РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ

Положение и власть гражданских чиновников резко выделяли Китай не только на фоне Рима, но и на фоне позднейших европейских государств. Римская элита большую часть своей истории была военной аристократией, жаждавшей военной славы как источника доходов и политических назначений, что, собственно, и являлось главной причиной территориальной экспансии Рима. Все следующие европейские империи в большой, хотя и различной степени соответствовали этой характеристике. Ни в одной из них гражданские лица не имели такого огромного влияния, как в Китае. Даже Британская империя, описываемая иногда как исключительно коммерческое и финансовое предприятие, оказывала гораздо большее уважение и предоставляла большую власть военным, чем это было в ходу в Китае. Пожалуй, если не считать Пруссии девятнадцатого века, ни одному европейскому чиновнику и присниться не мог тот пиетет, с которым относились к китайской чиновничьей элите. Но даже в Пруссии «мандарины» были по статусу и власти ниже военных - той группы, на которую китайская элита обычно смотрела с презрением.

Различные традиции отношений военных и гражданских лиц в китайской и европейской цивилизациях имели важные последствия. В большинстве государств контроль над военными всегда был проблемой. Армии в высшей степени необходимы для внешней безопасности и экспансии, но часто представляют угрозу для самого правителя и внутреннего политического устройства. Дилемма эта особенно остро стоит в империях, где экспансия часто является raison d'etre, а безопасность дальних границ - неизбежным бременем. Огромные армии, вынужденные автономно существовать на удалении в сотни, а то и тысячи километров от императорской столицы, неизменно представляли потенциальную угрозу трону. Римляне так и не смогли найти решение этой проблемы, и в ее поздние века бесконечные военные мятежи во многом стали причиной дезорганизации и уязвимости империи. Кроме того, содержание огромной профессиональной армии непомерно увеличивало имперские налоги, что приводило к военным восстаниям и уменьшало лояльность гражданского населения. Похожие финансовые и политические трудности стояли и перед китайцами; Конечно, военных восстаний там было меньше, но презрительное и уничижительное отношение гражданской элиты к армии ослабляло обороноспособность страны. К этим же последствиям приводила чиновничья политика, направленная на разделение военного командования и дискредитацию слишком успешных генералов. К примеру, в конце правления династии Минь такие методы не только подорвали военную мощь армии, но и убедили ряд лучших полководцев в том, что такой режим не заслуживает того, чтобы его защищали, В сравнении с Китаем поздние европейские империи, не говоря уже о Риме, были, как правило, более успешны в создании симметричных отношений между военной и гражданской властью. И немалую роль в лояльности европейских армий сыграло убеждение в том, что власть королю, который, кстати, по своей родословной сам происходил от феодального военачальника, была дарована свыше.

Raison d'etre (франц.) - здесь: смысл существования.

Распад Римской империи нанес тяжелую травму европейским элитам. Много энергии и страсти было затрачено на объяснение его причин, что представляется отчасти излишним) поскольку причины падения империи Хань были во многом сходными. Но существенно, что в Восточной Азии империя впоследствии стала преобладающей формой государственного устройства, тогда как в Европе верх взяла другая, преимущественно неимперская традиция. Для нас это важно по нескольким причинам. Во-первых, преобладание империи именно в Восточной Азии, а не в Западной Европе, имело огромное значение для последующей мировой политики и создало контекст, в котором происходило историческое развитие России. Во-вторых, изучение этого вопроса может расширить наши представления об источниках имперского могущества и о факторах, влияющих на расцвет, упадок и продолжительность жизни империи.

Сравнительный анализ двух тысячелетий китайской и европейской истории, как и любого другого длительного периода, провоцирует нас игнорировать влияние на исторический процесс отдельных личностей, событий и случайного стечения обстоятельств. История часто рассказывается так, словно в ней все предрешено и происходит согласно какому-то заранее известному и неизбежному сценарию, придуманному неизвестно кем. И это большая ошибка, особенно когда речь идет о политике и международных отношениях. Во-первых, история, изложенная таким образом, имеет тенденцию усугублять и без того сильное чувство читателей (главным образом американских и английских), что их ценности и амбиции являются кульминацией исторического прогресса. Во-вторых, такая история просто неправдива.

Конечно же, ничто не предвещало неминуемого преобладания имперского правления в Восточной Азии на протяжении двух последних тысячелетий. Казалось, даже природные условия препятствовали этому благодаря необъятным размерам страны и тому, что большая часть Южного Китая разделена реками и горами на труднодоступные регионы со своей собственной экономикой, культурой й языком. Государство, где коренное население - китайцы Хань (то есть этнические китайцы) -даже сегодня говорит на нескольких основных языках, столь же отличающихся друг от друга, как основные европейские языки, можно считать вполне созревшим для распада на несколько национальных государств, И на протяжении большей части китайской истории такие государства действительно существовали. В конечном итоге главным фактором их объединения стало восстановление единой письменности, понятной каждому грамотному китайцу и почитаемой в качестве основного средства коммуникации в культуре и политике. Непосредственно перед объединением Китая в 221 году до нашей эры письменности отдельных государств уже существенно отличались друг от друга. Эта эпоха была свидетелем «разрастания местных литератур». И высшим достижением «первого императора» Цинь Шихуанди было то, что он навсегда прекратил этот процесс и учредил стандартизированный китайский алфавит. «Если бы не реформы династии Цинь, вполне возможно, что в Китае одновременно могли появиться несколько различных орфографий. А если бы такое случилось, то маловероятно, что политическое единство Китая сохранилось бы надолго». Сэм Файнер в своей обширной и подлинно научной истории мировых правительств отмечает, что «первый император» во время «своего короткого, варварского, но поразительно энергичного царствования, несомненно, изменил всю последующую историю китайского государства. Результаты его правления были огромными и необратимыми». Ни один человек «никогда и нигде в мире не оставлял такой большой и неизгладимый след на характере управления государством».

Файнер Сэмюэль (1915-1993) - один из крупнейших английских политологов и историков- Был профессором многих ведущих английских университетов, президентом Британской ассоциации политологов и вице-председателем Международной ассоциации политологов.

Можно, конечно, представить себе, что в Европе империя развивалась бы по китайскому сценарию и что общий язык и высокая культура - возможно, романо-латинская, или арабская, или мусульманская - не просто объединили бы континентальные элиты, но постепенно распространились на остальные слои населения и уничтожили или трансформировали их чувство национальной принадлежности. Римское католическое духовенство веками обеспечивало западное христианство общим языком и образованной элитой. Подобно китайской цивилизации, противопоставлявшей себя варварам из северных степей, христианская цивилизация со временем начала противопоставлять себя «другим», и прежде всего исламу. Чувство общей опасности и внешняя угроза часто являлись важным фактором консолидации империй. И христиане имели все основания чувствовать эту опасность. Большую часть первого тысячелетия взаимоотношений между мусульманами и христианами именно христиане занимали оборонительные позиции. Контратаки христианства - крестовые походы, - во время которых была захвачена Святая земля, были лишь эпизодами. Тогда как ислам в четырнадцатом и пятнадцатом веках уничтожил остатки Византии - векового оплота христианства - и завоевал Балканы. Еще более блестящие перспективы открылись перед исламом, когда в него обратилось большинство потомков Чингисхана и подвластных им народов. В шестнадцатом веке посол Габсбургов при дворе османского султана Гислайн де Бубек имел все причины опасаться, что только несчастья могут произойти от конфронтации христианства, разделенного на ряд воюющих между собой государств, с объединенной исламской Османской империей.

Бубек Гислайн де (1522-1592) - австрийский дипломат и путешественник. Оставил интересные воспоминания о нравах и обычаях Османской империи.

Не лишено оснований и мнение о том, что между седьмым и девятым веками сам ислам мог стать основой для империи, включающей Европу, все Средиземноморье и Персию. И хотя со временем, как это часто бывает с соседями и родственниками, христианство и ислам открещивались друг от друга отнюдь не в дружеской манере, фактически они были очень похожими религиями внутри традиций средиземноморской культуры и иудейского монотеизма. История ислама недвусмысленно предостерегает каждого историка империй от недооценки религии и идеологии. Появление ислама на мировой арене в седьмом веке навсегда изменило геополитику и историю Европы и Ближнего Востока. До седьмого века еще можно было утверждать, что Римская империя не умерла, а только отступила в те управляемые из Византии провинции, которые начиная с четвертого века были ее (империи) основной экономической, демографическои и даже военной базой. Под этими провинциями подразумеваются Сирия, Египет, Малая Азия и некоторые районы Греции. Отталкиваясь от этой базы, Юстиниан в шестом веке завоевал большую часть Италии и Испанию, а позже могли увенчаться успехом и новые попытки объединения империи - в конце концов, почему бы не повторить китайское «возрождение с юга»? И только полностью непредсказуемый и революционный рост новой идеологии, ее гигантская экспансионистская энергия, а впоследствии раздел Средиземноморья между исламом и христианством подорвали эти попытки возрождения Римской империи.

К восемнадцатому веку идея общеевропейской империи стала химерой. Хотя европейская культура в то время еще испытывала сильное влияние античности, впервые европейские элиты начинали понимать, что их собственная цивилизация шагнула далеко за пределы, очерченные Римом. Монтескье написал знаменитую книгу, утверждающую, что всеобщая монархия в Европе невозможна. Этому противоречили не только география и настроения европейских народов, но и изменившиеся методы ведения войны. Прежде армии и народы жили грабежами и завоеваниями, но теперь Европа была слишком цивилизована и войны обходились дороже, чем прибыль от них. «Во время своих триумфов римляне вносили в Рим все богатства покоренных народов. Сегодня победа не приносит ничего кроме дешевых лавровых венков».

Монтескье был совершенно прав, когда утверждал, что после многочисленных разделов народам Европы будет нелегко объединиться. Тем не менее всего через несколько десятилетий его собственная страна под властью Наполеона подошла к провозглашению общеевропейской империи ближе, чем какое-либо другое государство со времен Карла Великого. По крайней мере на короткое время Франция и ее армии заставили побежденных раскошелиться. При Наполеоне французы платили в три раза меньше налогов, чем их враги англичане. В 1803 году француз платил 15,2 франка налогов, в то время как гражданин завоеванной Голландии - 64,3 франка. Во время прусской кампании 1806-1807 годов Франция получала треть своих годовых доходов от податей, наложенных на завоеванные территории. И это без учета выгоды от расквартирования войск на иностранных землях, от позволения им (войскам) грабить местное население и от набора в армии Наполеона и его союзников сотен тысяч нефранцузов, «Кто был министром финансов у Аттилы?» - парировал Уильям Уилберфорс, когда его политические оппоненты утверждали, что превосходящие британские финансовые ресурсы в конечном счете приведут к поражению Наполеона. Хотя Наполеон действовал исходя в основном из традиционной имперской логики, он, подобно другим строителям империй, руководствовался не только военной мощью. Вопреки всем компромиссам с традициями Ancien Regime, на которые Наполеону пришлось пойти, он также сохранил в своем багаже и достаточно реформистских традиций 1789 года, чтобы добиться поддержки для своей империи даже за пределами Франции.

Уилберфорс Уильям (1759-1833) - английский политический деятель, поборник освобождения негров, добившийся отмены рабства.

Очевидно, имеется в виду работа Ш. Монтескье «О духе законов» (1748).

Ancein regime (франц) - старый режим.

Хотя развитие событий в Европе и в Китае не было предопределено и стечение обстоятельств и личности играли в них большую роль, существовали определенные скрытые причины, почему традиция империи с большей вероятностью должна была продолжиться в Китае, а не в Западной Европе. Монотеистическая универсалистская религиозная культура Европы и Ближнего Востока гораздо чаще порождала идеологические возмущения, чем конфуцианская политическая культура, ориентированная скорее на поведение, чем на веру, и охотно допускающая в свой пантеон региональные культы и божества.

Существенно и то, что в отличие от Китая христианству угрожали не степные кочевники из Центральной Азии, а огромный южный фронт, растянувшийся от Северной Африки до Персии и формировавший географическую базу, откуда ислам мог бросать вызов Европе. Китаю ничто реально не угрожало ни с юга, ни с моря, пока в девятнадцатом веке там не появились европейские «варвары». Наоборот, огромное население Южного Китая, интенсивно занятое вымащиванием риса и сильно превосходящее по численности и плотности сельское население Европы,, могло быть использовано для пополнения населения Северного Китая, разоренного вторжениями, гражданской войной и природными катастрофами, Плотность населения Китая сыграла свою роль как в политической, так и в экономической интеграции. Избыточные массы крестьян могли также перемещаться в другие части того, что сегодня называется «Большим Китаем», колонизируя новые территории и вытесняя туземное население за счет абсолютного численного превосходства и более высоких экономических и культурных навыков. Этот процесс продолжается по сей день. Ксиньлнг был включен в состав империи в 1750-х годах - спустя два с половиной века после первого появления европейцев в Америке, Он стал полноценной китайской провинцией только в 1884 году, но даже в 1949 году всего 6,7 процента его населения составляли этнические китайцы (Хань). В 1990 году эта цифра возросла до 37,6 процента. Коренное мусульманское население Ксиньянга оказалось под угрозой исчезновения - судьба, уготованная многим национальным меньшинствам, проживающим в Китае.

С геополитической точки зрения восточно-азиатский вариант империи был также несколько предпочтительней по сравнению с европейским: «Северная китайская равнина оставалась крупнейшим регионом с однородным населением. Это означало, что тот, кто ее контролировал, имел преимущество над политическими соперниками, располагавшими более ограниченными ресурсами какого-то из южных или западных регионов», Азиатские степные пастбища были крупнейшим в мире местом обитания военно-кочевых народов, чье военное превосходство над оседлыми цивилизациями было непреложным стратегическим фактом еще за тысячу лет до 1500 года нашей эры. Северный Китай был гораздо ближе и уязвимее для этой кавалерии, чем внутренние области Западной Европы. Монголы завоевали Китай в эпоху династии Сонг - тогда это было самое богатое и развитое общество в мире. Западная Европа с огромным трудом избежала подобной участи. Но по иронии судьбы уязвимость для кочевого вторжения в целом сыграла на руку Китайской империи. Раздробленный в течение большей части тысячелетия, следовавшего за падением династии Хань в третьем веке нашей эры, Китай был снова объединен под рукой монголов и остался таким навсегда. Между 1640 и 1912 годом Китаем управляли маньчжуры - новая волна полукочевых «варваров» с севера. В целом кочевые завоеватели оказались готовы принять китайскую культуру и имперскую традицию и со своей стороны принесли в Китай военные средства усиления имперского политического единства. К тому же этнически чуждая династия могла использовать своих солдат и чиновников как самостоятельный источник власти, что помогало монархам сохранять некоторую независимость от региональных и бюрократических интересов и фракций. Пожиная плоды имперского единства, династия кочевников охотно поддерживала конфуцианскую идеологию «один правитель под небесами», которая сохраняла их огромную империю.

Конфуцианская научно-официальная элита при многих династиях была доминирующей группой в китайской политике, обществе и культуре. Именно эта группа в основном определяла китайские концепции политической легитимности и правопорядка. Для этих ученых-чиновников единственным законным государством являлась лишь империя, охватывающая весь Китай. Да, de facto, к сожалению, империя может распасться на несколько частей, но такое деление будет незаконным или, во всяком случае, временным. Разумеется, с существованием империи были связаны не только идеалы, но и прямые интересы высших чиновников, которые являлись и наиболее почитаемыми, и богатейшими среди подданных императора. Это были сливки китайского высшего общества. Их семьи не жалели усилий и средств на подготовку своих самых талантливых детей к специальным экзаменам, которые открывали дорогу к высочайшим постам гражданской службы. Экзаменационная система, таким образом, стала дополнительным и эффективным способом, с помощью которого имперское государство и его официальные лица могли определять и гомогенизировать моральные ценности и устремления китайского общества, и прежде всего его землевладельческую элиту.

Ничего даже отдаленно похожего на это не было в христианстве, где основным политическим фактором являлось разделение светской и религиозной властей. Военная и землевладельческая аристократия и королевские чиновники не были священнослужителями, как не был им и сам король. Традиционно это разделение между королевской и церковной властью сильнее ощущалось в католичестве, чем в православии, - в основном из-за практических обстоятельств. Православный патриарх в Константинополе находился под бдительным надзором византийского императора. Впоследствии такая же участь ожидала высшую церковную иерархию в России. Тогда как папство с падением Римской империи было вынуждено занимать более самостоятельную позицию. Ни один великий монарх не правил Римом или Папской областью. Папы стали независимыми территориальными князьями и обладали огромным духовным авторитетом в качестве религиозных лидеров западного христианства- В подавляющем своем большинстве духовенство также было наиболее образованной и грамотной частью средневекового европейского общества.

Когда имперская монархия воссоединилась с латинским христианством в девятом веке, папство сделало все возможное, чтобы ограничить ее власть. Это, в свою очередь, привело к появлению независимых княжеств и центров власти в католичестве, важнейшими из которых стали королевства Франции и Англии. Короли этих государств были законными христианскими правителями по собственному праву и во славу Господа. Они были достаточно сильны, чтобы отвергать притязания папы, не говоря уже об императоре, желавшем, чтобы они считались его ставленниками или помощниками. Вокруг королей формировались самостоятельные военные феодальные аристократии. Они пользовались значительной автономией не только de facto, но и согласно взаимосвязывающему феодальному контракту, являвшемуся базой средневекового европейского государства. Государство, власть в котором была поделена между королем, церковью и аристократией, оставляло место для автономных городов, развивавшихся как прибежище корпоративного самоуправления и гражданских прав. Аристократия, а также королевские дворы и чиновничество, которые она создавала, говорили на национальных языках, и в средние века началось возникновение национальных литератур. Аристократия понемногу приобрела национальную идентификацию, которая стала распространяться и на более широкие слои населения. Эти династические государства враждовали между собой и до некоторой степени противопоставляли себя друг другу. Английские армии, попиравшие Францию во время Столетней войны, породили много тихих и скромных людей, в сознании которых прочно укрепилась мысль, что они не англичане, а совсем наоборот - подданные короля Франции, потомка Людовика Святого, и те, кого защищала Жанна д'Арк Распространение протестантства в Европе шестнадцатого века подстегнуло процесс укрепления национального самосознания, по крайней мере в некоторых частях континента. Католические и протестантские народы и государства могли сравнивать себя друг с другом, особенно если они были соседями. Призывая к чтению Библии, протестантство способствовало массовому распространению грамотности и национального языка. В протестантском мире королевская и церковная власти слились, но не по китайскому образцу на основе панъевропейской империи, а в отдельных государствах, которые, как, к примеру, Англия, Нидерланды и Швеция, к 1600 году были уже, по сути дела, национальными. Опираясь на принципы ограниченного самоуправления, протестантские церкви пробуждали чувства религиозно-национальной общности, равноправия и даже гражданственности. Да и сама Библия когда-то служила для народа Израиля в качестве модели самого национального из древних государств.

Людовик IX (Святой) (1214-1270) - король Франции. Будучи способным политиком, он сознательно жертвовал государственными интересами Франции ради освобождения Гроба Господня, но организованные им 7-й и 8-й крестовые походы окончились неудачей. Во время второго из них он умер от чумы. Канонизирован католической церковью в 1297 году.

Китай был империей: следовательно, основным занятием его правителей являлось ее сохранение, Европа стала колыбелью многих государств, находящихся в постоянной борьбе за выживание, власть и первенство. К восемнадцатому веку в Европе сформировалось своего рода сообщество мощных государств, ни одно из которых не могло не реагировать на какие-либо изменения в любой части континента. Из этой реальности выросли теория и практика баланса сил: все ведущие державы поняли, что не в их интересах возникновение мощного государства, которое было бы заведомо сильнее остальных. На этом фоне после 1648 года сформировалась базовая концепция европейских межгосударственных отношений. Согласно ей все государства считались суверенными (и в этом смысле равными) и обладали безграничной властью в пределах своих границ. Поскольку основные государства находились в состоянии постоянной конкуренции, методы усиления одного из них сейчас же копировались остальными. К восемнадцатому веку эта конкуренция отодвинула в сторону все идеологические и социальные соображения. Имперским тенденциям идеологического конформизма, социального консерватизма и политической централизации противопоставлялся динамичный и прогрессивный дух состязательности, Мао Дзэдуну это могло бы понравиться. Однажды он сказал, что «Европа хороша тем, что все ее государства независимы. Каждое из них занимается своим делом, что позволяет экономике Европы развиваться быстрыми темпами, С тех самых пор, как Китай стал империей при династии Цинь, он большую часть времени был объединенным. Одним из дефектов такого объединения стали бюрократизация и чрезмерно жесткий контроль, в результате чего регионы не могли развиваться самостоятельно».

В этом году после трехлетних переговоров был заключен Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне (1618-1648) и надолго определивший политическую расстановку сил в Европе.

Европейская система государств

ОДНАКО ЗА СВОЙ ДИНАМИЗМ ЕВРОПЕ приходилось расплачиваться постоянной нестабильностью и частыми войнами. К двадцатому веку войны, причиной которых отчасти было отсутствие действительно могучих империй, не просто опустошили континент и большую часть земного шара, но и лишили Европу лидирующих позиций в мире. А после 1945 года не только своим возрождением, но и самим выживанием, а также сохранением во всем мире своих ценностей Европа была обязана в первую очередь Соединенным Штатам. По иронии судьбы, Соединенные Штаты в каком-то смысле были империей, или по крайней мере государством континентальных размеров, доминировавшим в целом полушарии.

Если сравнивать с Восточной Азией или исламским Ближним Востоком, различные типы государств, существовавшие в Европе на протяжении последнего тысячелетия, были очень похожи друг на друга. Однако внутри Европы можно увидеть и огромные различия - гораздо большие, чем где бы то ни было еще. Там имелись города-государства и даже несколько республик, таких как Венецианская и Нидерландская, которые вышли далеко из границ одного города. Там были феодальные монархии, которые смогли или не смогли превратиться в абсолютные или конституционные монархии в восемнадцатом и в национальные государства в девятнадцатом веке. Там были громадные многонациональные династические империи Габсбургов и Романовых. Встречались также и уникальные или аномальные случаи вроде Швеции, которая обошлась без чисто феодальной стадии, перед тем как стать конституционной монархией и национальным государством, К двадцатому веку она оказалась единственным процветающим и легитимным национальным государством в Европе, Однако, как заметил Чарльз Тилли, «только в конце тысячелетия стало очевидным превосходство национального государства над городами-государствами, империями и другими типичными для Европы формами государственного устройства». Впрочем, если сегодняшние попытки создания европейской федерации завершатся успехом, триумф национального государства может оказаться недолгим.

Тилли Чарльз - современный английский социолог, директор Центра изучения социальных изменений Новой школы социальных исследований (Великобритания).

К восемнадцатому веку из всего изобилия европейских государств выдвинулась группа великих держав. В разное время таковыми считались Испания, Нидерланды, Польша и Швеция, но после середины восемнадцатого века и до 1914 года в Европе было только пять по-настоящему великих держав. Это Соединенное Королевство Британии и Пруссия - преимущественно протестантские государства; Франция и многонациональная и преимущественно католическая империя австрийских Габсбургов; и последняя, но не менее важная, Россия - другая многонациональная аристократическая империя, чье основное население и правящая династия были православными.

Великой державой считалась в первую очередь такая, которая обладала наибольшей военной силой. Главным показателем этой силы были армии и флоты. Чтобы поддерживать их на должном уровне, требовались значительные людские ресурсы, чем, скажем, Швеция (один из примеров неудавшейся великой державы) не располагала. Но в современной войне необученные и плохо управляемые массы людей уже не имели преобладающего значения. Флоты были технически сложнее, чем армии, и их офицеры и личный состав, следовательно, нуждались в еще более высокой профессиональной подготовке. Чтобы выдерживать конкуренцию, великой державе требовалось достаточное количество хорошо обученных подданных или возможность привлекать и использовать иностранцев. И чем дальше мы перемещаемся к востоку по Европе восемнадцатого века, тем выше становится статус иностранца в военной и административной элите.

Никакая современная военная машина не может работать без надлежащего администрирования. Солдаты должны быть мобилизованы или рекрутированы. Без денег, оружия и провианта армии и флоты будут разлагаться, переставая быть эффективным инструментом в руках правителя и создавая вместо того угрозу внутреннему порядку и безопасности. Жизненно важное значение приобрели налоги - великой державе требовалась дееспособная фискальная администрация. Если эта администрация к тому же обладала способностью организовывать большие и дешевые займы, то шансы великой державы остаться таковой в военное время сильно возрастали. Обеспечение людскими ресурсами, офицерами, деньгами и обмундированием было не единственной проблемой - внутренняя политика тоже играла огромную роль. Помимо всего прочего, чтобы удовлетворить свои нужды, государство должно было эффективно сотрудничать с социальными элитами. Яркий пример государства, погибшего из-за слабости монархии и всемогущества (и безответственности) аристократии представляет собой Польша. По контрасту на примере Пруссии можно увидеть, как эффективное королевское правление, объединенное с преданным династическому государству мелкопоместным дворянством, может мобилизовать достаточные ресурсы для создания великой державы из относительно небольшого государства, находящегося к тому же в условиях крайне неблагоприятного геополитического положения. Возвышение Пруссии также доказало исключительную важность грамотного, координированного и единовластного руководства, которое в Европе тех лет редко могло быть отделено от личных качеств монархов, рожденных в конкурирующих династиях. В лице Великого Электора, Фридриха Вильгельма I и Фридриха II Гогенцоллерны подарили Пруссии исключительно эффективных, хотя и лично непривлекательных лидеров.

Британия и Нидерланды часто рассматриваются как отдельная подгруппа в европейском сообществе государств. Оба государства были протестантскими, рано развили представительские институты и были центрами европейской, а затем и мировой коммерции и финансов. Современная капиталистическая кредитная и финансовая системы должны быть открытыми и доступными для контроля банкиров и инвесторов, поэтому связь между финансовой властью и представительскими институтами была не случайной. В Польше аристократические вольности уничтожили государство. В Британии представительские институты, подчиненные аристократии, в целом усилили могущество государства, и не только благодаря их роли в управлении финансами. Выдвижение человека здесь уже не так сильно зависело от биологической случайности, как в континентальных династических государствах, Британское и голландское государства широко изучаются, поскольку считается, что в них заложены ростки государства будущего. Эти страны сыграли огромную основополагающую роль в становлении современной интегрированной мировой экономики и финансовой системы. Они считаются также родоначальниками борьбы за благосостояние и экономическое могущество вместо тщеславных притязаний территориального и военного характера. Они рассматриваются в качестве первых моделей политического и экономического либерализма и зачинателей современной мировой системы, в которой демократические институты, динамический либеральный капитализм и огромная власть сосредоточены в нескольких ведущих государствах - прежде всего в Соединенных Штатах.

Фридрих Вильгельм I (16S8-1740) - второй в истории король Пруссии. Усовершенствовал, обучил и увеличил армию, ввел в Пруссии обязательное начальное образование, существенно реформировал фискальную администрацию. Фридрих II Великий (1712-1786) - его сын, В результате его завоевательной политики (Силезские войны 1740-1742 и 1744—1745, участие в Семилетней войне 1756-1763, в первом разделе Польши в 1772) территория Пруссии почти удвоилась. Правитель, полководец, философ, музыкант, композитор, друг Вольтера и затем его противник.

Картина эта в целом верна, но краски порой чрезмерно сгущаются. Современность слишком некритично выводится из отдаленного прошлого. В англо-голландском случае это приводит к преувеличению силы этих государств по сравнению с их основными континентальными соперниками в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях. Отсюда делается вывод, что их окончательный триумф был неизбежен и предопределен, а более традиционные геополитические и военные факторы, которые совместно с финансовой и коммерческой мощью также вели к возвышению Британии и Голландской республики, игнорируются. Голландия трактуется как ведущая мировая держава семнадцатого века и одновременно как государство в высшей степени миролюбивое. Если принять во внимание, что Голландия обеспечивала безопасность и защищала свое господствующее положение в мировой торговле в значительной степени военными средствами, описывать ее как миролюбивое государство представляется довольно странным. Более того, хотя голландские заморские предприятия первоначально рассматривались как сугубо коммерческие, со временем голландцы создали в Ост-Индии огромную по территории империю. Очень похожий опыт был у Британии, чья Ост-Индская компания превратилась в традиционную территориальную империю, управляемую автократическим способом и дающую весомую прибавку к геополитической мощи и статусу Британии, В семнадцатом веке голландцы, бесспорно, были сильны, но сомнительно, чтобы они были реально сильнее, чем империя Цинь, управляющая сотнями миллионов подданных. В 1662 году, когда голландская держава находилась в своем зените, правители Тайваня - очень маленькой части Большого Китая - без особого труда изгнали голландские войска. Да и сама Голландия была крайне слабо защищена от французского давления, с которым она могла рассчитывать справиться только при помощи иностранных союзников.

Смещение центра власти от Голландии к Британии в восемнадцатом веке первоначально было связано не столько с британским превосходством в области коммерции и финансов, сколько с ее геополитическим положением и более мощными военными и демографическими ресурсами. То же самое можно сказать и о причинах перехода в двадцатом веке лидирующей роли в мировой политике от Британии к Соединенным Штатам. Американская экономика была сильнее британской, но определяющим фактором явилось то, что Соединенные Штаты были континентальной крепостью, не только экономические, но и демографические, и военные ресурсы которой соответствовали ее масштабам. По контрасту с Британией и Голландией континентальные размеры обеспечили американцам необъятный внутренний рынок и позволили проводить в каком-то смысле автаркическую политику экономического развития. А континентальные размеры и стремление к автаркии являются типичными атрибутами империи.

К тому же важно помнить о пределах британской мощи даже в ее лучшие годы. В конце концов, вовсе не Британия победила Наполеона, а объединившиеся в 1813-1814 годах (впервые после 1793 года) Россия, Пруссия и Австрия, которые смогли выставить против Франции значительно превосходящие силы. Когда войны 1864-1871 годов привели к объединению Германии и возвестили о новом вызове континентальному балансу сил, Британия могла только наблюдать за этим. Бисмарк сказал, что если британская армия высадится на континенте, он пошлет прусскую полицию, чтобы арестовать ее. Хотя британцы провели набор и собрали значительные силы в Индии, метрополия дала наглядный пример того, что богатые государства не всегда могут или хотят обратить экономическую мощь в военную, а также того, какими могут оказаться последствия этого нежелания для международной силовой политики.

Из основных континентальных государств Франция в период между 1648 и 1815 годами несомненно была самым вероятным претендентом на гегемонию. В зените своего могущества в 1803-1812 годах она предложила модель Европы, объединенной под знаменем наполеоновского компромисса между «принципами 1793 года» и требованиями порядка и права собственности. Что же касается австрийских Габсбургов, то они никогда не были настолько сильны, чтобы угрожать господством всей Европе, хотя до 1648 года в союзе со своими испанскими родственниками вполне могли сделать это. Вариант империи, который они предлагали континенту, был католической реставрацией в форме Контрреформации, опирающейся на испанскую военную силу. Никогда не претендовала на господство в Европе и царская Россия, хотя британцы боялись этого вплоть до 1854 года, а немцы развязали Первую мировую войну отчасти из-за того, что быстрое экономическое и военное развитие России заставило рассматривать ее как потенциального гегемона до тех пор, пока практика не доказала обратное. Но Россия достигла апогея своего могущества в советское время, предлагая Европе, да и всему миру, имперский порядок, основанный на ее собственной версии социализма.

В 1793 году во Франции была принята конституция, устанавливавшая в стране республиканский строй. Конституция была поставлена на утверждение народа - первичных собраний избирателей - и одобрена большинством голосов-

В течение столетия после 1850 года наиболее вероятным претендентом на господство в Европе была Пруссия, а позже Германия. Пруссия обладала некоторым сходством с древним государством Цинь, чей правитель объединил Китай в 221 году до нашей эры. Как и империя Цинь, Пруссия располагалась на периферии цивилизации, к которой принадлежала, - в данном случае на равнинах Восточной Европы, завоеванных крестоносцами в Средние века. Подобно Цинь и многим другим государствам, образовавшим империи, Пруссия сочетала грубую военную силу приграничного государства с доступом к технологиям и культуре центра цивилизации. Как и китайская империя, Пруссия считалась отчасти варварским и сугубо милитаристским государством. Оба государства также имели самые эффективные региональные администрации, чьей первейшей обязанностью была мобилизация военных ресурсов.

В 1864—1871 годах Пруссия завоевала и объединила Германию. По ходу продвижения индустриальной революции из Западной Европы в Центральную Германия вышла на ведущие роли. К 1914 году она имела крупнейшую и самую динамичную экономику в Европе, захватив лидирующие позиции главным образом в «новой индустрии»: химии, электрической промышленности и точном машиностроении. Динамика ее предпринимательства не знала себе равных; ее школы, университеты и исследовательские институты были лучшими в Европе; она также имела лучшую администрацию. Другими словами, здесь соединились экономическая и военная мощь. В 1914 году «германская модель» была определена еще не до конца. Ее экономическая система в основном напоминала британскую, но была лучше подкреплена научными изысканиями, больше связана с банковским капиталом и имела гораздо более ярко выраженный авторитарный стиль управления. Ее политическая система определенно была более авторитарной и милитаристской, хотя один из аспектов ее «старопрусского» авторитаризма нашел отражение в самой первой и наиболее эффективной в Европе системе социального страхования рабочих. Далеко не либеральная в этом и в других вопросах, Германия тем не менее стала колыбелью европейского социализма и пристанищем для его крупнейшей партии. Арнольд Тойнби заметил, что в двадцатом веке Германия совершила «энергичную попытку дать нашему обществу образец всемирного государства», -другими словами, создать европейскую империю по германскому образцу. Составляющими германской модели были «подъем всего населения до уровня беспрецедентной социальной эффективности путем обязательного образования и до уровня беспрецедентного социального обеспечения путем обязательного здравоохранения и страхования от безработицы».

Трудно предугадать, как бы развилась германская модель в случае победы в войне 1914-1918 годов и установления немецкой гегемонии в Европе, Победа могла бы поощрить высокомерное отношение немцев к славянам и латинянам. Популизм и национализм окрепли бы, по крайней мере на короткое время, С другой стороны, цена победы и задача фактического управления многими народами Восточной и Центральной Европы могли отрезвить и смягчить Гогенцоллернов, как когда-то отрезвили и смягчили режим Габсбургов, Чтобы сохранить такую империю стабильной, процветающей и безопасной, потребовалось бы нечто большее, чем высокомерие и военное могущество, Европа могла бы объединиться на немецких условиях, и при этом она почти наверняка смогла бы избежать таких отвратительных явлений, как Гитлер и Сталин. Возможно, мы могли бы стать свидетелями триумфа «азиатского капитализма» (хотя и с сильным милитаристским уклоном) на два утверждал, что до тех пор пока Германия не создаст современную индустрию и не введет протекционистские тарифы, она будет обречена на все большее отставание от Британии как в экономике, так и в военной силе. Задолго до этого похожее заявление сделал Александр Гамильтон относительно Соединенных Штатов, а позже ту же доктрину поддержали русские государственные деятели. В последней четверти девятнадцатого века как индустриальный, так и сельскохозяйственный протекционизм были нормой во многих великих державах. Протекционизм и автаркия неизбежно вели к усилению значения непосредственного контроля над максимальной территорией и сырьем, а значит, соперникам нужно было всячески препятствовать в приобретении колонии и вытеснять их со своих рынков. К концу девятнадцатого века было широко распространено мнение, что колонии являются определяющим источником благосостояния в настоящем и столь же определяющим источником мощи в будущем. Французский империалист Поль Леруа-Болье был вовсе не оригинален, когда говорил, что «государство, имеющее наибольшее количество колоний, является господствующим; если оно не является таковым сегодня, оно будет им завтра». Джозеф Чемберленйь в Британии, Гейнрих фон Трейчке в Германии и Альфред Мэхэн в Соединенных Штатах могли бы согласиться, что европейская держава, не имеющая колоний, в двадцатом веке обречена утратить свое значение. Еще в первых декадах девятнадцатого века де Токвиль и Лист пророчили, что сто лет спустя континентальные размеры США и России превратят их в сверхдержавы. Как сказал Лист в 1828 году, «Россия и Соединенные Штаты через сто лет окажутся самыми населенными империями на земле и будут отстаивать крайне противоположные империалистические идеологии».

Леруа-Больё Пьер-Поль (1843-1916) - французский экономист, член-корреспондент по разряду историко-политических наук историко-филологического отделения Российской академии наук. Чемберлен Джозеф (1836-1914) - государственный деятель Великобритании. Б 1880-1885-х и 1886 году входил в кабинеты У. Гладстона. В 1895-1903 годах министр колоний в консервативных кабинетах, В период англо-бурской войны 1899-1902 годов - один из главных вдохновителей и организаторов британской экспансионистской политики- С 1903 года Чемберлен развернул широкую кампанию за переход к протекционизму, которым он стремился заменить не отвечавшую интересам монополий политику свободной торговли. Трейчке Генрих фон (1834-1896) - немецкий историк. Во время войны 1866 года стал прусским подданным, Преподавал в Гейдельберге, в 1874 году стал профессором истории Берлинского университета. В 1871 году был избран в германский рейхстаг от Национал-либеральной партии. Известен как противник либерализмал идеолог «прусского духа» и поклонник Бисмарка.

Мэхэн Альфред Тайер (1840-1914) - американский военный морской теоретик и историк, контр-адмирал (1906), Создал и обосновал одновременно с английским теоретиком Ф. X. Коломбом так называемую теорию морской силы, которая оказала большое влияние на развитие военно-морской мысли США и других империалистических держав,

Токвиль Алексис де (1805-1859) - выдающийся французский государственный деятель, историк и литератор, автор знаменитого произведения «Демократия в Америке».

Барон фон Лютвиц - в начале XX века германский военный атташе в России, предположительно агент японской разведки.

Лист Фридрих (1789-1846) - немецкий экономист, представитель вульгарной политической экономии, выразитель интересов германской промышленной буржуазии был главным пророком империализма и Великобритании. Но и он сознавал уязвимость империй: «когда государство выходит за пределы своих национальных границ, его власть становится шаткой и противоестественной».

поколения раньше, чем преимущества азиатского капитализма были подняты на щит лидерами Сингапура и Малайзии в 1980-х годах. Здесь, другими словами, была возможность для образования современного мирового капитализма, более авторитарного и упорядоченного, чем американский вариант, победивший в двадцатом веке, и менее толерантного к индивидуализму или культурному и сексуальному плюрализму, чем этот вариант в конце века обернулся. Однако с точки зрения истории империй необходимо отметить, что германская «азиатская модель» потерпела поражение не потому, что была менее современна или экономически менее эффективна, чем американская. Это было результатом военного поражения, вызванного прежде всего американским вмешательством в борьбу за влияние в Европе.

Проблемы современной империи

ЕВРОПЕЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ НА ДРУГИЕ КОНТИНЕНТЫ началась в шестнадцатом веке. Исламский враг, блокировавший прямую экспансию на юг, был обойден с фланга европейскими морскими державами. Целый мир был вовлечен в единую коммерческую сеть. Поскольку сама Европа была разделена, не могло быть и речи о единой европейской заморской империи. Европейские метрополии накладывали каждая свой отпечаток на покоренные земли. То же самое, однако, делали и местные условия. Колонии могут иметь богатые шахты или плодородные земли с большим коренным населением, чтобы обрабатывать их. Колонии могут иметь обширные земли в умеренном климате, где труд туземцев не слишком эффективен. Они могут быть заселены мелкими фермерами - белыми поселенцами или завезенными африканскими рабами. Территориально они могут представлять собой небольшие и по существу коммерческие предприятия, которые, в свою очередь, могут впоследствии разрастись (а могут и не разрастись) в огромные территориальные империи. Эти колонии могут управляться от имени короля губернаторами или военными, присланными из Европы. Они могут иметь относительно демократически избранные парламенты или управляться узким кругом креольской элиты. Но что бы они собой ни представляли, все эти колонии утверждали окончательное господство Европы над всем миром и были так или иначе отобраны у коренного населения Америки и Австралии или иногда у африканцев и азиатов.

Этот процесс развивался постепенно. Но если обе Америки были завоеваны и колонизированы довольно быстро, то даже в 1700 году европейские торговцы и послы держались очень скромно при дворе Великого Могола, не говоря уже о владениях китайского императора или японского сегуна. В восемнадцатом веке военная и экономическая мощь Европы заметно выросла, но Япония и Китай до известных пределов были еще в состоянии держаться в стороне. Однако индустриальная революция нарушила существующий между Европой и остальным миром баланс силы и благосостояния. Одним из результатов этого явилось поразительное культурное высокомерие по отношению к иным расам и цивилизациям, доминировавшее в европейском сознании перед 1914 годом. Другим результатом явилось нарастание территориальных аннексий, которое достигло своей верхней точки между 1876 и 1915 годами. За это время четверть поверхности земного шара перешла из рук в руки.

Аннексия сама по себе не была в новинку для великих европейских держав. Они всегда были готовы при первой возможности отхватить дополнительный кусок территории и в Европе. Исчезновение Польши с европейской карты - тому наглядный пример. Но аннексии внутри Европы были сопряжены с трудностями. Все государства очень ревниво следили за любыми территориальными приобретениями соседей. Чтобы противостоять им.

Великие Моголы -династия правителей в Индии (1526-1858). Наибольшего расцвета государство Великих Моголов достигло при Шах-Джахане. В XVII веке оно включало всю Индию (кроме крайнего юга) и Кабул,

Сёгун - дословно: великий полководец, покоряющий варваров. Так называли управлявших страной от имени императора военно-феодальных правителей Японии из феодальных династий Минамото (1192-1333), Асикага [1335(1338)-1573], Токугава (1603-1867). Последним сегуном был Токугава Ёсинобу (Кэйки), свергнутый в результате незавершенной буржуазной революции 1867-1868 годов.

Создание мировой империи рассматривалось как единственное средство закрепиться в американо-российской лиге. Отсюда повышенное внимание к военно-морскому флоту, который был так необходим в борьбе за первенство в захвате и удержании земель, отделенных от Европы океанами. В 1897 году капитан барон фон Лютвицзи из прусского Генерального штаба писал: «В прошлом веке мы опоздали к разделу территорий. Но грядет второй раздел. Достаточно только обратить внимание на развал Османской империи, изоляцию Китая и нестабильное положение во многих южноамериканских странах, чтобы понять, какие богатые перспективы открываются перед нами... Чтобы снова не упустить свои возможности, мы должны иметь флот». Геополитические реалии в конце девятнадцатого века, таким образом, указывали на будущее, в котором мир будет поделен между небольшой группой мощных империй. Но в этом пророчестве было слабое место. Современная Европа, которая породила гонку за заморскими колониями, породила также их отмщение империям в виде национальных государств. В поздневикторианскои Англии сэр Джон Сили могли организовываться коалиции; которые при ограниченном пространстве Европы и относительно равных силах ее лидирующих государств, как правило, были в состоянии помешать аннексии. Понадобился уникальный политический талант Бисмарка, чтобы объединить Германию в двух успешных войнах и обойтись при этом без антипрусской европейской коалиции.

Аннексии вне Европы были существенно проще. Сперва заморских земель было достаточно, чтобы все основные соперники могли удовлетворить свои аппетиты. Завоевание определенной территории далеко не всегда расценивалось соперниками как вопрос жизни и смерти, если оно происходило на изрядном расстоянии от центра Европы. Да и коалициям было гораздо трудней блокировать аннексии, если они осуществлялись где-то далеко за морями. По мере совершенствования европейской военной техники цена победоносной колониальной войны уменьшалась. Впрочем, помогало здесь не только развитие военного дела, но и достижения в медицине и промышленности. Победа над малярией в девятнадцатом веке была необходимым предварительным условием аннексии тропической Африки. Железные дороги и пароходы не только упростили завоевание новых земель, но и сделали его гораздо более доходным делом. Железные дороги способствовали развитию в колониях земледелия и добывающей промышленности. А появление пароходов-рефрижераторов открыло возможность высокоприбыльного ввоза на европейские рынки мяса из Австралии и Аргентины. Стремительное развитие геодезии и геологии приводило к тому, что земли, долгое время считавшиеся бросовыми, внезапно приобретали огромную ценность. Открытие залежей золота и алмазов в Трансваале параллельно с развитием технологии глубокого бурения превратило это захолустье в экономический и геополитический центр Южной Африки, Британские лидеры кусали себе локти, когда эта жемчужина уплыла у них из рук. В 1899 году они начали войну, чтобы вернуть ее обратно.

Как мы убедились, нации (хотя и на разных стадиях развития) существовали в некоторых частях Европы уже в шестнадцатом веке. Но доктрина национализма восходит к французской революции 1789 года. Ее основной тезис; суверенитет принадлежит нации -другими словами, сообществу граждан. Революционная националистическая доктрина 1789 года была одновременно абсолютной и абстрактной. Она требовала гораздо более высокой преданности государству, чем в традиционной монархии. Фактически государство становилось почти объектом культа. Не допускалось ни этнических, ни региональных, ни исторических разногласий внутри общества. Все должны быть исполненными энтузиазма гражданами. Даже в таком древнем и относительно однородном государстве, как королевство Франция, это не могло не привести к беде. Требования нового централизованного республиканского государства вызвали ожесточенное сопротивление на западе Франции, на что республика ответила с беспощадной жестокостью, «Партизанская война в Вандее, - заметил недавно один историк, - приобрела известность благодаря, по сути дела, геноциду, которому правительство подвергало целые деревни, независимо от возраста, пола и причастности к контрреволюционной деятельности. По крайней мере 250 000 человек было уничтожено в этой местности, а некоторые современные исследователи доводят эту цифру до миллиона», Когда принцип революционного национализма впоследствии применялся к обществам, гораздо менее однородным, чем французское, результаты оказывались еще более катастрофическими. Более того, хотя якобинство в принципе определяло национальное государство в гражданском и политическом (а не в этническом) смысле, на практике, как это стало ясно во Франции после 1789 года, ни одно общество не существует само по себе без этнических признаков и унаследованных характеристик. Граждане 1789 года тоже были французами, говорили на французском языке и исходили из ряда глубоко укоренившихся предпосылок, одной из которых было убеждение, что французы являются самым прогрессивным и самым культурным народом Европы, Национальная революция принесла массовый террор в роялистские провинции на западе Франции и двадцать три года практически непрекращающихся войн в Европе. Основой для этих войн было существование во Франции армии и правительства, которые жили на доходы от территориальной экспансии и грабежа других народов.

Одной из особенностей французской империи было поощрение национализма в районах Европы, подчиненных французским армиям и сборщикам налогов. Наибольшее значение получили националистические доктрины, разработанные в это время немецкими романтиками. Главный акцент они делали на этническую принадлежность и на язык как на основные определяющие элементы идентичности сообщества. Поначалу скорее культурные, чем политические, эти доктрины никогда не были демократическими. Единство, а не конституционная демократия, рассматривалось как неотъемлемая черта нации. Тем не менее этнический национализм по своей сути являлся популистским: истинным носителем аутентичной национальной культуры было крестьянство, сохранившее свои обычаи, фольклорную музыку и диалекты - другими словами, свою национальную индивидуальность. Вкупе с наследием 1789 года эти доктрины поддерживали растущую веру в то, что лояльность государству, определяемому этнически, является для гражданина основой его идентичности и что для максимальной реализации своего потенциала государство должно быть предельно самостоятельным.

Для империи такие веяния были смертельно опасны. Каждый король и аристократ оказывался перед угрозой народного суверенитета. Но правитель этнически однородного государства имел лучшие шансы пойти на компромиссы с национализмом, удержать трон и сохранить королевство неразделенным. Впрочем, дело было не только в этом. Автократ или даже аристократия могли править этнически разными народами, прикрываясь теми же разговорами о божественном предназначении, наследственном праве или культурном превосходстве, которые вполне работали, когда нужно было подвести законную базу под управление народами одной с ними этнической принадлежности. Но демократическое суверенное национальное государство может оправдать свое правление другими народами только доктринами о расовом превосходстве. Конечно, на первом этапе империалистическая держава может доказывать, что она выполняет образовательную миссию для отсталых народов, еще не способных управлять собой самостоятельно. Но этот аргумент не мог поддерживаться бесконечно, особенно если империя серьезно относилась к просвещению подчиненных народов. Дело осложнялась тем, что Британия, Франция и Нидерланды были при этом и ведущими демократиями среди колониальных держав, В двух мировых войнах они определяли свою позицию как защиту демократии, а в 1939-1945 годах еще и как отрицание расизма. В утверждении Джеймса Мэйэлла: «Ахиллесовой пятой либеральной империи были... выжидательная позиция и политические ценности, на которых базировался сам либерализм. Другими словами, все, что они могли, это стараться выиграть время», - есть зерно истины.

В течение некоторого времени правители этих империй еще могли убеждать сами себя, что националистские доктрины и движения, угрожающие империям в Европе, не коснутся колоний. Даже в 1897 году Альфред Мэхэн при всей своей симпатии к британскому империализму, подобно Бальтасару, начал видеть угрожающую надпись на стене, касающуюся британского правления в Индии. «Хотя возможность возобновления прежних беспорядков исключена, в сегодняшней Индии под благотворным, но иностранным управлением появляются очевидные признаки беспокойства и брожения политических умов, желание получить большее поле деятельности для местных кадров; и несмотря на то, что это разумное и осознающее преимущества западной цивилизации движение представляется менее опасным, чем недавний мятеж, оно грозит огромными переменами в будущем».

Мэйэлл Джеймс - современный английский историк, директор Центра международных изысканий Кембриджского университета.

Имеется в виду предание о том, как вавилонский царь Бальтасар во время пира увидел на стене загадочно появившуюся надпись: «мене, текел, фарес», что означает на иврите «взвешен, подсчитан, учтен». Это было грозное предзнаменование о близком разрушении Вавилонского царства от рук персов.

В Европе девятнадцатого века национализм все более приживался в большинстве стран внутри консервативных элит и правых партий. Во главе этого процесса стояли Бисмарк и Дизраэли33. В какой-то мере популярность национализма была альтернативой потенциальному влиянию на массы радикализма и социалистической идеологии. Отчасти же он был естественной реакцией правящих классов, пытающихся сохранить дух солидарности и единства в людях, традиционные ценности и самоидентификация которых были трансформированы урбанизацией, массовым образованием и работой на фабрике. Старой династической, религиозной лояльности крестьян было уже недостаточно для их детей, живущих в городе и читающих газеты. Дополнительным стимулом, поощряющим национализм, был тот факт, что Британия, Франция и Германия, воспринимаемые как национальные государства, были наиболее успешными и мощными странами Европы. По контрасту с ними многонациональные Габсбургская и Османская империи выглядели неудачливыми, захолустными и обреченными на распад.

Дизраэли Бенджамин (1804-1881) - граф Биконсфилд, крупный английский политический деятель еврейского происхождения, премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874-1880 годах, лидер Консервативной партии; писатель. В 1852, 1858-1859, 1866-1868 годах министр финансов.

Политические императивы подкреплялись военными факторами. Победы прусских новобранцев в 1866 и 1870 годах заставили все континентальные великие державы отказаться от старой модели долгосрочной военной службы, В то же самое время современные средства ведения огня заставили принять на вооружение рассредоточенную тактику ведения боя и обрекали атакующую пехоту на ужасные потери во время пересечения резко увеличившейся зоны поражения. Что же могло служить мотивацией для молодых рекрутов, оторванных от гражданской жизни и не находящихся больше в плотных колоннах под неусыпным надзором офицеров? В 1904-1905 годах на иностранных военных наблюдателей произвел огромное впечатление патриотизм японской пехоты и ее готовность нести страшные потери в атаках. Но Япония с этнической точки зрения была самой однородной нацией на земле. Если континентальные размеры были необходимым условием для великой державы будущего, как могли люди, проживающие в таком государстве, сравниться в патриотизме с японской национальной армией?

Это была большая проблема для всех империй в промежутке между 1850-1950 годами. Каждое конкретное государство пыталось ее решить в зависимости от обстоятельств и опираясь на свои политические институты и ценности. Одним вариантом, наиболее радикальным и амбициозным, было искать какую-то новую надэтническую идентичность - возможно, новую универсальную религию. Этот путь выбрал Советский Союз. Другие империи могли попытаться актуализировать старые универсальные религии: Османская империя - ислам, а Габсбурги - католицизм. Хотя в австрийском варианте raison d'etat и влияние светских, либеральных ценностей оказали существенное воздействие в восемнадцатом и девятнадцатом веках на принципы старого конфессионального государства. Другой возможностью была попытка придать как можно большему числу подданных империи этнически определенную национальную идентичность нации-метрополии. Такова была логика британских усилий по созданию имперской федерации, которая должна была объединить белые колонии в некий вариант Великой Британии. Геополитические реалии и британские политические традиции гарантировали, что Лондон будет проводить эту политику путем компромиссов и убеждений, тогда как в царской России и Венгрии она осуществлялась преимущественно силовыми методами. Наиболее жестокой и экстремальной стратегией было применение геноцида как средства уничтожения людей, которые угрожали имперской однородности и, следовательно, ее выживанию. До 1918 года только Османская империя использовала это средство против армян. На противоположном конце спектра находилась предпринятая в австрийской части империи Габсбургов попытка создать многонациональную федерацию, в которой всем национальностям предлагались не только традиционные для империи мир и безопасность, но и гарантированные конституцией равные права и возможности.

Raison d’etat (франц.) -государственные интересы.

Американская гражданская война

ПО ИРОНИИ СУДЬБЫ ПЕРВОЙ СТРАНОЙ, столкнувшейся после 1850 года с этой проблемой в наиболее острой форме, была не одна из европейских империй, а Соединенные Штаты Америки. По своим континентальным размерам Соединенные Штаты были имперским государством. Имперскими в некотором смысле были и главные духовные ценности, определяющие, что значит быть американцем, и утверждавшие политическую систему страны. Соединенные Штаты были задуманы как лаборатория прогресса и радикально новое общество и государство, призванное покончить с ужасным прошлым человечества. Эти ценности рассматривались как универсальные, хотя большинство американцев середины девятнадцатого века полагали, что они относятся только к белым, а правительство Соединенных Штатов очень рано дало понять, что симпатия к таким универсальным ценностям, как свобода и равенство, не подразумевает стремления триумфально распространить их на другие страны. И этот изоляционизм с самого начала противоречил внутреннему убеждению американцев в том, что их страна является зеркалом, в котором отражено будущее человечества. С другой стороны, в пределах Северной Америки Соединенные Штаты проявили экспансионистские притязания и энергию, достойные империи. Американцы считали, что имеют право оккупировать весь континент и должны использовать это право, чтобы найти применение потенциалу нации и выполнить ее историческую миссию. Подобные устремления националистической и империалистической геополитики девятнадцатого века в конце концов привели к гитлеровской доктрине Lebensraum". В американском варианте Lebensraum также был очень важен для создания государства континентального размера и мощи, но ценности этого государства сильно отличались от гитлеровских, а мощь этого государства оказалась в двадцатом веке главным фактором сохранения либеральных и демократических ценностей во всем мире.

Lebensraum (нем.) - жизненное пространство, Доктрина «жизненного пространства» о праве «великих народов» покорять земли соседей и использовать их для своих нужд возникла в середине XIX века. Позднее была взята на вооружение идеологами нацизма.

Разумеется, создать однородное государство континентального масштаба в Америке было гораздо проще, чем в Европе. Это новое государство базировалось на британских институтах и ценностях и вокруг первоначально британского этнического ядра. Еще в середине девятнадцатого века оно представляло собой преимущественно протестантское сообщество британского происхождения. Но на этой необъятной земле, в государстве, которое предъявляло очень мало требований к своим гражданам, могли без особых усилий найти для себя нишу люди самого разного происхождения. В противоположность многонациональным подданным европейского монарха, эти люди не облагались налогами и не призывались в армию императором, который правил их исторической родиной по праву завоевателя или вследствие удачного брака. Приехав в Америку по собственной инициативе, они недвусмысленно согласились с управлением из Вашингтона - до тех пределов, в которых Вашингтон управлял американцами.

Несмотря на свое британское происхождение, американские концепции закона, свободы, прогресса и популизма имели всеобщую привлекательность и могли заложить основы для сообщества, базирующегося не на этнической солидарности. Кроме того, в контексте американской жизни эти идеалы и институты, похоже, действительно осуществлялись, Многие эмигранты и, конечно, большинство их детей были полностью уверены, что стали жить гораздо лучше, чем на родине. Американская мечта работала отчасти благодаря принципам государственного устройства, но и в немалой степени благодаря огромным нетронутым ресурсам континента. Как часто случается с великими экспериментами на пути прогресса, социальной мобильности и создания новых цивилизаций, судьба жертв этого прогресса - в нашем случае коренных американцев - не слишком беспокоила победителей. Со временем Соединенные Штаты смогли совместить континентальные размеры, динамику экономики и национальную однородность более эффективно, чем любой из их возможных соперников. Это и стало основой для их всемирной гегемонии в конце второго тысячелетия. Однако перед тем как вступить в борьбу за мировое лидерство, Соединенным Штатам пришлось пережить трудные и трагические 1860-е годы.

В традиции британской политической мысли, которую американцы унаследовали и разделяли, величайшей проблемой считалось то; что гигантские размеры империи - и, возможно, обилие в ней варварских народов - делали самоуправление невозможным. Республиканский Рим пожертвовал политическими вольностями ради империи, возложив их, так сказать, на алтарь своего могущества. Федеральная же система Соединенных Штатов прекрасно соотносилась с континентальными размерами страны и с ростом ее могущества, с одной стороны, и республиканским самоуправлением - с другой. Но в гражданской войне 1861-1865 годов это федералистское решение дилеммы демократической империи испытало сильнейший кризис. Проблема заключалась в том, что самостоятельные штаты обладали исторической легитимностью, самосознанием, конституциональными правами и обязанностями и располагали мощной поддержкой своих граждан, чьи горизонты были гораздо более узкими, чем в позднейшее время постоянной мобильности населения и бомбардировки всеамериканскими массмедиа,

В 1861 году встал главный вопрос, смогут ли южные штаты создать конфедеративное государство? Многие американские историки полагают, что основной причиной их неудачи была слабость национального духа конфедератов. На такие суждения отчасти повлиял опыт вьетнамской войны. Ее уроки показывают, что никакое отставание в вооружении, живой силе и экономической мощи не может привести к поражению государство, твердо стремящееся к независимости- И в исторической перспективе конфедеративный национализм был действительно слаб, К примеру, когда в конце восемнадцатого века Польша исчезла с карты Европы, Руссо обращался к полякам: «Вы не можете помешать поглощению своей страны, но если вы докажете, что ни один поляк никогда не станет русским, я гарантирую, что Россия не сумеет поработить Польшу». Выяснилось, что Руссо был прав. Польша исчезла с карт более чем на сто лет, но в силу того, что польские элиты сохранили чувство национальной идентичности и постепенно привили это чувство массам, польское национальное государство снова возникло в двадцатом веке. Так что по польским стандартам проявления национализма в любой белой колонии Нового Света девятнадцатого века могли показаться очень слабыми. Но тому были причины. Польское государство имело многовековую славную историю, с которой отождествляла себя польская элита. У поляков были своя высокая культура и национальная литература задолго до того, как их государство растворилось внутри соседних империй. Россия на востоке и Пруссия на западе были государствами с совершенно иной культурой, языком и религиями, которые не просто отличались от польского католичества, но и были его застарелыми врагами.

Гораздо более реалистическое сравнение можно провести между конфедеративным национализмом и национализмом в британских белых англоязычных колониях, И здесь национализм Конфедерации выглядит гораздо сильнее, чем австралийский или канадский образца даже не I860, а 1900 года. Справедливо, что географическая удаленность от метрополии сказывалась на идее австралийской и канадской идентичности совершенно не так, как в случае с Конфедерацией, которая непосредственно граничила с Соединенными Штатами. И что еще более важно: на протяжении девятнадцатого века большинство британцев не считали заморские колонии составной частью британского государства, тогда как практически все американцы считали Юг составной частью своего государства, чье самосознание определялось частично Декларацией независимости, а частично ее главным предназначением - заполнить и объединить континент, И это основная причина, по которой сотни тысяч северян были готовы погибнуть, чтобы не допустить независимости Юга. Также справедливо, что в 1860-х годах самосознание южан было раздвоено, причем лояльность своему штату и Конфедерации находились в конфликте между собой, а в некоторых случаях - и с общеамериканским национализмом.

Тогда как даже в 1914 году канадская и австралийская идентичность ни в коем случае не были четко оформлены и перекрывались провинциальной лояльностью, с одной стороны, и мощным британским имперским патриотизмом - с другой. Прежде всего, у канадцев и австралийцев не было никого, а тем более соседа, которого нужно было ненавидеть и от которого надо было дистанцироваться, а такое бесконфликтное состояние приводит к большой слабости в формировании национальной идентичности и националистической идеологии. Совершенно очевидно, что ни один из англоговорящих канадцев или австралийцев не ненавидел Британию в 1914 году так сильно, как многие жители Юга стали ненавидеть янки в 1860 году. Причиной тому было рабовладение. Оно также превратило Юг с его элитой, состоящей из плантаторов, в общество, которое сильно отличалось от большинства северных штатов. А то, что южная пропаганда, возможно, сильно грешила против истины, утверждая, что южане - это потомки Кавалеров и джентльменов, а янки происходят от механиков, к делу не относится. Как напоминает нам Бенедикт Андерсон, государство в значительной степени является продуктом воображения, и мифы для его создания играют обычно более важную роль, чем историческая правда. Это особенно существенно для колониального национализма. Совершенно ясно, что государство конфедератов не только не включало в себя черное население, но и проводило между ним и собой четкую границу. Впрочем, в вопросах, касающихся аборигенов и азиатских иммигрантов, национализм в британских белых колониях не сильно отличался от американского.

258 000 солдат-конфедератов погибли в гражданской войне -каждый третий, служивший в вооруженных силах. От 75 до 85 процентов всех белых мужчин призывного возраста участвовали в войне - необычайно высокий процент для этого, да и любого другого времени. Процент воевавших, служивших в армии и погибших северян гораздо меньше. Потери конфедератов значительно выше, чем потери Америки в любой другой войне, включая Войну за независимость, Конечно, можно найти много причин, по которым солдаты идут служить и умирать на войне, которая мало связана с национальными проблемами. Тем не менее приведенная статистика предполагает, что приверженность южан их новому государству была впечатляющей. Конечно, исход войны не был предопределен. В истории Нового времени не зафиксировано ни одного прецедента покорения территории, столь обширной, как территория Конфедерации, при условии стойкого сопротивления. А без совсем недавно вошедших в обиход пароходов и железных дорог материально-техническое обеспечение завоевания Юга вообще представляется невозможным. Но даже при этом вопрос оставался открытым. Из всех видов человеческой деятельности воина представляется самым темным и запутанным делом, а гражданская война - вдвойне, поскольку здесь затронуты политические вопросы. С уверенностью можно сказать только одно: если бы в войне победил Юг, то государство конфедератов существовало бы бесконечно долго. Войны создают государства. Они рождают воспоминания и мифы, которые питают чувство общей истории и солидарности. Безграничная преданность и жертвы, принесенные делу победы Конфедерации, стали бы монументом независимости для грядущих поколений и определили параметры национальной политики.

Кавалерами во время английской революции XVII века называли сторонников короля.

Андерсон Бенедикт (р. 1936) - современный английский историк, специалист по проблемам национализма.

Представить себе распад Соединенных Штатов и образование государства конфедератов не так просто. Это оскорбляет патриотические чувства американцев и бросает вызов мифам и апокрифам, которые формируют любое государство, а в особенности - новое государство в Новом Свете. Для современников казалось непонятным, почему конфедераты с такой беспредельной храбростью и самопожертвованием сражались за сохранение рабства. Однако человек- это не только он сам, но и продолжатель дела своих предков. Присущие ему достоинства и недостатки, которые, собственно, и составляют основу любого государственного строя, он вполне вправе отстаивать, И если Конфедерация была государством, построенным на принципах своих граждан, то его подавление выглядит сомнительным с точки зрения морали, поскольку, в конце концов, противоречит закрепленному в Декларации независимости праву народа на самоопределение, которое было краеугольным камнем для взглядов Вудро Вильсона и остается основой современной демократической идеологии. Мысль о том, что государство конфедератов было уничтожено с грубым и длительным применением силы, чувствительно задевает современные понятия. Еще хуже, в своем роде, сознание того, что это насилие было очень успешным и весьма благотворным и даже жизненно важным для всего мира. Не слишком симпатичным выглядит и то, что Соединенные Штаты укрепились после войны во многом за счет частичной передачи власти на местах конфедеративной элите и позволения ей выстраивать расовые отношения по своему вкусу.

Вильсон Томас Вудро (1856-1924) - 28-й президент США (1913-1921) от Демократической партии. Профессор историк и политической экономии, С начала Первой мировой войны выступает апостолом пацифизма, что не помешало ему в 1917 году вступить в войну на стороне Антанты, когда объявленная Германией неограниченная подводная война поставила под угрозу американскую торговлю с Европой. В 1918 году выставляет свою программу мира, сформулированную в знаменитых «14 пунктах», в которых говорится о демократическом мире без аннексий и контрибуций, а также выступает с проектом Лиги Наций.

Но прежде всего распад Соединенных Штатов трудно представить себе потому, что многие из основных ценностей современной политики и культуры, которые считаются неотъемлемым достоянием нынешнего мира, являются таковыми только из-за нынешнего преобладания Америки. Даже больше, чем британцы, американцы недолюбливают геополитику и предпочитают ей подслащенные сказки о моральной устойчивости. Но если бы Соединенные Штаты и их способность распространять свое влияние по миру были существенно ослаблены в 1860-х годах, то мир в двадцатом веке был бы совершенно иным и, возможно, гораздо более непривлекательным. Конечно, мы не можем с полной определенностью говорить о долгосрочных последствиях гипотетической победы конфедератов. Но появление в Северной Америке государства, взращенного на популистском расизме и управляемого аграрной псевдоаристократией, могло бы сильно изменить расстановку геополитических и идеологических сил в мире. Это могло бы, например, помешать возникновению англо-американского альянса, если бы последствия независимости конфедератов подтолкнули Север к захвату Канады, чтобы компенсировать потерю южных территорий. Но даже без этого длительное англо-американское соперничество могло бы обостриться в связи с тем, каким образом Конфедерация приобрела независимость и получила международное признание, или скорее даже потому, что распад США поощрил бы Лондон в его традиционном стремлении взять под контроль расстановку сил в Северной Америке, вместо того чтобы - как это в действительности случилось после 1865 года - признать гегемонию Соединенных Штатов в этом полушарии и всячески попустительствовать американским лидерам. Поскольку англо-американская солидарность имела огромное значение для победы демократии в двадцатом веке, возможность того, что она могла подвергнуться риску долгосрочных последствий американской гражданской войны, сама по себе представляет большое значение.

Две мировые войны

В 1917 И 1941 ГОДАХ ВМЕШАТЕЛЬСТВО АМЕРИКИ в мировые войны имело решающее значение. Результат Первой мировой войны был в основном определен зимой 1916-1917 годов. К этому времени война в известном смысле превратилась в соревнование - чей внутренний фронт рухнет первым. Это соревнование проиграла Россия, Она распалась не вследствие военного поражения, а потому что Февральская революция 1917 года привела как к коллапсу внутреннего фронта, так и к падению дисциплины и разложению армии. Однако зимой 1916-1917 годов германские лидеры еще не могли этого предполагать. Их больше беспокоило превосходство союзников в живой силе и технике, а также растущее напряжение на внутренних фронтах Германии и Австрии. Было решено, что предотвратить поражение можно, только быстро покончив с Британией - сердцем вражеской коалиции. Единственным пригодным способом для этого представлялась неограниченная подводная война, которая и была развязана, несмотря на почти полную уверенность в том, что это заставит Соединенные Штаты выступить против Германии. По иронии судьбы, это решение было принято буквально за несколько недель до того, как русская революция начала процесс дезинтеграции в России, создав таким образом предпосылки для победы Германии в Первой мировой войне.

Без России и без вмешательства Америки победа союзников над Германией была бы невозможной. К зиме 1916 года союзники испытывали сильнейшие затруднения в финансировании военных поставок из Соединенных Штатов - впрочем, историки расходятся во мнениях, насколько тяжело было бы преодолеть эти затруднения. Вступление Америки в войну решило вопрос. Что еще важнее, без американского военного участия Франция и Англия едва ли смогли бы нанести поражение Германии на Западном фронте. Хотя справедливо, но менее вероятно и то, что даже с теми силами, которые Германия могла бы перебросить с востока, ей не удалось бы нанести решительное поражение западным союзникам. Но это не являлось необходимым условием победы в Первой мировой войне. Для этого было вполне достаточно патовой ситуации на Западном фронте и последствий дезинтеграции России на востоке. Такими последствиями был Брест-Литовский мирный договор, заключенный в феврале 1918 года, германское доминирование в Восточной и Центральной Европе и, как следствие, аккумуляция таких сил, которые автоматически превращали Германию в сильнейшую империю на всем континенте.

Договор в Брест-Литовске закрепил распад Российской империи. Все российские приграничные области - от Финляндии на севере до Закавказья на юге - были отделены от России, что неизбежно означало их попадание в зависимость от Германии и под ее протекцию. Кроме того, независимой стала Украина, а в 1914 году этот регион был ядром российского сельского хозяйства и там же была сосредоточена большая часть металлургической и добывающей промышленности. С его потерей, по крайней мере до тех пор, пока не были освоены Урал и Сибирь, Россия теряла возможность оставаться сверхдержавой. После Брест-Литовска ее территория уменьшилась до границ, с которых Петр I начал расширение России и сделал ее великой европейской державой - другими словами, практически до границ 2000 года. К тому же революция истощила ее экономические и людские ресурсы и страна была на пороге гражданской войны.

На протяжении всего двадцатого века Россия и Германия были, по крайней мере потенциально, наиболее мощными государствами континентальной Европы. Только они обладали ресурсами, которые обеспечивали им возможность доминировать над всем континентом. В качестве союзников - как на коротком отрезке 1939-1941 годов - они были бы непобедимы. Падение одной из них неизбежно вело к усилению другой. Британский ученый Холфорд Маккиндер был среди тех, кто первым это осознал. В 1919 году он напоминал тем, кто не слишком хорошо разбирался в геополитике, что государство, которое располагает ресурсами Северной Евразии и Восточной и Центральной Европы, должно стать хозяином всего континента. Он понимал? что Брест-Литовск открыл такую возможность для Германии и что без вмешательства Америки Британия и Франция ничем не могут ответить на этот вызов. «Западная Европа должна взывать о помощи к Америке, поскольку сама она не в состоянии повернуть вспять процесс, начатый на востоке... Если Германия предпочтет оборонительную тактику на своей короткой границе с Францией и бросит основные силы на Россию, формально мир может быть заключен. Но это будет мир под тенью германской Восточной Европы, владеющей ее основным регионом (т. е. Северной Евразией), Недалекие островитяне - британцы и американцы не почувствуют эту стратегическую опасность, пока не станет слишком поздно».

Маккиндер Холфорд Джон (1861-1947) - выдающийся английский географ и геополитик, многолетний президент Британской географической ассоциации.

События 1916-1917 годов подтвердили роль случая даже в таких длительных процессах, как расцвет и упадок империй, господство над континентами определенных государств, а также их ценностей и идеологий. Если бы русская революция произошла на несколько недель раньше или на те же несколько недель было бы почему-либо отложено решение о начале неограниченной подводной войны, то даже Людендорф40 уже засомневался бы, прежде чем прибегнуть к средству, которое втянуло в войну Соединенные Штаты. Что еще важнее, решения, приведшие к развязыванию подводной войны, сообщают нам кое-что фундаментальное о природе империи и власти. Эти решения были иррациональными, необдуманными и нереалистичными. Они не были соотнесены с теми политическими, дипломатическими, военными, экономическими и даже психологическими факторами, которые обусловили вовлечение Америки в войну. Кроме того, не были даже точно просчитаны реальные шансы германских субмарин принести победу. Это решение было принято в основном благодаря настроениям германской правящей элиты, преобладанию военных во властных структурах, а также отсутствию личностей и институтов, способных координировать политику, соизмерять цели и средства и балансировать между конфликтующими политическими, военными и дипломатическими приоритетами и влияниями. То же самое можно сказать и о самом решении развязать войну в 1914 году. Фактически германское правительство в течение двух десятилетий перед войной допустило целый ряд подобных промахов. Политика, которая привела к союзническим отношениям между Британией и Россией, была опасна для германской безопасности, интересов и международного влияния. При попытке установить господство в Европе такая политика совершенно очевидно была неосмотрительной.

Людендорф Эрих (1865-1937) - немецкий военный и политический деятеле генерал пехоты. Являясь непосредственным помощником генерала П. Гинденбурга, с августа 1916 года фактически руководил действиями всех вооруженных сил Германии- В 1919 году стал лидером наиболее крайних контрреволюционных кругов. Тесно сблизившись с национал-социалистами, в ноябре 1923 года возглавил вместе с А. Гитлером путч в Мюнхене. В 1924 году был избран депутатом рейхстага от Национал-социалистской партии. Являлся сторонником доктрины неограниченной «тотальной» войны.

Неспособность установить приоритеты, определить цели и координировать политику, безусловно, была результатом ошибок конкретных людей, управлявших германским государством, но она также коренилась в самом государственном устройстве. Из-за своего презрения к демократии и абсолютно неправильных представлений о ее враждебности своим интересам прусско-германская элита не хотела и не могла согласиться с принципом народного суверенитета. Для нее единственно законным был только исторический монархический принцип. Огромная власть была сосредоточена в руках прусского короля, который теперь являлся и германским императором, И только он или его полномочный представитель, пользующийся безусловной поддержкой монарха, мог заставить действовать совместно и слаженно германскую внешнюю, внутреннюю и военную политику. При Вильгельме II никому не удавалось сделать это в стиле Бисмарка. Это ни в коем случае не являлось единственной причиной непредсказуемой и самоубийственной германской внешней политики. Увеличивающееся радикальное давление снизу затрудняло проведение рациональной внешней политики значительно сильнее, чем это было во времена Бисмарка. Но все-таки индивидуальная и институциональная слабость политической верхушки была очень важна. Это лишний раз напоминает об очевидном, но иногда замалчиваемом факте, что расцвет и упадок империи определяются не только ее могуществом. Каким бы сильным ни было государство, оно все равно нуждается в лидерах и институтах, которые были бы в состоянии проводить слаженную и реалистичную стратегию, соизмеряя цели государства с его ресурсами, контролируя капризные и деструктивные внутренние влияния и используя международное положение для укрепления своей державы.

Неудачи германской внешней политики 1900-1918 годов являются классическим результатом упомянутых слабостей. Подобным же примером может служить Япония 1930-1941 годов. Японцы позаимствовали схему государственного устройства у имперской Германии и получили вместе с ней все присущие ей проблемы. Согласно этой схеме только император имел право координировать внешнюю, внутреннюю и экономическую политику, армию и флот. Но в правительстве японской императорской династии в отличие от Гогенцоллернов не было даже грамотных чиновников, способных проводить реальную и эффективную политику. Как только старейший государственный деятель («гэнро»), унаследованный империей от девятнадцатого века, отошел от дел, координировать политику стало некому. В 1930-х годах уже никто не был в состоянии соизмерять цели со средствами и соотносить стратегию и дипломатию как между собой, так и с реальным положением вещей на международной арене. В результате Япония ввязалась в изнурительные войны, выиграть которые у нее было очень мало шансов.

Гэнро - внеконституционный совещательный орган при императоре, состоявший из старейших политических деятелей Японии, Звание «гэнро» присваивалось в первые десятилетия после 1868 года особо доверенным лицам. Гэнро давали рекомендации императору по всем важнейшим политическим вопросам и относительно состава кабинета министров. Со смертью последнего гэнро, Сайондзи, в 1940 году институт гэнро прекратил свое существование.

Благодаря американскому вмешательству союзники выиграли Первую мировую войну. Либеральные демократические государства возникли почти повсюду в Европе и некоторое время процветали. Но европейский порядок, созданный Версальским договором, имел мало шансов на долгое существование. После ряда совпадающих обстоятельств и Германия, и Россия, хотя и сражавшиеся по разные стороны фронта, оказались в лагере побежденных. Так их и воспринимал послевоенный мир. Мирный договор не обсуждался с Германией а был навязан ей. Признанная ответственной за развязывание войны, она потеряла значительные территории и была обременена огромными репарациями. Австрийским немцам, зажатым в куцем крошечном государстве, было отказано в объединении с новой германской республикой на севере, Россия потеряла Финляндию и прибалтийские государства, а также была вынуждена признать существование независимой прозападной Польши, чьи границы далеко углубились в пределы Белоруссии и Украины. Впрочем, Советский Союз в качестве первого коммунистического государства так или иначе должен был противостоять существующему европейскому порядку. Тогда как ни германское общественное мнение, ни любое из возможных германских правительств не считали версальские договоренности справедливыми или долговременными.

Даже будучи поверженными, Германия и Россия оставались наиболее мощными европейскими государствами, по крайней мере потенциально. И здесь очень важным было то, что Россия вскоре вернула себе Украину. С поражением Германии закончился ее протекторат над западными пограничными областями России, а без него в то время никакое украинское государство не могло избежать включения в той или иной форме в состав Российской империи. Сама Германия была разоружена, но не ослаблена до последней степени. Союзники не предприняли попыток отменить результаты войны 1866-1871 годов и не разделили Германию на ряд небольших государств. Территориальный раздел, с результатами которого были не согласны обе ведущие континентальные державы, не мог долго оставаться в силе, хотя все имело шанс закончиться и не так катастрофически как это произошло в 1930-х годах. Территориальный передел был неизбежен, а Гитлер - нет. В качестве основных причин выхода Гитлера на сцену следует рассматривать экономическую депрессию 1930-х годов и ее ужасающие последствия для легитимности как либеральной демократии, так и всего англо-американского варианта капитализма.

При первом толчке Гитлера версальская система в Европе рухнула практически без сопротивления. Принимая во внимание непримиримые разногласия по территориальным вопросам в Центральной и Восточной Европе, любое соглашение в 1919 году имело бы множество врагов- Те, кто выиграл в этом регионе от послевоенного договора - Польша, Чехословакия, Югославия и Румыния, - были слишком слабы и разъединены, чтобы противостоять Германии. В областях Восточной и Центральной Европы, управляемых ранее Романовыми, Габсбургами и Османской империей, образовался вакуум власти, который немцы сумели легко заполнить.

Единственной силой, которая могла бы остановить этот процесс, были союзные великие державы, ответственные за версальские соглашения и послевоенный европейский порядок, Но они или не хотели, или были не в силах сделать это. Новый европейский порядок никогда не смог бы возникнуть без американского вмешательства в европейские дела. Когда после 1919 года Соединенные Штаты вернулись к своей изоляционистской политике, послевоенное урегулирование лишилось одного из своих столпов. Из двух других великих держав-победительниц Британия (даже если не считать ее доминионы) была сильнее, чем Франция. Но Британии предстояло защищать свою всемирную империю силами, которые - по отношению к силам ее потенциальных врагов - были в 1930-х годах значительно меньше, чем полвека назад. Даже в союзе с Францией ей было бы нелегко отбивать постоянные нападки Японии, Италии и Германии на трех континентах. К тому же Британия всегда старалась избежать серьезных военных обязательств перед европейским континентом. Отказ от этой традиции в 1914-1918 годах дорого ей стоил, и она не была намерена повторять этот опыт. Британцы не чувствовали себя слишком сильно связанными версальскими договоренностями в Восточной и Центральной Европе и совершенно не стремились защищать его с оружием в руках. Они были готовы идти на любые уступки за счет местного населения, чтобы получить согласие Германии на участие в этих договоренностях. Сомнения относительно моральной стороны «версальской сделки» сочетались с ужасом при мысли о возможном повторении битвы на Сомме" и с повышенным интересом скорее к имперским, чем к европейским приоритетам и обязательствам. Б результате, когда Гитлер бросил свой вызов в сентябре 1939 года, британский вклад в участие на Западном фронте был незначительным: две не слишком внушительные дивизии.

Французы были в одиночестве. Главное здесь то, что сама по себе Франция никогда не обладала средствами для долгого поддержания версальского соглашения, В 1920-х годах в Европе немцев было в два раза больше, чем французов. Германская промышленность была гораздо сильнее французской. Даже до 1914 года Франция имела мало шансов в противостоянии с Германией, не говоря уже о союзе Германии и Австрии, Во франко-российском альянсе 1894 года была своя логика. Революция в России и ее последующая дезинтеграция в 1917 году были катастрофой для Франции и для европейского баланса сил. Когда в 1930-х годах германская угроза снова стала актуальной, были сделаны экспериментальные попытки воссоздать союз с Россией, Но cordon sanitaire, созданный в 1919 году в Восточной Европе из, как правило, антикоммунистических государств, затруднял интервенцию Советского Союза непосредственно в Германию, Еще более серьезным препятствием служил идеологический раскол между советским коммунизмом и англо-французским либеральным капитализмом. Большая часть британской и французской общественности категорически отвергала саму мысль об альянсе с коммунистической Россией. Несмотря на риторику эпохи Народного фронта, Лондон и Париж сознавали, что приверженность Советов существующему европейскому порядку была временной и чисто тактической. Сталинские чистки не только усилили антипатию к его режиму, но и убедили западные правительства, что государство, которое устраивает резню среди своей военной и политической элиты, не в состоянии сколько-нибудь эффективно участвовать в войне.

Битва на Сомме - наступательная операция англо-французских войск против немцев на реке Сомма (Северная Франция) проводилась 1 июля - 18 ноября 1916 года. Одно из самых кровопролитных сражений в мировой истории. За два месяца боев англичане потеряли около 200 тысяч, французы - более 80 тысяч, а германцы - свыше 200 тысяч человек.

Cordon sanitaire (франц,) - санитарный кордон. Народный фронт - политические организации, возникшие в 30-х годах и выступавшие против фашизма и войны, в защиту экономических интересов трудящихся. Во Франции в 1936-1938, в Испании в 1936-1939, в Чили в 1938-1941 годах действовали правительства народных фронтов. В годы Второй мировой войны в ряде стран были созданы национальные антифашистские народные фронты.

Холодная война