ТОРФ
Поэма
Торф, слегка коричневатый, У спокойных зреет вод, Мягкий, как волокна ваты, И сырой — из года в год. Глохнет он, покрытый илом, Заложенный веком здесь, Весь — подвластный тайным силам, Весь — сожжений тайных смесь. Огоньки по нем блуждают В ночь пред душною грозой, И туманы пеной тают, Восходя к селу косой. Погруженный в сон тяжелый, Редко дышит ядом он, Но тогда идет на долы Тихий-тихий странный звон. И баюкает сень гая, И колышет в поле ржи, Умирая, угасая Над росою у межи. А наутро — тот же самый Пласт лежит, как и лежал, И на нем из черной рамы Топь синеет, как кинжал. Будто траурной каймою Вся она обведена. Не замерзнет и зимою, И никто не знает дна. Как-то глупая корова Оступилась, подойдя,— И пастух не слышал рева, И узнал, лишь счет сведя!.. С тех пор стадо издалека, Запоет когда весна, Торфяное видит око — Темень грязного окна. Ниже — руслом, измененным Буйной полою водой, Протекает полусонно Мрамор ржаво-золотой. И ручей реки потомок, Отошедшей, как Мамай, Не болтлив, не быстр, не громок В мерном плеске струйных стай. Нежный аир точит стрелы На неведомых врагов И в канаву смотрит смело, Наклоняясь с берегов. Черно-синие стрекозы Пляшут, крыльями звеня. Облака белы, как козы На горах в излучьи дня. А под ними жадным оком Торф глядится в небосклон, Как во времени далеком Утонувший рыжий слон. 1909 ШМЕЛИ
Мохнато-грузные шмели Бичуют воздух, золотясь, И синей радугой вдали Плетут вдвоем на солнце вязь. Друг друга хлопая с разбега, Совьются клубом, упадут: В траве прохладной стынет нега И колокольчики цветут. И, медленно ползя по стеблю, Как бы уверившись, что цел, Гудит… И крылья вдруг окрепли: В лазурь он снова улетел. Другой лежит еще спокойно В траве, как будто бы угас, Но тельце движется нестройно, Огнем блестят агаты глаз. В тени от зноя сладок отдых. Но через миг уж и второй В прозрачней аметиста водах Мерцает солнечной игрой. Лучи полудня горячи. А в доме — гул колоколов: То, как упругие бичи, Шмели шныряют у углов. 1909 ОБЛАКА
Облака на богомолье В скит лазоревый идут. Солнцу вешнему — раздолье: Дрема, нега и уют. Озимь гонит стебель тощий И в испарине дрожит. А кукушка в ближней роще, Озираясь, ворожит. Кто-то едет грузным шляхом: Верховой иль на возу? Но тяжелым верным взмахом Набирает зной грозу. В скит ушли или вернулись Богомолки-облака,— Только тучи изогнулись, Накренились на бока. И — ползут в глуби акулой Серохвостой и большой: Уж катятся громов гулы Меднозвучною межой. 1909 ВИШНЯ
Налилась золотистая вишня Соком алым, как кровь, как вино. Почернела, обвисла в затишьи, Ожидая, что ей суждено. Урожай от нежданного груза Опустил гибких веток концы, И на штамбе — зеленая блуза Да побегов стальные гонцы. Таял день, словно синяя льдина, В накаляемом небе-печи. И горели гвоздикой куртины, Одуванчиков плыли мячи. Но уже зацвирикали звонко, Налетев стайкой из лозняка, Дубоносы. И сели на тонкой Затененной лучине сука. И выклевывать косточки стали Из вишневых монист наливных, И носами — упругее стали — Разжимать и расщелкивать их. Солнце жгло розоватые плиты У крыльца, где стояли два льва. И была кровью свежей облита Потемневшая вишен листва. 1909 НОЧЬ
1 Ночь, как священник в черной рясе, Степь обходила, рожь кропя. А перепел в отрывном гласе Лощине выдавал себя. Еще мерещились колосья, Хоть догорел закат давно. Туманность поднималась осью, Как с пряжею веретено. Камыш, над мертвой речкой стоя, Как жуткий траур шелестел. И редко белою чертою Болид с небес, как дух, летел… 2 Запруду черными платами Мгла уж успела заволочь. И тянет влажными плодами Из саду медленная ночь. Созвездья четкие сверкают, Как давние богов следы, И ожерелья их мигают Так ломко-нежно, точно льды. И в изумрудной их короне Ночь — будто мрамор золотой — Лежит подножьем в Божьем троне Над изумленной высотой. Да, там сады и грады Рая И ангелов лучистый хор… У каждого звезда. Взирая На землю, ткут они ковер Блестящих звезд, туманных нитей Неясно-млечного Пути, Куда и силами наитий Уму вовеки не дойти! А Август золотистощекий Стоит в Украйне, без огня — Загаром кожи — крутобоко Густые яблоки красня, И за плетнями лиловеет Крапивы спорыньевый лист. Но ночь покуда снами веет В мерцаньи звездочных монист. И пахнет тмином и плодами… В их сладком дуновеньи Сны Давно забытыми следами Проходят в теремы Весны. 1909 СОСНЫ
Нынче четный високосный Золоченый год. В желтой пыли млеют сосны: Каждая цветет. От зацветов легковейных Тяжело дышать, В синих воздуха бассейнах — Пуха благодать. Ветра нет, да и не надо: Зреют семена. Пней ветшалая ограда На бугре видна. Хвоя стынет. Иней кинет. Смотрит дуб-бобыль: Цвет янтарный паутинит Золотую пыль. 1909 «В посиневшем небе виснут…»
В посиневшем небе виснут Золотые гроздья звезд, Млечный Пояс, как и присно, Тянет редкий снежный мост. А под куполом небесным Темным станом стала Степь, К далям черным, неизвестным Убежала шляха цепь. И курганы, как шеломы, Грузно кое-где лежат, Будто древние изломы Скифских войлочных палат. 1909 ОТЪЕЗД
Недолгий день, но долгий шлях С каплицею на перекрестке: Налет травы на куполах, В решетке окон свечек блестки. Уж пожелтел вербовый ряд, Что протянулся по канаве. Как курени, дубы горят, Поля и межи кротко славя. Солому срезанную нив Связали паутины нити, Чуть золотясь. Мой вол ленив. О ветры, бури хороните! Прощай, Украйна, до весны! Ведь в череп города я еду, И будут сны мои грозны, Но я вернусь к тебе, как к деду. Я — смуглый отрок. А пути Легли в синеющем тумане. Прости и ты, прости, прости, Курган в щите степных преданий!.. Тоска разлучная в полях: Связали пожени друг друга,— Как жены с милыми в боях. Уполз и шлях грядой до Юга. Да и вверху — все волоса: Сверкают ткани паутины. И снежных облаков коса Чуть шевелится над долиной. Прощай, Украйна. А вдали — Уж в землю вросшая каплица, И купола ее ушли, Как шара два, как жар теплицы. И только звездочка свечи В вечерней мгле следит за мною. Ты мне в окошко постучи, О ветер, раннею весною! 1909 ПОМОРЬЕ
С налету ветер стружит волны, Кидая брызги в берега: Песок, студеный и безмолвный, Узорят пенные снега. Все ниже тучи, все серее Их волокнистое руно. А огонек на старой рее, Качаясь, теплится давно. О, эти сумерки морские И их суровая печаль! И дали низкие, глухие, И пены тающая шаль! И сколько непонятных жалоб В ритмичном ропоте валов! В заливе — скрип железных палуб, А в море — вой колоколов. То там, за отмелью песчаной, На ржавом якоре баклан Гудит зловеще в мгле туманной, Чернея властно, как курган. Но долги сумерки и серы, И вечер медлит, как тоска… В скале отдушину пещеры Заткали спицы паука. Поселок дальний, чуть мерцая Огнями узкими домов, Стоит, как цепь сторожевая, На хране честных рыбаков. Кого-то дома нет, и жутко Семье — баклана слышать звон, Когда в молчаньи перепутка Как будто отпевает он… 1909 «Как рано вышел бледный серп…»
Как рано вышел бледный серп Луны на зимний небосклон! И, точно неба древний герб, Над городом он наклонен. Снега все тише, розовей От вечереющей зари. И облака промеж ветвей, Как на конях богатыри. Ложится мгла. И лед хрустит У пешехода под ногой. И липа черная грустит В саду, согнув навес дугой. А серп, как кованая сталь, Все резче, ярче и ясней Берет под власть — и неба даль, И по домам ряды огней. 1909 РУСЬ
Деревня на пригорке — В заплатанной сорочке: Избушки, как опорки, Овины — моха кочки. Поломанные крылья, Костлявые скелеты — То ветряки. И пылью Грустит над ними Лето. Убогие ходули Надев, шагают тучи. И клеет желтый улей Зной, точно мед, тягучий. 1909 ДЛИННЫЙ ВЕЧЕР
Как длинен, длинен вечер зимний!.. За окнами мороз крутой, И вьюга в перепевном гимне Грядет над сада наготой. Грядет и веет волосами Седых, серебряных старух. За нею ветер полосами Сдувает снег, как след укрух. Горит лампадка у иконы, Моргает красный фитилек. Но отблеск сумерек, зеленый И чуть прозрачный, уж поблек. И вечер длится богомольно: Такая в доме тишина! И будто отклик колокольный — В печной трубе и у окна. Я знаю: жестко подметает Снег сыпкий на полях метель, И, попадая в прорубь, тает Поземки змейка-повитель… 1909 ПРЕДПОСЛЕДНЕЕ
Мужской сонет
Я прожил жизнь, всю жизнь во сне, Тебя не зная, но любя: Ты проходила в стороне, Весну и молодость губя. Как часто грезилась ты мне Идущей в белый скит, скорбя! В бездомной ночи, в синем дне — Следил я схимницей тебя… Мрак голубеющий влача, Смерть близит облик палача И раскрывает тихий склеп. Я — полунем, я — полуслеп. Уж оплыла твоя свеча, Завернутая в карий креп… 1909 НЕВЕСТА
1 Еще вчера, когда заглох Шум бестолковый городской, На крест синеющих дорог Глядела из окна с тоской. Но вечер гас. И, как свеча, Закутанная в древний креп, Немые сумерки влача, Шла Ночь в свой тихий-тихий склеп. Неясно видел темный взор Сквозь паутину покрывал — Пластом залегший косогор И с соловьями вешний вал И тусклый отблеск над водой, Чтоб ничего не отражать… — Как больно груди молодой На подоконнике лежать! Устала. Странная ушла. И вновь пришла. И вновь одна. Мечтами райскими светла Всю ночь невеста у окна. 2 А сегодня — бледна и грустна — С синевою подведенных глаз, Вспоминает: светила луна? Повторяет: в который уж раз? Милоокого тихая ждет В мезонине на красном верху. И на пепельнице спички жжет И подсолнечника шелуху. Все — в саду, никого нету дома: Там привозят черешни от мызы. Фиолетовой знойной истомой Дышит сад, опаленный и сизый. Пахнет горечью блеклой полыни И известкою: флигели чинят. Топоры говорят на долине. Голоса натекут и отхлынут. Холодок пробегает. И пол В арабесках спирально-живых: Воздух тучку на солнце навел. Чу, звонок — оборвался и стих… И по лестнице пыльной крутой Опускается. Щеки горят Розоватой зернистой рудой. Знойно груди пылают, как сад. 1909 «Ласкай меня… Ласкай, баюкай…»
Ласкай меня… Ласкай, баюкай… Уж недалеки те часы, Когда единственной порукой Мне будет — лента из косы. Твое прощание так нежно, Как будто умираю я… И грусти тихой безмятежно Находит флер, огонь тая… Наивно тонкими руками Ты обвиваешь шею мне… Ласкай, ласкай!.. Мы в вечном Храме Горим на медленном огне… 1909 ВДАЛИ
Едва миновала опушка лесная, Тропинка под сумрак пошла на изгиб. Эгэ! Вон — подушка полян вышивная — Цветы и цветы. А вон — лепится гриб. Уселся кряжистый, как важный боярин, В коричневой шапке под дуб, хоть не люб. Просвет, как окно: небосклон лучезарен. Просеки синеет туманная глубь. Чем дальше — сырее. Кукует кукушка Далеко-далеко, как в жизни иной… Давно позабыта на солнце опушка И золото шали поляны сквозной… 1909 ВСТРЕЧА
Тебя забыл я… И какою Ты предо мной тогда прошла, Когда к вечернему покою Сходила мгла на купола?.. В равнинном устье бесконечно Текли позорные года. Я думал: уж тебя, конечно, Не повстречаю — никогда… Но как обманут был нежданно: Стекло зеркал ночных следя, Заметил профиль сребротканый И лилию — хрустальней льда! И вот — ты предо мной в тумане Стоишь такой, как в первый раз: Со взором никнущим в обмане Янтарно-черных скорбных глаз… 1909 АЛЛИЛУЙЯ
Хвалите Господа от земли, великие рыбы и все бездны. Огонь и град, снег и туман, бурный ветер, исполняющий слово Его, Горы и все холмы дерева плодоносные и все кедры, звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые, Цари земные и все народы, Князья и все судьи земные, Юноши и девицы, старцы и отроки — Да хвалят имя Господа.
Псалом 148, ст. 7—13 
НЕЖИТЬ
Из вычурных кувшинов труб щуры и пращуры в упругий воздух дым выталкивают густо, и в гари прожилках, разбухший, как от ящура, язык быка, он — словно кочаны капусты. Кочан, еще кочан — все туже, все лиловее — не впопыхах, а бережно, как жертва небу, окутанная испаряющейся кровию, возносится горе: благому на потребу. Творца благодарят за денное и нощное, без воздыханий, бдение — земные чада. И домовихой рыжей, раскорякой тощею (с лежанки хлопнулась), припасено два гада: за мужа, обтирающего тряпкой бороду (кряхтел над сыровцем), пройдоху-таракана, и за себя — клопа из люльки, чуть распоротой по шву на пузе, — вверх щелчком швыряет рьяно. Лишь голомозый — век горюет по покойнице: куда занапастилась? — чахнущий прапращур мотает головой под лавкой да — в помойнице болтается щуренок: крысы хлеб растащат. И, булькая, прикинувшись гнилой веревочкой, он возится, хопая корки, реже — мясо, стегает кожуру картошки (елка-елочкой!) и, путаясь, в подполье волочит все разом. А остальные: — Эй, хомяк, дружней подбрасывай, — сопя, на дверника оравой наседают: он днем, как крестовик, шатается саврасовый, пищит у щеколды, пороги обметает. Глотая сажу дымохода, стоя голыми иль в кожурах на угреватых кирпичинах, клубками турят дым, перетряхая пчелами, какими полымя кусало печь в низинах. Но меркнет погани лохматой напряжение,— что ж, небо благодарность восприяло втуне: зарит поля бельмо, напитанное лению, и облака под ним повиснули, как слюни. Шарк — разместились по углам: вот-вот на пасеке колоды, шашелем поточенные, стынут. Рудая домовиха роется за пазухой, скребет чесалом жесткий волос: вошь бы вынуть. А в крайней хате в миске — черепе на припечке уху задергивает пленка перламутра, и в сарафане замусоленном на цыпочки приподнялся над ней ребенок льнянокудрый. 1912 ЛИХАЯ ТВАРЬ
Летела возвращавшаяся назад метла, на которой, видно, только что съездила, куда нужно, ведьма.
Н. В. Гоголь 1
Крепко ломит в пояснице, тычет шилом в правый бок: лесовик кургузый снится верткой девке — лоб намок. Напирает, нагоняет, дышит: схватит вот-вот-вот! От онуч сырых воняет стойлом, ржавчиной болот. Ох, кабы не зачастила по грибы да шляться в лес,— не прилез бы он, постылый, полузверь и полубес; не прижал бы, не облапил, на постель не поволок. Поцелует — серый пепел покрывает смуги щек… Пятится на угол угол, по горшкам гудит ухват. Сколько чучел, сколько пугал! — все кривляться норовят. Кошка горбится, мяучит, ежась, прыскает, шипит… А перину пучит, пучит, трет бутылками копыт. Лапой груди выжимает, словно яблоки на квас,— и от губ не отымает губ прилипчивых карась. Отпихнула локтем острым: насосался и отпал и бормочет: — Только сестрам не рассказывай…— Устал. Три сестры из трухлых дупел три тушкана из норы — стерегут, чтоб не насупил братец пущи до поры. Чуть закатится из гущи, молонья как полоснет. Невод шумный и текущий разорвет кресты тенет! И трясись, покуда братца не пригонит в лес рассвет, и ручьи не затаятся между пней, взъерошив след… Да проспали, проглазели: лопнул сук — улепетнул. И у ведьмы на постели соль стирает с жарких скул. Целовал, душил — и нету, точно прянул в потолок. Ведьма ногу (ту и эту) щиплет, божится: утек! Давит прелью и теплынью, исподница — горяча: мял он логово — полынью, оцарапал у плеча. И утек. И ноет кошка. Не зашиб ли кто ее? В стекла узкие окошка месяц втиснул лезвие. Стали более скрипливы половицы, где порог; и на прялке, как на гриве, гребешком застрял творог. Миски дочиста прибиты… Девка ахнула во мгле: «За корявые копыта слушать сплетни на селе? Погоди! Коли уж этак, потаскаешься тайком!..» В переплет оконных клеток погрозила кулаком. И, схватив вихрастый веник, на метлу да в печку — пырь… Зирь, — кружочки ярких денег месяц сеет — вдоль и вширь. Мотыльками засыпает, кормит яри молоко. И несется, утопая, девка в небе высоко. Вон, всклокоченной, над степью кувыркнулась. С нами Бог! А в гнезде ее — черепья, немощь плоти да творог… 1911 (1922) 2
С. Судейкину
Как махнет-махнет — всегда на макогоне — отбиваться от Шишиги по пути (ущипнуть, ехида, норовит), а кони — да таких других и в пекле не найти! Приставал репьем, чуть выскочит за бани: «Эй, кума, куда нелегкая несет?» Тут по челюстям, потылице в тумане накладет ему: лежнюга да урод! Ржаво-желтой, волокнистою, как сопли, сукровицею обтюпает, а он высмыкнется узловатою оглоблей, завихрится, колыхаясь, в небосклон. Пропадом — пойдет — писать напропалую, расчухмаривать, расчесывать виски, и — бывало, святками, свистит, не чуя, как мороз щекочет пяток пятаки… В пригороде всем раскидисто живется — парубкам, девчатам, бабам матерым: посудачить вдоволь можно у колодца — над окном кисельно-мутным: ледяным. На ночь (клуба бестолкового не надо) где-нибудь в каморе табуном засесть, чтоб, попаровавшись, шибко на усладу променять (малина!) отрочества честь. Только выдумали прихвостни затею, несуразную достаточно-таки: сплюснутым жгутом лупить да покрутее, кто зевает простофилей «в дураки». «В дураки» — еще туда-сюда, поладить довелось бы, а за «ведьмой» — прямо грех: улюлюкает и — шепелявит прадед (порохня уж сыплется) и тот — на смех. Мочи — нет! Навозом рыла забросать бы, порчу на насмешников бы напустить! Бойся: вырежет следы-то от усадьбы, в глине запечет и — квит: никак не жить! А смерком и на волос, дрожа, нашепчет и дворняге кинет в хлебном колобке: и сгниет соперница! Чернявый крепче по косе зажурится да по руке. Руки, руки! Подколодные гадюки! Бухнись с нею на жестяный на сундук и — подхопишься, когда петушьи звуки пересилит выкованный солнцем Звук. Ох, разнузданно — не желобами! — льется в закоулках пригорода житие: жеребцов на бой пускают у колодца, барышни, хихикнув, щурятся в окне. Жалостно проржав, вдруг рушатся на крупы самок разухабистые жеребцы: выполаскиваются утроб скорлупы, слизью склеиваются хвостов концы. Мощью изойдя в остервенелой случке, грузнут на копыта, а колени — клюв… Из-под мышек заторопятся колючки и — мурашки маком, беленьким сыпнув, побегут по коже — чуть ли не до пальцев. Словно омут, взбаламутится душа. И на макогоне, вылизанном смальцем, ведьма выкатит за будяги, шурша. «Черт их подери, пусть тараторят после в пригороде! Гайда, гайда: невтерпеж! Не беда, что черняка он — низкорослей, мерзостнее, пакостнее — гадких рож!..» 1912 6
Н. Гумилеву
Луна, как голова, с которой кровавый скальп содрал закат, вохрой окрасила просторы и замутила окна хат. Потом, расталкивая тучи, стирая кровь об их бока, задула и фонарь летучий — свечу над ростбифом быка… И в хате мшистой, кривобокой закопошилось, поползло,— и скоро пристальное око во двор вперилось: сквозь стекло. И в тишине сторожкой можно расслышать было, как рука нащупывала осторожно задвижку возле косяка. Без скрипа, шелеста и стука горбунья вылезла, и вдруг в худую, жилистую суку оборотилась, и — на луг. Погост обнюхала усами (полынь да плесень домовин),— и вот прыжки несутся сами туда, где лег кротом овин. А за овином, в землю вросшим,— коровье стойло: жвачка, сап. Подкрадывается к гороже, зажавши хвост меж задних лап. Один, другой, совсем нетвердый, прозрачно-легкий, легкий шаг, и острая собачья морда — нырнула внутрь вполупотьмах. В углы шарахнулась скотина… Не помышляя о грехе, во сне подпасок долгоспинный раскинулся на кожухе и от кого-то заскорузлой отмахивается рукой… А утром розовое сусло (не молоко!) пошлет удой. Но если б и очнулся пастырь, не сцапал ведьмы б все равно: прикинется метлой вихрастой, валяется бревном-бревно. И только первого приплода опасен ведьмам всем щенок. Зачует — ох! И огороды отбрасывает между ног… И в низкой каше колкой дрожью исходит, корчась на печи. Как будто гибель — Кару Божью Несли в щенке луны лучи. 1912 (1914) ПЬЯНИЦЫ
И чарка каторжна гуляе по столи.
Е. В. Гребенка Объедки огурцов, хрустевших на зубах, бокатая бутыль сивухи синеватой и перегар, каким комод-кабан пропах,— бой-баба, баба-ночь, гульбою нас посватай! Услонов-растопыр склещился полукруг, и около стола, над холщовой простынью, компания (сам-друг, сам-друг, и вновь сам-друг) носы и шишки скул затушевала синью. И подбородки — те, что налиты свинцом и вздернуты потом (как будто всякий потрох) так — нитками двумя, с концами, под лицом заштопанными вкось, где скаты линий бодрых,— замазала она, все та же стерва-ночь, все та же сволочь-ночь, квачом своим багровым. Ах, утлого дьячка успело заволочь под покуть, — растрясти и заклевать под кровом! Да гнутся — и майор, и поп, и землемер, обрюзгший, как гусак под игом геморроя. Надежен адвокат. — Аз, Веди, Твердо, Хер,— ударился в букварь. — Глиста вы, не герои! — и, чаркой чокнувшись с бутылью, — попадье: Ее же, мать моя, приемлют и монаси.— Дебела попадья. — Не сахар ли сие? — И в сдобный локоть — чмок. А поп, как в тине, в рясе. Торчмя торчит, что сыч. Ворочается глаз, фарфоровый, пустой (а веко — сен-бернара): мерещится попу, что потолок сейчас с половой плюхнет вниз, сорвавшись с ординара. Вояка свесил ус, и — капает с него. …Под Плевною пошли на вылазку османы: в ущелье — таборов разноголосый вой, тюрбаны и чалма, и феска — сквозь туманы. Светает. Бастион… Спросонья… «Ро-та, пли!..» Обрюзгший землемер — находчивый бурсак: Цыбулю — пополам, не круто посоли, не заблудиться б тут да не попасть впросак. Все собутыльники в размывчивом угаре. Лишь попадья — в жару: ей впору жеребец. Брыкаясь, гопака открамсывают хари, и в зеркальце косом, в куске его — мертвец. — Эге, да он, кажись, в засиженном стекле похож на тот рожок, что вылущила полночь… А муха все шустрей — пред попадьей во мгле — зеленая снует, расплаживая сволочь. 1911–1915 ГОРШЕЧНИК
Горы горшков, закутанных в сено, медленно двигались, кажется, скучая своим заключением и темнотою; местами только какая-нибудь расписанная ярко миска или макитра хвастливо выказывалась из высоко взгроможденного на возу плетня и привлекала умиленные взгляды поклонников роскоши.
Н. В. Гоголь Как метет мотня дорогу за горшеней, прилипает полосатая рубаха! В перевяслах — воз. Горой, без украшений — над чумацкою папахою папаха. Гибкой, розовой, свистулечной соломой шапки завиты: шершавый и с поливой: тот — для каши; тот — с нутром, борщам знакомым; тот — в ледник: для влаги, белой и ленивой. С некоторою претензией на вазы (…если б круглый низ не выдавал обжоры…), к молодицам в гости едут долговязы: бузину, сирень ломают ухажеры… А кругом: усаткой (острой, вырезною) колосится поспевающее поле; рясным шорохом кузнечикам на зное пособляет гомонить о ясной доле… Вперевалку, еле двигая рогами, мордою тупой, зобатой выей,— мерно тащатся волы над колеями, и глаза их — лупы, синие, живые. Деревянное ярмо квадратной рамой, ерзая, затылок мшистый натирает… Господи! Как и пред Пасхой, тот же самый колокольчик в небе песню повторяет! Вьется-плачет жаворонок невидимка (ты ль то, ангелок серебрянокрылатый?); он — и над полями, он — и над заимкой, он — и над колодцем у присевшей хаты… Скрипнул воз: — Горшки, горшки! — скороговоркой человек (с мотней до пят) кричит бабенке, торопящейся (подол подмят) с приборкой; в окнах недомыты стекол перепонки. А волы жуют широкими губами (тянут деловито мокрую резину), вдруг — как вкопанные: человек (на память) молодице вырыл звонкого верзилу. 1912(1932) КЛУБНИКА
Как скоропреходящие лучи обманчивого счастья! Увы! Неужели гроб есть колыбель для человека?
В. Нарежный Изволив откушать со сливками в плоском, губатом сосудике кофия рано, вдова к десяти опротивела моськам и даже коту — серой муфте — с дивана. Что делать на хуторе летом — в июне? Отраву разложишь для мух да хлопушкой велишь погонять их увесистой Дуне; завяжешь в платочек (калекам) полушку. — К обедне наведаться б надо: Купало подходит, а с Троицы лба не крестила. Все — некогда. Маврушка-нетель пропала. И до смерти с грыжей возня опостыла. Сумбур в голове. От поганой касторки кишки и печенку на клочья порвало… А ягод-то, ягод! Присмотр нужен зоркий хозяйского глаза: добра-то немало…— Скорбит и болеет хозяйское сердце. Тем временем Дуня убрала посуду; язык соловьиный (за сколько сестерций помещицей куплен?) притихнул повсюду. И, шлепая пятками, девка в запаске, арбузную грудь напоказ обтянувшей, вильнула за будку. Потом — за коляски, в конюшню — к Егору, дозор обманувши. И ляжкам пряжистым — чудесно на свитке паяться и вдруг размыкаться, теряя. А полдень горячий подобен улитке: ведь тени — под чадом — себя пожирают занозисто-душно (от сладости — тошно!), закрапана рыхлая россыпью пшенной, клубника в пару раздышалась — и можно опиться воздусями, словно крюшоном. И хволые девки, натолкши желудки утоптанной сытой квашнею, на блюда, по грядкам ползя да ползя, как ублюдки, сгребают бескостную смачную груду. Лишь изредка косятся на дом, который годами и бревнами в жабу раздуло: хозяйка за легкою ситцевой шторой ныряет, качая качалку простую. Живот, под капотом углом заостренным в колени уткнувшийся, слишком неровен: где впадиной вылился пах, — под уклоном свихнулось одно из обглоданных бревен. Не выкорчуют его даже и годы! Владелицу с домом сугубо сцепили, и, может, беспомощные эти роды они разрешат, просмердевши, в могиле; и, может, плывучее рвотное масло, в плечистых флаконах коснея покамест, достанет и досердца щупальцем — назло, дабы не пропели купальский акафист. 1912–1915 АРХИЕРЕЙ
Натыкаясь на посох, высокий, точеный, с красноватой ребристою рыбьей головкой, строго шествует он под поемные звоны: пономарь тормошит вислоухие ловко. Городской голова, коренастый и лысый (у него со лба на нос стекают морщины), и попы, облаченные в жесткие ризы,— благочинный вертлявый (спираль из пружины) и соборный брюхатый (ужели беремен?) заседатель суда, запятая-подчасок,— все за ним! все за ним! Бесшабашная темень распылила по улице курево красок… В кумаче да в китайке, забыв про сластены, про возки, причитанья, торговки нахрапом затирают боками мужчин. А с плетеной галереи аптеки глядят эскулапы. Оседает булыжник от поступи дюжей, и слюдой осыпается колотый воздух. До костей пропотела лавина. Снаружи босоножки летят — в лишаях и коростах. А в хвосте на тяжелых горбатых колесах — будто Ноев ковчег — колымага с гербами: домовина вбирает владыку и посох, домовина пропахла сухими грибами. Уж гречихой забрызганы чалые кони, но развалина движется. Угол — и церковь. У, гадюкой толпа закрутилась: ладони прикурнула колдобина, кисть исковеркав. И жужжанье и колокол — умерли оба, только тонкие губы разверзлись, и — слово синеватые выжали десна. Как проба, в них застряла частица огрызка гнилого. И увяла рука. И вверху зазвонили: проглотила соборная пасть камилавку. Завизжала старуха в чепце: придавили. А на репчатой шее, как клещ, бородавка. 1911(1922) ШАХТЕР
Вин взявши торбу, тягу дав.
И. Котляревский Залихватски жарит на гармошке причухравший босяком шахтер… В горнем черепе — не мухи — мошки, дробные да белые. На двор, из-за тополей, такой сторожкий, крадется рогатый крючкотвор. Брешут псы на хуторе у пана: осовелые овчарки — там. И паныч-студент, патлач румяный, шастает с Евдохой по кустам: «Слушай, все равно я не отстану…» — «Отцепитесь от меня, — не дам…» — «Экая, скажите, недотрога!. Барыня из Киева! Чека!..» — «Маменьке пожалюся, ей-богу. Будет вам, как летось…» Башмака корка тарабанится под ногу, и шатырит передок рука. «Ой, панычику, боюсь — пустите…» Завалились, и всему — каюк. Перепел колотит емко в жите; выгибает крючкотвор свой крюк, да не видно: «Шельмы! Подождите,— вынырнет в Филипповки байстрюк». А шахтер — неистовая одурь на него напала, как пчела — голодранец, прощелыга — лодырь,— закликает (ноченька светла!) любу-горлинку на огороды, где, как паутина, ткется мгла. Да не прилететь туда Евдохе,— смутной из крапивы удерет: сладостны и горьки будут вздохи в тесненьком чулане — у ворот. За ночь спину истерзают блохи — теребил их на постели кот… И напрасно, ей-же-ей, напрасно надрывается у хат шахтер, дуя прелестью разнообразной на затопленный чернилом двор,— прелестью, которой непролазный научил его — степной простор. Знал бы, как потупит завтра очи девушка, заметив паныча, как ресницы — черный хвост сорочий — распахнутся разом сгоряча, окропив росою жаркой ночи кожу век: так брызнут два ключа… знал бы, зарыдал бы сдуру… 1912 ВОЛК
Живу, как вор, в трущобе одичавший, впивая дух осиновой коры и перегноя сонные пары и по ночам бродя, покой поправши. Когда же мордой заостренной вдруг я воздух потяну и — хлев овечий попритчится в сугробе недалече,— трусцой перебегаю мерзлый луг и под луной, щербатой и холодной, к селу по-за ометами крадусь. И снега, в толщь прессованного, груз за прясла стелет синие полотна. И тяжко жмутся впалые бока, выдавливая выгнутые ребра, и похоронно воет пес недобрый: он у вдовы — на страже молока. «Не спит, не спит проклятая старуха!» Мигнула спичка, желтый свет ожог. Чу! Звякнул наст… Как будто чей прыжок… Заиндевев, свернулось трубкой ухо… 1912 (1922) ПОРТРЕТ
Взглянь на род человеческий. Он ведь есть книга: книга же черная.
Гр. С. Сковорода Мясистый нос, обрезком колбасы нависший на мышастые усы, проросший жилками (от ражей лени),— похож был вельми на листок осенний. Подстриженная сивая щетина, из-под усов срывалась — в виде клина; не дыней ли (спаси мя от греха!), глянь, подавилась каждая щека? Ленивей и сонливей лопухов, солонки сочные из-за висков, ловя, ховая речи, вызирали печурками (для вкладки в них миндалин). А в ямках-выбоинах под бровями два чернослива с белыми краями, должно быть, в масле (чтоб всегда сиять), полировали выпуклую гладь. И лоб, как купол низенький извне, обшитый загорелой при огне, потрескавшейся пористою кожей, проник заходиной в колосьев ложе; и взмылила главы обсосок сальный полсотня лет, глумясь над ним нахально: там — вошь сквозная, с точкою внутри, впотьмах цепляет гнид, как фонари. ГАДАЛКА
Открой, аще можешь, сердца твоего бездну.
Гр. С. Сковорода Слезливая старуха у окна гнусавит мне, распластывая руку: — Ты век жила и будешь жить — одна, но ждет тебя какая-то разлука. Он, кажется, высок и белоус. Знай: у него — на стороне — зазноба… На заскорузлой шее — низка бус: так выгранить гранаты и не пробуй! Зеленые глаза — глаза кота, скупые губы — сборками поджаты; с землей роднится тела нагота, а жилы — верный кровяной вожатый. Вся закоптелая, несметный груз годов несущая в спине сутулой,— она напомнила степную Русь (ковыль да таборы), когда взглянула. И земляное злое ведовство прозрачно было так, что я покорно без слез, без злобы — приняла его, как в осень пашня — вызревшие зерна. 1912 УПЫРЬ
О нетопырь! Горе тебе! Творящему свет тьмою.
Гр. С. Сковорода Свежей глины невязкий комок безобразно-паучьей усмешкой перекривлен: два щуплых орешка запустил под плеву старичок. Ерепенясь, пронзительно-звонко заливается он — божий дар: туго-натуго сгорнут пеленкой, отрыгнувшей протухший угар. А над люлькой — приземистой мамки щепетильная дмётся копна: в ней — нудота потрепанной самки да пыхтенье пудового сна. И, тягая из кофты грязнющей гретый мякиш с прижухлым стрючком, утоляет прорыв негниющий — идиота с набрякшим лицом. Невдомек ротозейке-неряхе, молоко отдоившей из гирь (иль из дуль, впрок моченных?), — что взмахи перепонок вздымает во мраке захлебнувшийся пойлом упырь; что при гноте жестяной коптючки — в жидком пепле — дитенок чудной всковырнется и липкие ручки, как присоски при щедрой получке, лягут властно на плечи, и — вой… 1912 ВИЙ
ЛЕВАДА
Ой, левада несравненная Украинския земли! Что мне Рим? И что мне Генуя, Корольки и короли? В косовицу (из-за заработка) В панские пойду дома. Спросит девушка у парубка: — Кто вы? — Брут. — А звать? — Хома. Усмехнется темно-розовым Ртом — и спрячется в дверях. И уйду Хомой-философом, Весельчак и вертопрах. Иволга визжит средь зелени,— Нет, не птицы так поют. Крокодил торчит в расселине: Ящеричный там приют. Свинтусу расстаться с лужею Очень, очень не легко: Дышит грудью неуклюжею, Набирает молоко. Супоросая!.. Под веткою (Глубоко от клюва птиц) Гадом, лысою медведкою, Сотня сложена яиц. Пресмыкайся, земляной рак, Созревай, яйцо-икра! Мох — не мох, а мягкий войлок: Яйца высидеть пора. Сколько кочек! Их не трогали, Их не тронут косари: Пусть растут, как и при Гоголе… Ты со мной поговори, Украина! Конским волосом, Бульбой был бунчук богат… Отчего же дочка голосом Кличет маму из-за хат, Пробираясь наугад Меж крапив и конопляников? А на ярмарке — одеж Для красуль, монист и пряников Тоже прежних не найдешь… Украина! Ты не та уже, Все кругом в тебе не то… На тебе — очипок: замужем! Пусто Молоко: снято!.. Как же быть Хоме с левадою, Парубку: косить траву?.. Бурсаком на горб я падаю — В лунном бреде, наяву. Подыму полено медленно, Стану бить по масти ведьминой — От загривка до бедра… В Глухове, в Никольской, гетмана Отлучили от Петра… А теперь — играй ресницами Перед свежим женским ртом Там, за бойней, за резницами, Где мелкопоместный дом. А теперь — косою, жаркою От песка (с водой лохань), Парубок, по травам шаркаю. Подле — реченька Есмань… Ой, левада! Супоросого Края бульбу держишь ты… Доведешь ты и философа До куриной слепоты! 1910 ПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА
Журавли на улице поскрипывают, А другие пронеслись давно. И пропахнул сад корою липовою, Талым днем и всем, что негою дано. Вылез дед, на солнышко посетывая: Не печет. — Иглится пыльный пруд. Медуницы красно-фиолетовые Не сегодня завтра в роще зацветут. Мреет пар над ветхою завалиною — Под окошком радужным избы: Малевал с мечтою опечаленною: Были ставни бы, как небо, голубы. Стая весен пела над серебряною Головою. И опять — весна… Но за жизнью, былями одебрянною, Смерть летит, как кобчик пестренький грозна. <1911> НА ДАЧЕ
День, как голубь, встрепенулся Желтым, розовым и синим. За окном плывет, плывет. О, быть может, взором долгим И любовным мы окинем Стекла выпуклые вод? Неулыбчиво и косо Смотрит дева из террасы — На поля скользящих шляп. Глубью светятся аллеи. Пляшет пруд голубоглазый. Рой стрекоз уже ослаб. Зной течет, как мед из сота. Чуть вздыхает на балконе Занавесок кисея. Ободки шляп — кругло-узки. Фаэтон промчали кони, Пыль янтарную вия… <1911> ОСЕННЯЯ СКАЗКА
Сергею Городецкому
Бродила по лесу, срывая капли Оранжево-янтарной костяники. Синели руки — худенькие: зябли, И их царапал-грыз терновник дикий. Осенний день был холоден и строен. И влажный мох был вязок, точно тина. В попутный яр — меж дождевых промоин — Приволоклась кисейка паутины. Приволоклась и растянула сети: Загорожу путь, — шепчет поползунья. А под косматой елью, в полусвете, Застряла, сгорбилась изба колдуньи. Спал, размалеван киноварью жгучей, На вершняке нахохлившийся петел. И дверь-дупло, заткнутое онучей. И тын — не в тын: и ветх и дрябло-светел. И тень, змеей чуть-чуть голубоватой, Оплыла, как ледок, на пни, на бревна И по углам перекрестились схваты, И кто-то поворочал их неровно. Медвежий дух, тяжелый, сонно-теплый, Возник, как дым, из узкого оконца. И серое лицо — серее воблы — Метнуло в щели два зрачка-червонца. Раскрыла ротик девочка и стала: Сосульки белые висят под крышей, Хоть осень в роще теплится устало,— А крыша, как сироп, как тесто — выше! — И, то-то, заглянула в гости к бабке,— Грозится крючковатый палец-коготь. И рыжий кот вытягивает лапки: Ему бы сливок в погребе потрогать. Дрожит, дрожит испуганный ребенок Под длинным зорким взглядом хищной птицы… И подойти боится. Сипл и тонок Протяжный клекот старой ястребицы: — А много ль ягодок нашла-то, ягод? Небось и на ладонь не уложила? Вон в полнолунье листики полягут, Тогда зальется ягодная сила. Ну, ну, покаж… — И гнется коготь цепкий В передник рваный девочки-тростинки… Окутав фиолетовые щепки Сосны погибшей, блещут паутинки. Сияет серебристый долгий волос. Не седина ль осенняя сверкает? И сипл, и тонок злой старуший голос. А день — колодец света — иссякает. Ложится тень угрюмыми крылами — Все зеленей, все шире — травянисто. Наверно, за опушкой плещет пламя И кровью в облачные бьет мониста. Дохнуло холодком. И кот — где делся? Течет сироп с громоздкой рыхлой крыши. Строй елок — ворожей хвоёй распелся, И завозились иглы, словно мыши. Нет девочки… В избе — писк хволой птицы. Соленый запах тянется в оконце. И толстая слюда на нем искрится, Как муть бельма, попавшего на солнце. <1911> ЗИМНЯЯ ТРОЙКА
Колокольчик звякнул бойко Под дугой коренника, Миг, и — взмыленная тройка От села уж далека. Ни усадьбы, ни строений — Только: вехи да снега Да от зимней сонной лени Поседелые луга. Выгибая круто шеи, Пристяжные, как метель, Колкой снежной пылью сея, Рвут дорожную постель. А дорога-то широка, А дорога-то бела. Солнце — слепнущее око — Смотрит, будто из дупла: Облака кругом слепились Над пещеркой голубой. И назад заторопились Вехи пьяною толпой. Закивали быстро вехи: Выбег ветер — ихний враг. И в беззвучном белом смехе Поле прянуло в овраг. Под горой — опять деревня, С красной крышей домик твой; А за ним и флигель древний Потонул, нырнул в сувой. — Вот и — дома. Вылезай-ка Поживее из саней! Ну, встречай гостей, хозяйка, Костенеющих — родней!— Снова кони, кучер, сани — Оторвались от крыльца. А в передней — плеск лобзаний, Иней нежного лица. <1911> СМЕРТЬ
Река, змеясь по злым долинам, В овраг вошла о край села; Там церковь в золоте старинном Тяжелый купол подняла. Дорога в ветлах — так печальна, Еще печальней синий взгляд Осенних сумерек, прощально Скользящих в парк, где пни горят. Они пылающей листвою Занесены и — как костры. И светят зеленью живою Лишь сосны, иглы чьи — остры. А в доме, белом и безмолвном, Над гробом свечи возжжены: Благоуханный ладан волнам Лиловым отдал лик жены. Неугасимое страданье — Острее колких игл, и в нем Сквозит с краснеющею дланью Фигура ангела с мечом… Прозрачна синь грядущей ночи, Всей — в шепоте и вздохах снов; И неземных сосредоточий Полна печаль немых венков… Фамильный склеп закроет скоро Парчу и розовый глазет, И крупные цветы, и взора Под бледным веком круглый след… Но от морщин ли тонко-четких Усопшей барыни иль так — Плывет суровость. И решетки Хрипят под шагом: сон иссяк. Струятся свечи. Жмется дворня, А тени пляшут по стенам — Лохматей, шире и проворней, Ох, будет, будет лихо нам! Прядет дьячок сугубым ритмом Из книги кожаной псалом, И капли воска по молитвам Горячим катятся стеклом. Тяжел и низок церкви купол. И Ангел пасть уже готов. — Смотри: Он склепа герб нащупал! И крупен снег чужих цветов. <1911> «Сегодня весь день на деревне…»
Сегодня весь день на деревне Кричат красноглазые певни, А в воздухе тлеет тепло. От хат коноплей отгоняет И матовым блеском играет Заплывшее окон стекло. Морщинистой кожею-пленкой Рябится под рощицей тонкой Заозерных заводей ряд. И в пестрых косынках старухи — Давно они — слепы и глухи — По призьбам сычами сидят. Невесело греться на солнце,— Когда уже жизнь веретенце Денечков земных довила; Когда — от кручины и скорби — На спинах повылезли горбы И — смотришь сычом из дупла… А день — и зыбуч, и раздолен. С незримых святых колоколен, С небес — все летят голоса. Ах, жаворонки-колокольцы! В Печеры бредут богомольцы Разлужьем, где клад поднялся. Идите, идите чрез рощи — Увидеть холодные мощи,— По рощам медянка горит… Сутулятся, жмурятся бабы. А в панской усадьбе, где рябо, Цесарка призывно зарит Свое одиночество вешней Печальной-печальной любовью… <1911> ЛЕТОМ
Уж солнце, отойдя к лугам, Запало в глубь далеких рощ; И по широким лопухам Закапал редкий крупный дождь. За буйною слезой слеза Ударила в стекло окна; Сверкнула молния в глаза, Блеснула пламенем она,— И гром раскатом дом потряс, И серый сумрак двор закрыл… И щедрый ливень добрый час Шумел в саду и воду лил… Затем, когда гроза ушла,— Лужайка стала озерком, И в небе радуга легла Зеленоватым ободком. Свистели иволги, и свист Переливался и звенел; Ручей болтал, журчал и пел, И сад был ярок, свеж и чист… 1911
