Остров водолазов

Белов сидел на корточках и скоблил угол между двумя балками. Балки соединялись треугольной кницей. Перочинным ножом Белов пластинку за пластинкой отделял гнилое железо.

Я молчал, так как уже понял тщету поисков. Вода вымыла из корабельных кают все. То, что избежало ее разрушительного действия и не было унесено волнами, скрывалось теперь под грудой обрушившегося в трюмы железа, а смытое с палубы могло лежать на дне бухты только под слоем песка. Для того чтобы извлечь здесь что-нибудь, нужно было иметь, самое малое, и кран, и рефулер.

— Что вы делаете? — спросил Белова Аркадий.

Маленький инспектор поднял лицо:

— Помогите.

Мы присели рядом с ним и стали расчищать углубление, сделанное Беловым. Из-под ржавчины, поблескивая, показалось железо.

— Нет, тут плохо видно, — сказал Белов, и мы покорно перешли вслед, за ним к противоположному борту.

Мы кончили расчищать новый угол только через час, когда наши ладони были перепачканы коричневой пылью, а пальцы кровоточили.

— Что мы делаем? Вы можете сказать или нет? — не выдержал Аркадий.

Инспектор вытер тыльной стороной ладони лоб.

Угол был расчищен, заклепки, которыми соединялись кница и балки, обнажены.

— Это не «Минин», — сказал Белов. — Это «Аян». — Он осторожно усмехнулся.

Воцарилась тишина, великолепная тишина, которая всегда сопутствует неудаче. Слышны были только бормотание волн и тоскливые крики бакланов.

— Может быть, вы перестанете говорить загадками? — спросил Аркадий. — Из чего вы это поняли? На судне нет ни одной надписи.

— Вот. — Белов погладил ладонью очищенные от ржавчины заклепки.

— Что вы хотите сказать?

— В тысяча девятьсот девятом году фирма Ланц перешла на крепление палубного бимса со шпангоутом с помощью кницы и восьми заклепок, вместо шести, как это делалось ранее… «Минин» был построен в девятьсот шестом году, «Аян» заложен в девятьсот девятом… Здесь восемь заклепок.

Я взглянул на Аркадия. Тот слушал Белова, хмурясь и кивая в такт его словам.

— Значит, это «Аян», — сказал Аркадий и захохотал. — Значит, это «Аян»!

Со стороны берега уже раздавались автомобильные гудки.

Назад мы ехали той же дорогой. Машина, воя и бросаясь из стороны в сторону, мчалась по ломкой, стеклянной воде ручья. Обезумевшие форели выскакивали из-под колес. Аркадий держался рукой за мое колено и счастливо улыбался.

— Ты понимаешь, — кричал он мне в ухо, — я струхнул. Как только увидел этот пароход, струхнул: в нем бы нам ничего не найти. Не найти — слышишь? А так — еще есть шансы!..

Белов внимательно смотрел поверх наших голов.

У самого въезда в поселок нам попался навстречу вездеход, который стоял у обочины дороги. Обнаженные колеса были увешаны комьями грязи. Одна из гусениц лежала на траве.

— Разулся? — крикнул наш шофер, сбавляя газ.

— Поди ты… — беззлобно ответил водитель вездехода.

Двое пассажиров поодаль обреченно смотрели на гусеницу.

Мы с шиком проехали мимо них, свернули на берег бухты и покатили по черной, усыпанной рыбьей шелухой дороге. Я сначала подумал, что это шелуха, но потом понял — это была соль.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой мы с Аркадием снова расчищаем заклепки

Не застав на Кунашире Василия Степановича, — он уехал на Итуруп, — мы с Аркадием вернулись на Изменный и с первым же катером отправились к Двум Братьям. Мы везли с собой лодку, небольшую лодку, которую нам дал Матевосян для того, чтобы обследовать опушку мелей.

Океан тускло покачивался за черной грядой рифов. Белые гребешки вспыхивали в тех местах, где вода скатывалась с камней, образуя водовороты.

Сперва мы прошли в лодке вдоль внутренней стороны гряды. Черные блестящие камни неторопливо проплывали мимо борта. Пузырчатые тени шевелились у их оснований. Камни местами так близко стояли друг к другу, что мы могли отталкиваться от них веслами.

Греб я. Ломкие острые брызги летели за корму.

Аркадий лежал на носу лодки и держался за борт побелевшими от соленой воды пальцами. Брезентовая куртка сошлась на его спине угрюмыми складками.

— Что видно?

Он махнул рукой. Найти что-либо с внутренней стороны каменной гряды было маловероятно.

Мы пересекли отмель и вышли в океан. Едва заметная зыбь лениво двигала воду. Она была очень длинной, неторопливо поднимала нас, уползала прочь и, дойдя до камней, затапливала их один за другим.

Мы бродили между камней, то и дело уклоняясь от их острых, покрытых липкими водорослями краев.

— Вижу! — сказал вдруг Аркадий.

Он вытянул руку. Там, впереди, резко отличаясь от горбатых, облизанных волнами каменных лбов, виднелся правильный черный прямоугольник.

— Это не камень, — сказал Аркадий.

Я перестал грести.

— Похоже.

Мы прошли между извилистой каменной грядой и зарослью бурых ламинарий, проскользнули мимо высокого, островерхого рифа и очутились около ржавой, в черных подтеках, железной платформы. Камни, как губы тисков, держали обломки с двух сторон. Смятый, безжизненный металл грудою оранжевого лома уходил в глубину.

— Пароход, — глухо сказал я. — Неужели мы нашли его?

Аркадий не ответил.

Нос лодки ударился о платформу. Держась за ее края руками, мы по одному перебрались на обломки судна.

Прозрачные рачки при виде нас, как брызги, покатились по палубе.

Под платформой бормотала вода.

Я подошел к краю, перегнулся и посмотрел вниз. В зеленоватой глубине шевелились бесформенные тени. По стене из желтого металла, корчась и выгибаясь, ползла морская звезда.

— Теперь, — сказал Аркадий, обращаясь ко мне, — давай проверим.

Он присел на корточки и начал скоблить ножом источенные временем балки.

Я присел рядом. Лезвие с каждым движением все глубже погружалось в коричневую ломкую кору. На руки Аркадия оседала красная пыль. Мы расчистили угол и стали считать заклепки. Их было шесть.

— Это «Минин», — сказал Аркадий. — Это «Минин». Надо срочно сообщить Василию Степановичу. Пусть везет водолазов.

Мы медленно плыли назад. Вялая зыбь по-прежнему мешала грести. Она подкрадывалась, поднимала лодку и поворачивала ее носом к Изменному. Остров дрожал на горизонте. Впереди поднимали над водой черные головы Два Брата. Где-то за ними раскачивался на воде наш бот.

Мы добрались до него и рассказали Матевосяну и Григорьеву о находке.

— Теперь самое главное, какое там дно, — сказал Григорьев и объяснил, что если дно каменистое, то предметы, упавшие с «Минина», могут быть найдены невдалеке от судна. Если — ил, то в топком его разливе давно утонуло все, что могло быть сброшено ударами волн, и тогда наши шансы на успех близки к нулю.

— Я схожу промерю глубину, — сказал Аркадий. — Забыли смерить глубину; вот шляпы!

Он снова ушел на лодке, на этот раз с Матевосяном. Когда они вернулись, бригадир сказал:

— А ведь нашли! Э! Я думал, не найдете. Городские люди… Неглубоко там.

— Двадцать метров, — сказал Аркадий.

Мы вернулись на Изменный, и Аркадий тотчас же дал Степняку радиограмму.

— Таких длинных радиограмм не бывает, — сказал Матевосян, когда радист отказался передавать текст.

— Бывают. Это очень важная. О выполнении плана даете длинные радиограммы? А это наш план.

Слова о плане убедили бригадира.

В ответ Василий Степанович сообщил, что вылетает на Сахалин за водолазами, и обещал вернуться с ними к концу недели.

В ожидании его приезда мы бродили по острову. Тропы приводили нас на вершину кальдеры.

Был вечер. Расплющенное солнце неподвижно висело над входным мысом. В бухте тяжелым плоским стеклом лежала вода. Синее пламя заката тлело в прибрежных скалах. По склонам кальдеры ползли неверные тени.

Мы спускались с Аркадием по витой уклончивой тропинке вниз к берегу. Бухта медленно наливалась синью, цвет ее уплотнялся. Огненная полоса протянулась между входными мысами. На ее фоне возник черный силуэт. Он медленно двигался, едва возвышаясь над поверхностью воды.

— Что это? — прошептал я.

Силуэт на воде стал тонким, изогнулся и пропал в слепящем блике.

— Что это? — повторил я.

Аркадий хмыкнул:

— Тень, волна, плавающее дерево, — откуда я знаю?

Мы шли по тропинке. Фиолетовые тени змеились у наших ног. Подкравшийся с моря туман вошел в бухту. Серые клубы его приближались к причалу.

Аркадий повернулся ко мне.

— Сергей, — сказал он. — Я все время думаю: что может быть в пенале, увезенном Соболевским? Карты открытых первыми мореплавателями земель? Разгадка Сахалина? Ведь до Невельского его считали полуостровом, частью таинственной земли Татарии. Неизвестные письма Германа или других путешественников?

— Карты, письма… Можно подумать, что ты не биолог, — сказал я. — Скажи лучше, кто это сейчас был. Косатка?

Аркадий не ответил.

Мы вернулись к себе в дом. Я лежал на койке, закинув руки за голову. Мысли мои были тревожны и нечетки.

Глубокая ночь входила в распахнутое окно.

Аркадий сказал:

— Сергей, ты не спишь? Прости меня. Я не прав. Это была косатка.

— Отстань.

Смутное воспоминание гнало меня из постели. Однажды в детстве мы с Аркадием бродили по берегу Люботинского озера. Что-то накатило и сжало грудь. Мучительно захотелось кричать. Я попробовал и захлебнулся. Нерожденный звук рвал на части горло. В тот вечер я написал первые неумелые стихи…

Я сбросил одеяло, распахнул дверь и вышел на воздух. Было сыро и прохладно. Туман уже оторвался от земли и поднялся над вершинами деревьев. Бледные звезды едва различались вверху. Они светили, окруженные радужными кольцами. Белый силуэт Аркадия появился в черном прямоугольнике открытой двери.

— Сергей, иди домой! — сказал Аркадий. — Каждый из нас не очень-то хорошо понимает самого себя. Что же требовать от других? Иди…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

включающая в себя содержание двух писем

Пришли два письма. Их переслало Аркадию почтовое отделение из Ленинграда.

Аркадий вскрыл первый конверт и извлек из него пачку листов, исписанных мелким старушечьим почерком. Писал мужчина.

«Йошкар-Ола, 19 июля.

Уважаемый товарищ Лещенко!

На вопрос, переданный мне секретарем местного отделения Союза журналистов, сообщаю, что я являлся в 1922 году непродолжительное время сотрудником оппортунистической газеты. „Дальневосточный моряк“, издаваемой эсерами. Будучи человеком молодым и политически незрелым, я соблазнился возможностью хорошего заработка, иметь который в те смутные дни во Владивостоке представлялось мне счастьем. Окончив незадолго до того курс гимназии и имея очевидные склонности к литературе, я решил стать на многотрудную стезю журналиста и в ответ на обращение близкого знакомого нашей семьи (со стороны деда, бежавшего за год до этого в Маньчжурию) Неустроева Вадима Савельевича принять участие в редактировании газеты для русских моряков, дал согласие, в чем в дальнейшем неоднократно и горько раскаивался. Владелец газеты Неустроев оказался человеком эсеровских взглядов и алчного, предприимчивого, без меры, темперамента. Газету, как помню, мы готовили сначала в подвале дома номер восемь на Суйфунской улице, где ранее размещались склады готового платья. Печатали ее в частной типографии Лазебко. Потом место редакции было изменено, и до октября месяца мы работали на втором этаже того же дома.

Всего было выпущено пять или шесть номеров. Выходили они раз в неделю, по субботам. Затем, в связи с начавшейся эвакуацией из Владивостока японцев и созданием „плакатного“ правительства Сазонова, газета прекратила свое существование, кажется, по причине отсутствия бумаги и бегства рабочих из типографии. Тут же я должен подчеркнуть свое отрицательное отношение как к японской интервенции, которая была явным и неприкрытым нарушением международного права и вызывала справедливый отпор молодого Советского государства и его вождя товарища Ленина, так и к самозванным правительствам, которые в те годы создавались в Приморье с единственной целью отторгнуть его от Родины.

Не могу также не дать оценки личности Неустроева, который в непродолжительном времени разоблачил себя как человек, обуреваемый жаждой наживы, для чего, не дожидаясь ухода японцев, уехал на Камчатку и Колыму, где, под прикрытием бочкаревских банд еще творился разгул частной инициативы. Как мне известно, Неустроев организовал там новое акционерное товарищество по добыче морского зверя. Потерпев неудачу в этом предприятии, он, после уничтожения под Гижигой в апреле 1923 года последнего отряда Бочкарева, бежал через Анадырь на зверобойной шхуне на Аляску, где след его теряется.

Что касается рассказа „Жертвы волн“, то он был написан неким Левковским, печатавшим свои заметки под псевдонимом Н. Сорокин. По словам Левковского, писался он на основании свидетельств моряка, спасшегося при гибели парохода „Минин“. Сразу же после опубликования рассказа в редакцию поступило письмо от семьи капитана „Минина“ с опровержением обстоятельств гибели судна. К тому времени капитан уже умер, но семья была заинтересована в восстановлении истинной картины событий, так как в зависимости от того, как сложились отношения капитана с белоэмигрантами, находившимися на „Минине“, семья могла или нет рассчитывать на получение различного вида помощи от Советского государства.

Для того чтобы вы могли представить себе стиль Левковского, скажу только, что однажды этот журналист позволил себе опубликовать очерк о посещении Гонконга, в котором не бывал ни разу.

Привлеченный нами к ответу, Левковский обещал дать письменное объяснение, но не успел это сделать и бежал на японском пароходе „Осака-мару“ с подобными себе отщепенцами.

Моя дальнейшая судьба сложилась следующим нелегким образом…»