил: «Видел на дне остатки города. Статую юноши с поднятой рукой и все такое…» Ну, поднялась паника. Шум. Позвали нас. Мы работали у маяка. У нас судно было. Городские власти забегали — жуть! Шутка — там город был у древних греков, Диоскурия; сто лет его искали, а он — под боком. Разбили нас на тройки. Пять троек пустили. Каждая тройка на одном шнуре. Один в центре, двое растягивают шнур. Каждая связка тридцать метров. Пять связок — сто пятьдесят. Пошли мы веером. От берега в море, раз и второй, и третий. В одном месте ни шиша, во втором — ничего. Три дня искали…

— Нашли?

Они опять засмеялись.

— А что? — сказал наконец Николай. — Нашли. Керамику. Обломок сосуда.

— Точно — сосуд, — сказал Боб.

— Отдали обломок археологам. Сначала местным, потом в Москву возили… Ответ пришел — бытовой мусор, конец прошлого века.

— А турист? — спросил я.

— Что турист? Уехал. Туристы всегда уезжают… Так что все ясно: завтра ставим на Двух Братьях лагерь и начнем работать.

Мы вернулись на Изменный.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Про остров водолазов

Матевосян стоял на берегу и с удивлением смотрел, во что превратила остров Два Брата фантазия Боба. Позади Матевосяна скрипел форштевнем о гальку водолазный бот.

Боб был теперь комендантом. Он сам назначил себя комендантом и начал с флага. На острове были поставлены две палатки. Рядом с ними мачта. На ней развевался флаг. На флаге были нарисованы баллон от акваланга и маска.

Боб объяснил назначение флага.

— Это вымпел, — говорил он. — Знаете, как на военных кораблях? Обозначает начало работ. В день окончания — спустим.

— Флаг — это хорошо, — спокойно отвечал бригадир. — А хлеб откуда будете брать?

— Проживем на галетах.

— Деньги дай — привозить будем. Раз в три дня.