«облако яблоко белый налив…»
облако яблоко белый налив острые челюсти леса хрустя синим на горлышке пульс терпелив в мякоти тела как дети друзья мы ли посмертно повторно ежи пасмурно в панцире устьями внутрь не возражай постепенно скажи в зеркале зев отраженью не пудрь колется голос в подкожном зобу каждое слово отважно в печать писчебумажные на берегу в бережный вереск сойдем отвечать стороны света четыре куска чуткая стрелка чей север в груди утром ежиху прижать у куста белое облако не уходи в северный вереск весь ветреный путь песни красавиц ура на войну долго на свете я был кто-нибудь или такой же влюбленный в одну черная бабочка ручки торчком яблоко по лугу белым волчком «какой внутри воспламенится свет…»
какой внутри воспламенится свет какая брызнет красота и слава когда тому из них кто слева слеп пририсовать глаза того кто справа в количестве не менее чем двух встречаются и существуют души чтобы тому кто тщетно сверху глух того кто снизу приаттачить уши покуда воздух вертится бугром отпущена нога на побегушки кому в комплекте молния и гром для детской должности в игрушки слова кому я автором слыву китайские и в сумерках раскосы давай прижаться к теплому слону и молча греться слизывая слезы все перепуталось и некому обнять короткую в колготке ногу все перепуталось и сладко обонять капуста родина ей богу и ты душа кто вышел посмотреть на улицу и улыбнуться постно большим кто прежде жил но это смерть теперь ее бояться поздно «наутро на смертной постели…»
наутро на смертной постели приснятся в последней стране красивые листья растений укромные твари в траве свинцовым затылком в подушку следить целиком отболев как странника сонную тушку съедает задумчивый лев недолгая в лютне соната к луне вековое лицо такую картину когда-то рисует художник руссо так жалобны кошки и люди секрет этой жалости прост у них обагренные руки мечтательный по ветру хвост поэтому люди как дети их совесть стремится к нулю других бы придумать на свете но все-таки этих люблю я сам этот странник усталый босые ступни без стремян но стоит расслабить суставы как тут же с костями съедят подбив свои пени и льготы спасибо светилам втроем что времени лучшие годы я может быть кошкой провел внемлите олень и волчица что ссориться больше нельзя нам только любить наловчиться и будем навеки друзья допустим природа прекрасна забудем тревогу и стыд а камень бессмертен напрасно хоть сам ни о чем не грустит «они существуют но сбивчиво и тайком…»
они существуют но сбивчиво и тайком во времени где как лазанья мясо слоями получилось вот что я вышел за табаком а уже эти четверо в очереди стояли у ларька разживиться или их вроде шесть деликатно алели глаза зеленела кожа рапортую центру жизнь во вселенной есть но искать не ищите ни на что не похожа если верить тому что стряслось я приятно рад вот качнулся навстречу сам капитан со стаканом от лица всего старопрамена здравствуй брат или ты сестра или что там у вас под скафандром мы сыны кислорода и в образе шерстяном уроженцы тундр но от космоса аж больные наберу брюссель заходите все вшестером или все-таки четверо где же два остальные от кита и кентавра виден мой огонек свет надежды и даже когда лежал простужен я врачей убеждал что разум не одинок но грустил не веря что разум кому-то нужен как тасуются карты или слоится фарш я обрел у ларька сиреневых и ушастых просигналим рогликом и к андромеде марш напролом но чтобы не загреметь в участок за других на умственном не надорвись труде старопрамен кругом перегрузки с утра тройные вызываю центр триколор в трехпалой руке звездолет за нами на пльзень вперед родные «пой иволга зачем она боится…»
пой иволга зачем она боится что воздух зол и звук не состоится свисти листву от грусти отвлекая нам жалобно что желтая такая как вовремя на перешейке лета невелика но с крылышками флейта отвертка тайны в колтунах и кронах в поля бинокля вписанная птица за кадром в астматических воронах где наша жизнь назад не повторится вся в желатине в зыбкой протоплазме зов черных губ и бледная ключица я прошлое уговорю случиться но будущее согласится разве киномеханик в фонаре стрекочет там голос нем и все движенья мимо зачем она молчит и петь не хочет над тишиной подвешена незримо где в трещинах кому судьба щедра то иволгу навеет то щегла Нож Авраама
Б. Кенжееву
с треском осыпалось облако как потолок еще ни в чей не зачислены каталог безымянно брызнули звезды в канун восхода поперек горы вибрирует нить раскола и смысл умолчания изобличает ложь словно сельдь в рассол серебристо со дна морского в зените дрожит занесенный нож нелюдские в пустыне искривлены голоса вся гора горит испаряется в небеса отсюда ближе к которому кровь по нраву и в живых держащему жалобных жертв ораву кто сорвется в крик мигом молнией укорять райский сад но кара проста за потраву в кулаке костяная тверда рукоять солнце солоно или блестит лицо в поту весь от веры продрог но в гравий упер пяту перед тем как по горлу дай рассмотрю насечки это мы верблюды и чуткие человечки точно точки тире на недолгих песках пути наши тщетные женщины белые наши овечки но по лезвию теперь не пройти жизнь почти увенчалась что он в нас изменил недоединокровный полубрат измаил не из тех кто гарью на рукояти вышит горячо надо мной прощальная бронза пышет бестелесный голос охрип говорить отцу отпусти покуда живьем а зарежь овцу и овца подошла но он не слышит кашлянул в интервале велящий глотая смех здесь тропа на треблинку еврей один на всех инструмент с костяным набором и смерть огромна деревянная радуга охрой и хромом бревна мы столкнулись на острие ни осла ни овна вот овца подошла но и та ни в чем не виновна ей ведь тоже отняли голос она одна попусти зодиак застегнуть ожерелье года так и выкосит бронза весь присмиревший гурт на окраине мира где меркнет граница горя звезды наших кибиток наших юрт «я вас любил любовь еще вообще…»
я вас любил любовь еще вообще я к землякам вернусь и к землеройкам в их сводчатые дачи чернозема или другое место подберу как древний богатырь на перепутье у надписи abort retry ignore или не я а кто-нибудь из них пока пустые проницал сердца я вас заточил в одну из вечных книг и умер в ней смеясь и прорицая или не вас а грустную вон ту что прорезью в строке как запятая о ней уже не спеть когда во рту отговорила рыбка золотая но alt-control-delete и вот обратно с повадками подводного щегла летит виляя хвостиком опрятно такая маленькая и жива «по краям крапива…»
по краям крапива слизня липкий след черные стропила искры на просвет море мокрой пыли с прежними людьми коротко любили глубоко легли где гроза напрасно в облака звала молния погасла на земле зола истекут мытарства через пару лет раздадут лекарства привезут обед тихая палата хриплая мольба здесь была когда-то родина моя «мозг ослаблен силлабическими стихами…»
мозг ослаблен силлабическими стихами играй аллерген если тополя пушисты у ларька на взводе боевые стаканы по лицам видно что наши а не фашисты качнись упасть и ветер подстилает вату лежи поперек лета впереди недели кому невмоготу передай стакан брату он предан делу чтобы ряды не редели природа в борьбе ради маковой росинки вот и глотни все же человек а не робот пей пока наливают принесут носилки отвезут сделают укол быстро зароют для чего пчелы утром покидают улей для того ларек на углу возводят людям раз у колькиной людки воробышек умер за воробышка по глотку и все там будем мы стоим у ларька в тополиной метели летят брызги времени столетия что ли прежних не узнать чьи черепа облетели но когда умираем не чувствуем боли потому что сущее только мнится телом жизнь лишь подобие инсулиновой комы а душа воробышка летит за пределом и мы кажется тоже но не знаем кто мы «когда ты умер в старину…»
когда ты умер в старину ты взял меня с собой нащупать вместе слабину истории самой я взмыл пространство теребя где звезды как цветы но рядом не было тебя взаправду умер ты летела темень как стрела внизу горел кристалл где человеком был сперва но быстро перестал тоскливо в космосе совой где мысль едва светла зачем ты взял меня с собой и умер без следа утечка сердца и тепла в последней из плотин но брешь заделать без тебя я не смогу один в очах отсвечивает ночь где мы наперечет и в ней дыра откуда прочь история течет «обещали всю ночь молотки что на площади плаха…»
обещали всю ночь молотки что на площади плаха любопытные люди пришли в предвкушении страха сухопарые матери их постепенные дети убеленные старцы чьи дочери матери эти день покупки воздушных шаров или сахарной ваты старцам лучше покрепче но дети пока маловаты перед тем как с телеги сгрузить кому песенка спета на помосте прелат в маскарадном и член горсовета то-то празднику рады ребята и матери тоже им возможно и жалко слегка но забава дороже каждый житель в толпе понимает похожие чувства только солнце в глаза только синее небо до хруста если брат им по праву терпи и не требуй ответа это люди такие других не рожали от века и не жалко для них приупасть под тесак на колено если правда потом чтобы больше нигде не болело Фауст
точней и недоверчивей чем ты я постигал беды скупые свойства конструкцию преступной простоты сквозящую в пазах мироустройства в стране где одиночество лютей но иночества подвиги похожи я постепенно так простил людей что стал бы с ними говорить без дрожи там вызубрив законы волшебства проверил я сложив слова и числа как возникает ум из вещества и мог бы тоже но не видел смысла мир оставался пуст лишь ты одна в кривой решетке света из окна существовала на садовом стуле навстречу ночи и впотьмах потом листала книжку патнема о том что я не человек а мозг в кастрюле там на заре взамен тебя верна неназванная плакала вина ничья из нас она жила снаружи я заклинал всех чисел имена чтоб лучше спать но бодрствовал все хуже откроешь кровь и топором в кровать не жизнь из жил а жиденькая порча из первых рук и нечего кивать на патнема или алонзо черча я воскресал и подходил к окну где в лунном облачении стояла и отраженьем падала ко дну ты у пруда и вся твоя собака туда текла сознанья полоса ветвясь на утренние голоса то в иве иволга то вслед синица ты в темный ил ступала на носок и время в пруд бросала как песок топя совместно прожитый кусок я понимал что время тоже снится теперь пришло в расколотой стране твое письмо в котором ты писала что яблоко лежало на столе которое ты принесла из сада кругом тесней древесная гурьба не поразит и судная труба стекла где с той поры луна повисла сиять на поле моего труда на бережные чертежи и числа латынь
так поздно лег взахлеб стихи листая а если спал то шелестел во сне проперция элегия шестая вергилий где дидона на костре почти парсек переступивший гений как древний шелест звезд и не пойму сквозь муравейник тусклых поколений что мне вергилий или я ему дидона ли зачинщица пожара в слезах что снова к пристани пора где делия веками провожала поэта в елисейские поля строка не вещество но в грудь кольнула заря желанных глаз румянец скул как будто вечный воробей катулла вчера в ладонях лесбии уснул уснул и я проснуться в древнем риме тень портика и вещий воск в руке в стране где павший говорит с живыми на рвущем сердце мертвом языке «зима вздымала лапы над тайгой…»
зима вздымала лапы над тайгой над волчьим волоком по обь в походе где леденел весь ум не по такой скупой судьбе не по такой погоде в стеклянных поймах ворохом ольха сплошь ненцы в малицах из недр тюлени короткую страницу из огня с анамнезом я выхватил в тюмени или в надыме птицы этих стран нехороши и существуют мало и я решил уехать в казахстан там лето наступало стремглав сквозь хриплый воздух иртыша страна была тогда одна со всеми в жару несложно если не дыша но жить в особой солнечной системе спасала дружба с девушкой тогда из ссыльных полек с полоумным дедом кто в самый зной была в руке тверда на танцплощадке и спала с кастетом спала со мной кто голоден и гол ученый червь в чужой на вырост коже там жил бахыт там расцветет ербол но это будет позже и я спросил которому тогда все искреннее обнажал геройство где подлинная родина слона а он молчал имея это свойство все пропадом мне без него присущ скитальчества неизлечимый вирус я полюбил существовать как плющ где ветром выбросило там и вырос вселенная саванна для слона трава растет и хобот в кольца вьется до той черты где время как стена стоит и остается «когда существуется просто…»
когда существуется просто и степени зной наберет нам тикает в роще устройство для перечня лет наперед детдомовка в дебрях таится воровка чужого тепла молчи лаконичная птица я все посчитал без тебя как жалко что эти просторы и нежное небо на взгляд под звуки кастрюль и касторки нам скоро покинуть велят чуть свет убывать неохота где чаша любви неполна но если закончилась нота то значит настала пора пускай неумело любили последние вспомнят мозги какими хорошими были и не были все но могли прогулка трехлетнего брата военная повесть отца судьба на суку и перната всегда из чужого яйца звени золотая подкова прощальное сердце в шелку не надо ку-ку никакого я сам про себя прошепчу «марко поло долго жил в поднебесной…»
Where Alph, the sacred river, ran
Through caverns measureless to man
Down to a sunless sea.
S. T. Coleridge марко поло долго жил в поднебесной год в любую сторону если прямо впал в фавор и стал фигурой известной всем наместникам от манчу до аннама а потом в европе военный узник все не мог решить это смерть или снится да возьми пособи грамотей французик описал со слов в генуэзской темнице как курьерские кони храпят по стойлам наготове и как на войлоке колком пировал хубилай в ханбалыке стольном в тростниковом дворце перешитом шелком он теперь на поруках где дом и дожи но и это и это фантомы тоже пролистай наугад хоть до той страницы где клевреты в сапфирах ползком к помосту где с речное русло размахом птицы промышляют слонов на прокорм потомству там привозят пряжу из уйгурстана что не вспыхнет в огне за билет бумажный или вспомни когда погребают хана кто завидит кортеж погибает каждый вот лагуна и город по кромке блюдца как отрывисто время пространство голо певчий голос в мозгу позовет проснуться не вернешься умрешь вернись марко поло пронеслось словно памяти не касалось это правда было или казалось что ж ты чертова память круги и пятна распустила нить растеряла годы неужели можно пройти обратно в прежний рай миражей по огненной гоби здесь палатки менял и с макрелью сети там гроза и милость царского лика недурна и венеция но на свете нет столицы блистательней ханбалыка одолев гангрену и долгий голод в долг глазам пока глазеть не устали спозаранку войти в невозможный город где прозрачны хребты и ручьи хрустальны запах смерти но жизнь обжигает ярко собирайся в путь возвращайся марко «абеляр элоизе вот что спешу напомнить…»
абеляр элоизе вот что спешу напомнить из пустого ковша порожнего не наполнить если взять утомленных пеших в зной у колодца то что было уже к тому и прибавится столько только тем кто не станет пить вода достается но умножится жажда тех в ком все пересохло в честном диспуте праздную спесь одолеет самый терпеливый и чистому сердцем весь мир отчизна без труда обойдет капканы универсалий кто стоит на торной дороге номинализма ибо истина отпрыск упорства а не каприза вот что следует помнить дитя мое элоиза элоиза в ответ абеляру спасибо отче я могла бы сама но у вас получилось четче я вчера у часовни для вас собрала ромашки потому что другого подарка найти не в силах жалко мать-аббатисса нашла в рукаве рубашки раньше было их больше но не таких красивых и еще я писала по-гречески вам записку но сестра донесла и велели впредь на латыни а латынь проста не пристала такому риску как нас жаль что мы перестали быть молодыми раньше я гуляла и дальше к ручью и вязу там теперь собаки с мусорных куч с цепи ли иногда я плачу но это проходит сразу ваши мудрые письма меня почти исцелили если трезво взглянуть пожилые ведь тоже люди даже если погасли глаза и обвисли груди даже если рассудок прочь от беды и скуки почему они что они сделали с нами суки «годы воды нарастая несла весна…»
годы воды нарастая несла весна луковым древком пела в реке плотина следом стелилась по небесам тесьма инверсионным и воплем локомотива место где пристально рос и светил в окно бедных предметов недоуменье вдовье силился стиснуть множество их в одно пусть не единство пусть от силы подобье смысла и слов описать интерьер тюрьмы город в грозу но в мозгу у меня внутри боль постепенно где прожита не страшна меньше вещей небольшая вмещает старость с той стороны видней что весна прошла город просохнет но столько воды осталось бархатны бурые перья над тростником боль серебрится любовью на стебле тонком срезать простой свисток и сыграть на таком не получалось когда начинал ребенком темные плавни не подлежат ножу в лодку котомку потом поплыву поеду только налажу лиру и расскажу как я желал и не смел одержать победу тем кто уже не возьмет ни пера ни копья и никогда не вернется таким как я «ночью в черную дверь непривычно привинчена ручка…»
ночью в черную дверь непривычно привинчена ручка но ручьями стожары и перистый светел убор в перерыве грозы отвечай человек-почемучка ученик сентября чтобы осени в очи в упор здесь на твердую голову все аксиомы системы понимать и кому так коварно планета кругла плюс на минус в мозгу расскажи электричество где мы чтобы бережно знать если выхода нет ни рубля сквозь молчание спящих сверчков возле черного хода различать пустоту и пульсаров прерывистый свист ты один в этом квантовом сне остальное погода признавайся погоде скажи молодой гармонист им бы всем по уму только сердце всегда настигало быть бы богом над ними недолго до полной луны до стожар расстояние страсти но милости мало потому нас так меньше чем если бы все по любви свет обеих медведиц и млечная их чечевица сговорились пасти до зари у калитки козла здесь попробуй умри а потом допроси очевидца вся природа глядит никогда не отводит глаза Духовая музыка
внимательное утро вой трубы из противолежащего окна распарывает кроткий пражский воздух там ученик оттачивает гаммы слюноточиво и труба хрипит стоит суббота но внутри рефлекс велящий спящему из койки мигом и быстро быть к чему-то начеку так исстари диктует трубный рев чья окончательность и непреложность впечатана в наш генный код о чем еще две тысячи тому камлал завшивевший всемирный сумасшедший на патмосе иное дело флейта особенно в комплекте с барабаном она поет о долге и войне о жертвенности жизни в зоне риска и смерти без которой жизнь софизм на севере где лучшие из нас сошлись испить шеломом из литани но голова в крови и кровь в воде из нас кто вместе штурмовал бинт-джбейл юнцы вчера из тиронут во цвете и в шрамах прежних браней мелуим сыны цахала ратный сбор иуды ревнитель храмовых руин почти повержен из-за черного евфрата где газ геенны бьет из-под земли восстали гог с магогом и пылает их мстительное сердце маслянисто еще чуть-чуть и флейта захлебнется умолкнут барабаны на холмах где в бок приняв коварный дар сармата горит меркаба в иерусалиме есть кладбище текущее в кедрон участок словно в сохо лофт ценой здесь трубный глас услышать будет проще имущим если флейта замолчит но бородатым здесь не по карману презрев корысть и возлюбив закон бородачи всегда идут к стене по локоть вьют ременные жгуты и плачут и кричат шма исраэль но тот кому они кричат не слышит он к их мольбам оглох в тридцать восьмом от битого стекла поет труба и мы соображаем без труда что это голос вещего шофара будить того кто угрожал воздать а если так то хорошо бы знать кому в зачет награда или кара он обещал вступиться в этот раз но он оставил нас оставил нас Эдип в Коломне
шумно вздохнуло чудище и отвечало рассуди сам по науке если философ в термодинамике есть второе начало и число ответов меньше числа вопросов вот на эту разницу и живем с супругой с утра наличных ноль но на кон ставлю смело пораскинь чем бог над этой правдой сугубой и взмахнуло лапой и убило и съело жалко ослепнуть в зобу не прозрев ни разу плохо кончить век дичью без избытка знаний человек не чета идеальному газу раз передний ум тормоз не вывезет задний страшно когда среди природы постепенной суслик пополам плугом с небес камнем птица тепловая други мои гибель вселенной по ту сторону шанса налить-похмелиться домик допустим в коломне за вином прямо ответ или-или судьба обыкновенна здесь кто папу зашиб кому дала чья мама вопрос не острый не австрия чай не вена взыграет на солнце льдинкой прозвенит фикса о берега стакана и в путь ко второму а какие и гибнут то не в пасти сфинкса с константой больцмана на устах в дар харону Разговор с воображаемым другом который оказывается умер
Я
друг сергей или василий как работа как семья ты зачем внезапно синий весь лиловый из себя завела невзгода в угол горе грянуло бедой видно поздно я надумал побеседовать с тобой а спросить хотел всего-то сердце совестью грызя как семья и как работа но теперь уже нельзя ты обиделся наверно нынче скромно словно мышь или спящая царевна в крематории лежишь как же стал ты мертвым местом был же голос и лицо объясни хотя бы жестом ты ли это или кто ОН
очень слышать это мило со слезами и слюной раньше чаще надо было разговаривать со мной умирать светло и сухо что вам поп ни говори лишний визг не лезет в ухо кашель кончился внутри раньше жизнь была хреновой больше зубы не болят погорю теперь сверхновой в трех минутах от плеяд если снова спросит кто-то из желающих внизу как семья и как работа я пошлю его в пизду я и умер-то нарочно выйти в звездные поля но убей не знаю точно это я или не я «располагает возраст мой к умеренности…»
располагает возраст мой к умеренности и трезвости но твердой нет уверенности поскольку срок тяну не по бумажке я реален риск пуститься во все тяжкие тогда для тех кто вслед растет и учится изящного примера не получится для малых сих кто с выдержками слабыми прельщаться склонны коньяком и бабами и мелкими окрылены победами рискуют возомнить себя поэтами затмения считать упрямо проблесками стать мэтрами и даже где-то нобелевскими лауреатами подобно бродскому за что спасибо моему уродскому характеру с ненужными поблажками себе и беготне за всеми тяжкими ведь это жуть в какое положение ввергает нас порой воображение «кто камни тяжелил и руку правил богу…»
кто камни тяжелил и руку правил богу чтобы родней всегда и так звеня земля кто зодчий всех зверей и сочинил погоду увы что был не я когда в безоблачной но за полночь гилее так млечно теплится узор подложных тел стоять и видеть сон что есть одна милее какую ты хотел на свете бога нет но к куполу крутому прильни где невелик зодиакальный круг в танцующий бинокль мы говорим плутону прощай холодный друг кто щерился без глаз от пристани кромешной кто опускал во мрак беззвучное весло теперь в последний раз мерцает под одеждой нагое естество простые проводы стакан и осетрина кость компаса дрожит берцовая в окно за тот предел где лжешь ни ты ни прозерпина не властвуют давно «разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет…»
разбиваясь на векторы весь этот трепет и свет унаследован слепо но к старости сны откровенны безопасно с утра что надежды фактически нет только фазы любви под хитиновым кителем веры ты снижаешься в бар сигаретный сигнал на борту сквозь обломки футбола и ветреной феи наезды после третьей прозренье пора постигать правоту той последней любви за которой не нужно надежды пусть корыстна тем люминесцентней на девушке бант дальше кончится воздух и свет отмеряют по кванту мудрено горевать если в горле застрял акробат отстегнувший под куполом веру и выбравший правду клубы алого дыма из дыр задубевших аорт или если к последнему преображенью готовы мир прозревшим проезжим кто девушку примет на борт и швейцарам в шевронах в ночи отдающим швартовы нынче третья попытка так прыгаем наверняка в этот желтый манеж где такси прорубают орбиты небо с беличью шкурку пока нам любовь велика и кукушкины сестры в гнезде позади позабыты Cat's cradle
вот кровать на ней подушка тень струится с потолка дело к вечеру подружка я спою тебе пока наша бедная каютка аккуратна и мала не горюй моя малютка уплывем и все дела птицы бледные как будто рыбы грустные в воде никому не видно пункта назначения нигде все явления природы прочь словами на губах спят отмучившись микробы в очень маленьких гробах спи уткнувшись в бок подушкин если по сердцу процесс мчится пушкин вьется пушкин но всему придет дантес даже нам с тобой малышка носом в теплое плечо сказку на ночь где же книжка не написана еще остаются неизвестны жертвы ядерной войны все мои простые песни все безумные твои Рассказ сироты
он карточку вынул с покойным отцом селедку соленым заел огурцом румянцем подернулось рыло ну слушайте значит как было покойный папаша он здесь как живой был тверд арматурой но слаб головой и выставил грабли на память чтоб часто в колодец не падать смотрели по ящику поле чудес потом припустили трусцой через лес там звезды в глаза как булавки спиртным разживаться у клавки ответь мне украйна и туркменбаши на что нажрались на какие шиши в избе где ни лука ни хлеба метни-ка селедочку слева бежим себе значит внутри аппетит а сверху стрекочет оно и летит на русскую землю садится вся в зубьях железная птица выходит зеленый ушами пушист на морду нормальный немецкий фашист а может вообще штурмбанфюрер аж чуть с перепугу не умер родитель хоть был не философ но храбр без слова зеленого хрясь между жабр но чем-то сверкнул этот житель и в пыль разлетелся родитель тут я спохватился но сразу облом другие фельдфебели в сотню числом отделали вмиг как хотели и в свой израиль улетели я пыли отцовской с пригоршню собрал чтоб знали в милиции что не соврал такая стеклянная вроде в стакане держу на комоде чума ты очкарик глотай по второй за то что папаша народный герой зеленым позор анашистам и всем оккупантским фашистам печально икая он кончил рассказ и рылом надолго в капусте увяз пока расширялась большая вселенная сну не мешая «чтоб ничком в это зарево речки с угрями внутри…»
чтоб ничком в это зарево речки с угрями внутри черный гриб-ночевик и бычками по обручи бочку раз кукушка-норушка твое остальное умри весь измучишься жить если впредь пропадать по кусочку тускло дневи во мрацех так выспать из плеска весло перечислить в сопращуры иже зареза редедю что ни утро то в чуни с которой ноги повезло фотокарточку квасом всердцах и в ягдташ по медведю шустро блядина речка но каждому жидко в конце будто блеклое болдино бородино и непрядва вальс в лесу из отверстий фальцет о татарском отце столько мужества и торжества хорошо что неправда то ли марш нереститься в залитые квасом луга из медвежьей икры набежало героев и ладно вся кощеева хунта и ты дорогая яга разве я себе тихо сиди или жуй меня жадно кто стрелок в соловья или голову в пах попинал стихотворно восславлен илюша ты помнишь алеша только здесь неудобно откуда понятен финал фотошопом пейзаж перекошен и стязи падоша Сказки Пушкина
на руслане росли в ковылях на людмиле чуди с водью в ботве учиняли отлов а чужих чародеев уволь не любили тут своим не наплотничать дыб да колов лейся в песне содом если в сердце гоморра но чем шире душа тем темней города бей своих чтоб чужие на борт черномора то-то ряби в очах и в руке борода тридцать три из трясины в торфянике вязком в пользу мужней науки жена сражена булаву в чистом поле на голову с лязгом раньше думал такой а потом не нужна с фсб на васильевском спуске в повозку больно все напоследок русалку хотят и баюн ваш ученый пейсатый в полоску пусть попляшет покуда мы топим котят расстилайся славянская в банях услада близко музыка сфер репродуктор в метро спой нам оперу глинки о брани руслана с головой если сердце на рельсах мертво «вот на линованном листе письмо…»
вот на линованном листе письмо теперь таких не пишут сразу в аську и в скайп с ушами шасть и ну трещать а тут листок буквально из бумаги его с проклятием или мольбой бывало сунешь в щель и долго ждешь прощения или разрыва в кровь молчишь в уме взаимно с адресатом потом ответ но ты допустим умер или сменил внезапно пмж с натужным скрипом повернулся шар в пространстве и обратно не вернется и вдруг смотри одно из этих желтых дошло сюда но я отнюдь не тот кому написано и раз пятнадцать я сбрасывал хитиновый хитон седея и мужая отраженьем теперь читаешь и даешься диву как боль его бледна и гнев нелеп он был тогда поэт и мы дружили я отвечал из сенеки цитатой из утешенья матери я знал он мне ответит превзойдя размолвку но повернулся шар и он ушел во мрак струится школьная линовка на ней вселенная висит неловко где встретиться вовеки не смогла с его проклятием моя мольба Сестра
чуть ночь и часовые стоя спят тебе впотьмах меня понять нетрудно где в точности я источаю смрад молчу ничком в пыли и пахну трупно сверкнула бронза белый свет погас пора бы погребальные услуги ни шороха не будет кроме нас вороны в ступоре и псы уснули пускай креон с три короба наврет повергнув в трепет хор и корифея здесь только ты мне город и народ куда неверной кровью багровея звенит от семивратных стен верста кому была так велика всегда когда лежишь и шлем пернатый пуст единственный для тени собеседник опарышей самозабвенный хруст вороний грай в листве маслин соседних твоя страна соломинка в костре не родина а родинка простая на треснувшей от жара кожуре пока внутри слышнее шум распада теперь не пленник тела и тепла останься гибель небольшим ушибом пой ненависть как я люблю тебя которая сейчас придет с кувшином пролить вина поговорить во мгле со мной и кротко повисеть в петле встань мертвая моя пора домой нам истлевать в любви а им на плаху ты не отринула что было мной за то что я погиб и дурно пахну мы верные потомки тех живых как плоть твоя нежна моим фалангам теперь не он а я тебе жених на ложе звезд в забвении прохладном как ослепительно судьба проста с изнанки всех земных отчизн и родин где труп твой брат тебе и тем свободен что скован цепью кровного родства и если ты осталась у меня как радостно что рано умерла «отстрекотала в полночь речь…»
Молчи…
Ф. Тютчев отстрекотала в полночь речь досказаны все сказки настало время поберечь голосовые связки еще губами шевельну но воздуха не двинут и можно слушать тишину откуда голос вынут снаружи город и семья шарманщица разлука а в голове была всегда дыра без слов и звука душа согласна осязать она увидеть рада но то чего нельзя сказать ей пробовать не надо так много нашумели бед что жить на свете жалко у тишины обмана нет не тронь ее шарманка когда погаснет гул молвы как в песне гайдна свечи мы вспомним все что не могли доверить прежней речи тем повелительней ответ хотя вопрос напрасен что мир молчащий слову вслед так пристален и ясен «человек продолжается в детях…»
человек продолжается в детях для наставника честь ученик у меня получается в этих ложноперистых и кучевых если следуют правилам жанра айвазовские в небе валы никакому живому не жалко до костей состоять из воды краток срок и параграф при этом предусмотрен в уставе творцом хоть и был минеральным предметом но из гроба восстать огурцом будь ты пушкин собой или кушнер эвкалипт или ягель какой по условиям найма допущен сбыться облаком или рекой за пределами граней и линий с ремеслом уравняется дар если зависть слипается в иней то любовь превращается в пар от любви не останется пользы но и в зависти нету вреда лишь прольет равнодушные слезы над землей грозовая гряда «кто любили меня по способности сил…»
кто любили меня по способности сил или просто терпели как трудного брата от души бы себя хоронить пригласил если без вариантов и смерть это правда я бы взял их туда где теряется нить где скоблят на столбе недалекую дату и ни трости надломленной не преломить ни курящийся лен угасить кандидату там всегда спозаранку команда дружна размотали веревки нарезали дерна потому что пиздец и в дорогу нужна справедливая смерть если жизнь непритворна вот и все именины а дальше увы напоследок в комической роли скелета ощутить где кончаются фазы луны и в рулетку свиваются стороны света или поп налетит только поздно спасать больно набело речи у них без помарок но попробуй из ящика честно сказать что старался но был никому не подарок остается к столу и в котел по рублю омочить чем привыкли причину поездки только я вас и так без возврата люблю и другой в дневнике не имею повестки Три фиктивных подстрочника
I с первыми курантами юношества нас повели отражаться в зеркале она говорила прямее подбородок не поворачивайся чересчур резко потому что внезапный взгляд проницает глубже кожи и тошнит хоть и превратило обезьяну в энгельса это стекло и нетерпеливых ранит она давала домашнее задание воды в миску и пробовать на мягком это одно из самых бережных искусств но неуч тычется ощупью это одно из самых бережных искусств потому что никогда не пригодится бедный энгельс в прозрачной клетке он кровоточил когда я пробовал бриться если занавесить на ночь наволочкой она пузырем от неслышного ветра потом смирился и никогда не смотрю комната смеха сквозь невидимые миру II два шага в обход и пропадаешь я спросил почему звуки остаются позади она повела меня к учителю птиц преподавателю неслышного пения эта пеночка источает лишь слабый свет или вот выпь которая ухает жестами привыкаешь ко многому ненужному музыке лучше оставаться артикуляцией путешественнику за чертой шороха проще изловить себя врасплох нас заводит в тупик настаивала она иллюзия излияния вслух тем искреннее исповедь чем словоохотливее ее тишина обучение грачей несуществованию по верную сторону серебра III если изловчиться под верхнюю планку там те же две медвежьих люстры цедят по капле пепельную ясность вещество крошится но его свет никуда не девается он всегда перистальтика пространства где мы остались когда стекло перекусило нить и отразиться вспять только реверсом однажды блуждая где нас не научили обратному счету от конечного числа вспомнить кто был тобой в предсуществовании но что осталось от себя не угадать лицо навстречу медленно проколото левовращающим южным крестом генерал стоунвол джексон говорил перейдем реку и отдохнем в тени деревьев и тогда она которая казалась возникает снова и говорит вот не поведя головой не протянув руки «допустим от поезда отцепляют вагон…»
Что касается меня…
Б. Окуджава допустим от поезда отцепляют вагон у окна студентка с фейсом сбежавшим за ночь аудитор из бийска майор фсб без погон и кормящая грудью двойню прекрасная завуч вот и скрылся состав над будкой мертвый дымок почему-то придется ждать разъездного отряда что попутчик майор аудитору невдомек но зато аудитор майору открыт как правда и студентка в тоске глядит в пустоту с полотна аудитор притворно в папку где чет на вычет но красавица завуч как ночь к нему холодна все косит на майора и сиську в ребенка тычет он бы вышел в ижевске где все эти средства пропьет посговорчивей там и добрей у прелестниц лица но вагон отцеплен снаружи жизнь напролет а внутри остается папку на пах и злиться почему мне про вас известно ну все почти сочинил бы сам но такие точней чем гвозди этот верный майор эта чудная завуч мечты и болван аудитор к ижевским ласточкам в гости что ни час то не ближе до омска или москвы приступает студентка тушью по кислой коже но внутри считает что все как один козлы и права наотрез но хочется завуча все же «я жил с этим выбором в ссоре…»
я жил с этим выбором в ссоре когда приходили за мной жена облеченная в солнце и муж осененный луной на плюшевой зелени склона лежал несгораемый свет и было понятно без слова сейчас или выбора нет однажды в истории только где я и вокруг ни души они постояли недолго и вместе со светом ушли как будто почтовая марка письмо за пределы тюрьмы жена облеченная ярко и муж осененный в тени в висках этой памяти тесно ей понизу путь но поверх дымит опустевшее место где свет нестерпимый померк «с нечеловеческим к вину влеченьем…»
Where have all the flowers gone…
Pete Seeger с нечеловеческим к вину влеченьем навстречу бомж и старенький простыл в люминесцентном конусе вечернем он пешеходом кажется простым а может быть он летчик по природе и нестерова б нам вертел вверху или пускай бы службу нес в пехоте когда б увы не страсть его к вину теперь простыл и дальше жить не может в картонный гробик грипп его уложит взойдет цветами к солнцу до весны где так солдаты к девушкам нежны дрянь пунктуация конечной точки рубль дореформенный предел цены понаведут красавиц вить веночки а мы и есть те самые цветы удобней вниз а вверх летать нелепо пусть летчик кто-нибудь допустим я рывком рычаг и нестерова в небо но все-таки быстрей всего земля раз правды не добился и спиноза спущусь в подвал и выпью там спиртного чем насморк смертный чем любовь к вину жалея граждан за печальный вид их я лучше голосую за войну где есть хотя бы шанс у неубитых вернуться в тыл и ездить на метро на родине а мы уже никто «вот смотри затянули в трепете черных лент…»
вот смотри затянули в трепете черных лент в плеске скользких монист из цветного лома на текущий счет перечислить количество лет сколько не были дома сколько не было дома если слепо теребить у воротника из-под пуговиц на груди разойдется кожа там на влажный жар неожиданно ляжет рука на утиную алую лапку теперь похожа краем скатерти утереть рукавом прикрыть урезонить похоть умерить прыть кто лежать ослаб завернуть и прочь из прохода сочиняем петицию корифею хора …………….
исполати деспота сидим и свет не бел по числу поголовья уже целиком китайцы сколько вышли на улицу столько и дом сгорел вместе с календарем почему и танцы или главный случай нарочно вслух расскажу в черных перьях голос несоразмерен звуку вместо кашля внутрь догорим анашу в металлической флейте слюной разводя разлуку в дрожь рука у горла чур гортань не моя но у кожи свернуты не сошлись края быстро подпись в трубочку под лифчик девке сердце бац в горчицу и стучит на тарелке …………….
будь ты блок трубой поглазей на лязг монист все быстрей бедро все неистовей баянист тюк да тюк по кнопкам но тайно на водку падок то и дело руку с басовой консоли вниз и ему является мать-патронесса крыс их гусиных лапок раковых шеек и маток …………….
пусть надолго такие скачут какие они от кого внутри нам красно влажно и жарко а потом кембрийские рыбы тупые пни доживем где нас никому не жалко где в прихожей дрожит антрацит как сон можно кожу на гвоздик полный комбинезон «от жидов журавлей соловьев от слоних…»
от жидов журавлей соловьев от слоних даже с помощью памятных мет и записок больше в сумерках не различаю своих каждый встречный чужой независимо близок почему чем короче дорога вперед тем любимей любой уголок и пригорок потому что навстречу кто слаб и умрет но покуда живой одинаково дорог эти уши и шкуры не шьют на заказ и собаки с опаской к соседскому лаю если ненависть тоже была про запас то в пути порастряс и жалеть не желаю от турецкого юга до шведской невы где веками с собой репетируем войны испокон мы неласковы к тем кто не мы благо сами собой так спасибо довольны я из беглых присяжных кто к бесам судью снарядил и не дворня ревнивому богу этих всех кого сослепу скопом люблю все равно разлюбить не успею к отбою до сих пор над погостами каждой страны наши сумерки врозь но луны прибывает где лежат одинаковой жизни слои доброй ночи свои а чужих не бывает «знаешь давай убежим в макао в рио…»
