Отлученный от издательских дел, Нарбут тосковал. «Помню рассказ Нади, — вспоминает Э. Г. Герштейн, — о том, как накануне Нарбут весь вечер говорил о стремительном развитии индустрии Японии, и чувствовалось, что у него, по выражению Нади, „мурашки по спине бегают, так он рвался к большому делу“»[101].
Но все-таки жизнь, казалось, постепенно налаживалась. Уже между стихами «социального заказа» появлялась среди его рукописей тех лет, а то и в журнале и настоящая лирика Владимира Нарбута («Перепелиный ток»). Нарбут вступает в основанный тогда Союз писателей СССР, в члены кооперативного издательства «Советский писатель».
Были и друзья. Молодые — Багрицкий, почти ученик и родственник (три сестры Суок замужем за Багрицким, Олешей и Нарбутом), и, главное, друзья старые: неизменный Михаил Зенкевич, работавший с ним и в ЗиФе; Мандельштам, впервые в жизни получивший квартиру. В Нащокинском переулке, совсем рядом с Нарбутом, жившим на Пречистенке, в Курсовом. В те дни он почти каждый вечер бывал у Мандельштама. Сюда приезжала из Ленинграда и Анна Андреевна Ахматова. Жила на раскладушке в будущей еще необорудованной кухне. «Что вы валяетесь как чудище в своем капище?» — дразнил ее Нарбут. «Так кухня стала капищем», — это воспоминания Н. Я. Мандельштам [102]. «О. Э. дружба была необходима. […] Из тех, кого я встречал у Мандельштама […] ближе других, пожалуй, был В. И. Нарбут» — так думает тоже близкий друг Мандельштама тех лет ученый Б. С. Кузин[103].
Шел 1934 г.
13 мая увели Мандельштама.
Багрицкий умер в феврале. Своей смертью. Можно было еще его издавать. Нарбут собрал и отредактировал альманах «Эдуард Багрицкий». Начал работать над собранием его сочинений.
Сложил и свою книгу — «Спираль». Задуманную как избранное. В ней были стихи его основных книг от «Аллилуйи» до «Александры Павловны». Но не все. И почти не было стихов из «Казненного Серафима». А главное — старые стихи здесь сильно искажены, замучены. Задыхающиеся стихи втискивались в прокрустово ложе мертвецких догм, ложных этических представлений, господствовавших в те годы. Правда, мы не знаем, что представляет собой машинописный экземпляр, сохранившийся у вдовы поэта, — сам ли терзал Нарбут свои стихи или редакторы водили его рукой. Скорее всего, было в этой работе и то и другое. Правда и то, что стихи сопротивлялись. Живое, прежнее, нарбутовское торчало то там, то тут, «пёрло» как сказал бы он сам, где только могло. Такая полуживая книга ушла в набор. Таким после пятнадцатилетней разлуки предстояло вернуться поэту к читателю.
Но пришла ночь с 26-го на 27 октября 1936 г. В квартире № 17 дома 15 по Курсовому переулку случилось то, что во многих квартирах в ту и другие ночи тех лет.
Об этой ночи расскажем не мы — Серафима Густавовна Нарбут. Это запись ее рукой, сделанная в 1940 г. карандашом в школьной тетрадке без обложки:
«Стук в дверь. Проснулся Володя, разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов!! Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД, штатский, Костя[104]. Даю свой паспорт, не смотрят. — Обращается (в форме НКВД) к Володе: — Ваш! У меня закрываются глаза от желания спать, опять разговор с Володей перед сном — неприятный, что мы должны разойтись. — Вижу Володя дает свой паспорт, и ему протягивают бумажку.
Все прошло — сон, нехорошие мысли, лень — покажите мне!
— Он видел.
Мама? — Ордер на обыск и арест.
С этого дня — 26 октября (27-го) кончилась одна жизнь — и началась другая. Всему был конец.
Тогда я этого не понимала. Я как во сне, честное слово, как во сне шла к Лиде в 5 ч. утра после обыска, без мыслей, тупо бежала по улицам рассказать о чудовищном сне — Володю арестовали.
Уходя он вернулся — поцеловал меня. Заплакал — я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто.
И все…»[105]
Потом было то, что сегодня младшие знают из «Реквиема» Ахматовой, старшие — помнят. Стояние в очередях на Кузнецком, 24 и под стенами тюрем с передачами. Отказы в свиданиях. Ожидание приговора.
Еще одна запись С. Г. Нарбут: «25 июля[106] мне сказали приговор — 5 лет. Шла по лестнице, мне стало плохо — я упала». Лида, сестра, вдова чтимого поэта Багрицкого, пыталась его именем спасти Нарбута, требуя «правды» и «справедливости». Ее арестовали[107].
А потом были письма — редкое, мало кому выпадавшее счастье.
Сохранилось 11 писем и телеграмма Владимира Ивановича Нарбута из пересыльного лагеря во Владивостоке и с Колымы. И на отвороте каждого конверта поэт писал (обязан был написать): «Нарбут, Владимир Иванович (транзитная командировка, 3-я рота, 2-я зона, 2 барак). Осужден Особым Совещанием в Москве „за К.Р.Д.“ на 5 лет исправительного лагеря». Мы теперь грамотные, знаем, что «К.Р.Д.» — «контрреволюционная деятельность» и что пять лет много лучше, чем «десять без права переписки»…
Хватит. Рассуждать об этих письмах нецеломудренно. Их тяжко читать. Но и неловко. Это не воспоминания, обращенные к нам, — интимные письма к далекой любимой женщине, проходившие обязательно через руки и глаза тюремщиков.
Но и нельзя не прочесть их — это последние вести, еще живой голос неуклонно бредущего к своей гибели поэта.
Потому мы прилагаем их к книге стихов. Читайте их сами, наедине с поэтом. Напомним только еще раз, что это не мемуары. Многое недосказывается в них. Приходится дорисовывать, додумывать, доосмысливать. Ныне это не трудно. Помогает описанное выжившими. Так, в рассказе народного артиста СССР Жженова «Саночки»[108] вы узнаете один из лагерей («командировку»), названный в письме Нарбута — Стан Оротукан…
Есть в одном из писем и стихи. Четыре строки. А упоминается о шести стихотворениях, «выношенных устно», «сложившихся в голове». Они не дошли до нас.
Но в тех последних четырех строках, обращенных к музе: «И тебе не надоело […] ждать,// когда сутулый поднимусь я,// как тому назад годов четырнадцать…»
Четырнадцать лет от 37-го (а может быть, 36-го — стихи написаны еще в тюрьме) — это 1922-й или 1923 г. Значит, все-таки «Казненный Серафим» завещан нам поэтом. Хочется так считать.
Письмо 9 марта 1938 года из Стана Оротукан — последнее. Оно получено Серафимой Густавовной 28 мая…
2 октября Сева Багрицкий (одинокий подросток, убитый на Отечественной), вложив в посылку Нарбуту на Колыму меховую шапку отца, пишет матери в лагерь: «Мамочка, Сима знает о Владимире Ивановиче столько же, сколько знаешь ты или я. Говоря прямо, ничего не известно. От него никаких известий больше не приходит». А эпиграфом к своему письму ставит четыре строки: «И тебе не надоело, Муза…» — и подписывает их «Владимир Нарбут», видимо, сознательно отделяя стихи из лагерного письма от сообщения о Владимире Ивановиче без фамилии и вынеся их в эпиграф, словно давно известную цитату. Этот листок, сохраненный матерью и изданный в собранной ею и Е. Г. Боннэр книге «Всеволод Багрицкий. Дневники. Письма. Стихи»[109] — тоже не нынешнее воспоминание, а письмо того времени. Потому трудно было углядеть читателю, что в маленькой посмертной книжке Всеволода Багрицкого состоялась первая публикация последних строк Нарбута.
Потом были слухи, легенды, как о многих канувших узниках…
2 июня 1940 г. С. Г. Нарбут записывает: «Мне сказали, что ты утонул. Верю и не верю. Не могу…»
27 октября того же года она получила очередной отказ на свою просьбу о пересмотре его дела[110]. По нормальной логике надо было поверить, что он жив.
После реабилитации пришла справка из магаданского загса: «Гр. Нарбут Владимир Иванович умер 15 ноября 1944 г. Причина смерти — упадок сердечной деятельности, о чем в книге записей актов гражданского состояния о смерти 1956 года октября месяца 16 числа произведена соответствующая запись». Эта дата (записи в книге) совпадает с датой выдачи справки. В графе «место смерти» — прочерк. Трудно верить такому документу.
И С. Г. Нарбут считала: «трагически погиб в марте 1938».
«Про него говорят, что […] погиб с другими инвалидами на взорванной барже, — пишет Н. Я. Мандельштам. — Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов»[111].
Но был и свидетель: А. Г. Тихомиров, вернувшийся из колымской ссылки рассказывал: «видели, как столкнул Нарбута с баржи в бухте Находка солдат или заключенный»[112].
Когда? — в марте 1938-го? Но при реабилитации выяснилось, что 7 апреля 1938 г. его снова судила Тройка УНКВД по Дальстрою. За что — не указано. Приговор не известен. «Обвинение бездоказательное» — все, что сказано в реабилитационной справке.
Пока, как и вдова Мандельштама, знаем одно: «Человек, страдалец и мученик где-то умер». Когда-то. После 7 апреля 1938 г. «И вокруг него копошились другие смертники…» [113]
Реабилитация состоялась 31 июля 1956 г. 3 сентября мертвый Нарбут снова стал членом Союза советских писателей.
Не только ложь (вокруг его смерти), но и забвение было ложным.
Хранила Нарбута память друзей-поэтов. Ссыльный Мандельштам в своем воронежском сообщении об акмеистах сказал: «Не отрекаюсь — ни от живых, ни от мертвых». Ахматова включила стихи, посвященные Нарбуту, в свой цикл «Тайны ремесла». Они были написаны в 1940-м.
Это — выжимки бессонниц, Это — свеч кривых нагар, Это сотен белых звонниц Первый утренний удар… Это — теплый подоконник Под черниговской луной, Это — пчелы, это донник, Это — пыль, и мрак, и зной[114]. Прочитав из рук Серафимы Густавовны последнее письмо Владимира Нарбута, Зенкевич вспомнил его стихи, отправил другу стихотворное послание в никуда:
«Жизнь твоя загублена, как летопись. Кровь твоя стекает по письму!..»[115] «Нам всем гореть огненными столпами, — сказал Владимир Нарбут о своих современниках. — Но какой ветер развеет наш пепел?» Ветер сделал свое дело. Огонь не одолел стихов Нарбута (только портфель слегка обгорел). И вот они вышли к людям.
Нина Бялосинская, Николай Панченко
В ГОРОДЕ ГЛУХОВЕ
В городе Глухове собрался народ около старца-бандуриста и уже с час слушал, как слепец играл на бандуре…
Н. Гоголь …А то сидить в брилi, в керï, 3 товстою книжкою в руках, I вам, бач, гонить axuneï, I спорить о cвoïx правах? То родом з Глухова, юриста, Bin мае чин канцеляриста I есть — добродiй Купавон…[116] I. Котляревський НА ЗАРЕ
Не знаю, — в детстве видел я Тебя ли Иль только тень Твою, Бесплотный Дух, Когда уж росы травы колебали И жертвенный огонь когда потух. Ты, проходя поляной голубою, Благославлял вечернюю тропу. И от голубок не было отбою: Они сплетали нимб на светлом лбу. Они, едва касаяся крышами, Глазами розоватыми в упор Глядели на Тебя в зеленом храме. И перьев серебрился их убор. А Ты, Ты — нежный, тихий и прекрасный,— Мне в душу кротость робко перелил. И вот, бреду — вечерний и напрасный — Под шелест снежный голубиных крыл. 1909 ПЛАВНИ
Камыш крупитчато кистится, Зерно султаны клонит вниз. И водяной лопух кустится, Над топью обводя карниз. А за карнизом ноздреватым Буреют шапки кочек. Вдаль Волнением шероховатым Дробится плоско речки сталь. Поет стоячее болото, А не замлевшая река! Старинной красной позолотой Покрыла ржавчина слегка Его. И легок длинноногий Бег паука по зыби вод. Плывут зеленые дороги, Кровь никуда не уплывет! И плавни мягкими коврами В багрянце стынут и горят, Как будто в допотопной раме Убийц проходит смутный ряд!.. 1909 РАННЕЙ ВЕСНОЙ
Дул ветер порывисто-хлесткий. Нес тучи кудрявого свитка И хлопал отставшей калиткой. А месяц — то сыпал вниз блестки, То прятался, словно улитка. Бугор отсыревший и черный К речному сбегал водоему, Чтоб силы набраться и дремы. И взметы его так упорно Вставали в степи незнакомой!.. А в голом саду безотрадно Шумели все липы, шумели… И, точно белесые мели, Таились снега кой-где жадно, Но высказать горе не смели… …Зима умерла. Степь весенним Намеком волнующим тянет И вдаль буйной юностью манит… Лишь лист по балконным ступеням Шуршит и вздыхает и вянет… И снова мне кажется, будто Я — высохший лист прошлогодний… И этому верю охотней Я в ночь непогоды, и чуда Не жду от десницы Господней… 1909 «Высоким тенором вы пели…»
Высоким тенором вы пели О чем-то грустном и далеком… И белый мальчик в колыбели Глядел на мать пугливым оком. А звонкий голос веял степью — Но с древней скифскою могилой!.. И к неземному благолепью Душа томительно сходила… И глаз огромной черной вишней С багряно-поздней позолотой Смотрел недвижно, будто Кто-то Уже шептал о жизни лишней… 1909 ВЕСНА
Зеленой феею пришла С кошницей, полною цветами, И пьет из теплого дупла Березы никлой сок струями. И смуглый предзагарный мат В ланитах тонко розовеет, И колокольчики звенят В траве упругой веселее. Рябина, почки раздавив, Кудряво-пепельные листья Спустила в дремлющий залив Реки — сизей и серебристей. А за стволом рябины сам Следил за поздней я Весною, Как луч играл по волосам Ее прозрачной желтизною И как, соломинку вновь взяв По-детски тонкими руками, Она из хрупких нежных трав Тянула алыми губами Блестящий и медовый сок… И разливалась в теле дрема, Когда я видел поясок, Схвативший талию подъема… Одно движенье: расстегнулся Он, как запястье, и — упал… И я негаданно проснулся: Мне ветер волосы трепал… Ах, то — лишь греза, — думал я… Кто разбудил меня так рано?.. И, уж любовь к Весне тая, Я шел с поляны на поляну, И все мне чудилось, что вот Сейчас, сейчас она вернется!.. Такою девушкой придет, Что сердце станет, — не забьется!.. А в клейких ландыши кустах О чем-то тихие звонили. Не о ее ли волосах — Белей и тоньше тонких лилий?.. Она! Она!.. И я погнался За тем, кто ею мне казался… Но в глубь просек меня увлек Лимоннокрылый мотылек… 1909 СЫРОЕЖКИ
Земля гудела от избытка Дождей, рассеянных в апреле, И малой бурою кибиткой Коробился листок на солнце — прошлогодний. На ивах иволги горели Жар-птицею иногородней. А в лесе почва паровала: Пронизывало воздух дрожью, И горб овражьего провала Был наскоро опутан толстой паутиной. Клубясь, пыля по бездорожью, Шли тучи высотой пустынной. И вот, когда на высшей точке Стал полдень и схватились тени С прямыми двойниками, тучи-одиночки Счастливым ливнем облетели. Цветов раскрылись лепесточки Под градом призрачных падений В лазоревом небесном теле. И, приподняв листа кибитку (Там, под березою, где пробежала стежка), Хлебнув весеннего напитка, Зарозовела нежно сыроежка… А через час, скривившись набок, Вторая вылезла, под зноем Налившись капельками пота… С сосны упал сучок — и хлябок Был звук его в траве, похожей на болото. Мотал паук по влажным хвоям Свое гнездо. И покрывалом, И недовязанным, и редким, Сиренево-лилово-алым, Сквозя в орешнике (чрез ветки), Лежали сыроежки, как монетки. 1909 В ГЛУШИ
Пастель
Как по прадедовским затишьям Бродили в зимний мы закат! Ну, золотистым шелком вышьем Воспоминаний светлый сад. Вот день!.. Час розовато-белый, Синея взором в маске сна, Глядит в готические стрелы Высокоострого окна. Но неуверенно и свято Мы в опустелый входим зал, И — в коридоре виноватом Нас отражает ряд зеркал. Мы в тихом, робком изумленьи, Как дети кроткие, стоим: В углах — уже печати тленья И паутины легкий дым; Пооблупилися карнизы, И штукатурка отошла. Налет, и мертвенный, и сизый, Кладет на пол протухший мгла. И только в радужные стекла Влетает розовый огонь И золотится пыль поблекло, Как чья-то длинная ладонь. Вздыхают, нехотя и тяжко, В тиши встревоженной шаги. И вдруг — в пыли сверкнула пряжка… Откуда? И с какой ноги?.. Затем ушли. Как призрак бледный, Нас провожая в комнат плен, Смотрел вослед с укором бедный, Изрытый молью гобелен. И все такое ж точно было, Как и у нас, — и там на нем: Узор, закатный и унылый, Залитый жертвенным огнем. 1909 ДВОЙНИК
Заголубели нежно стекла, И тихий вечер — как печаль. Но лишь свечу зажгли, поблекла И потемнела окон сталь. Встает тоска, идет упрямо, Чтоб образ прошлого возник. И свет свечи в окне, за рамой — Как опрокинутый двойник. Он золотеет, он трепещет, Чуть огонек я колыхну, Он, отражаясь, грустно блещет, Смотря за стены — на весну… Я вспоминаю юность снова: Ушла как скоро и тайком! И призрак счастья молодого Стоит знакомым двойником… 1909 НА ХУТОРЕ
Голубовато-серебристый Загрезил тополь под окном: Блеск тонко-лунный и иглистый Пронзил его своим огнем. Как круг вращающихся ярко Алмазов, чешуится Рак, И над небесной синей аркой Он леденит звездами мрак. А рядом — светлое созвездье, И в нем горит Альдебаран. Как знак искомого возмездья, Он постоянен и багрян. Не развенчать миров загадки! И ночь таинственно-тепла, И как одежд опавших складки, Чуть золотеют купола. И кажется, что Ангел кроткий Над скорбной церковью летит И смотрит в окна сквозь решетки: В гробу никто ли не лежит? 1909 В ГОРАХ
Прозрачный воздух чист и нежен И хрупко-тонок, как стекло. Предел снегами зарубежен. Долину сжало гор крыло. Легко повисла скал площадка Над серебристой крутизной. Не в небе ль черная заплатка? — Орел парит косой луной. А там внизу, по тихим склонам Пасутся овцы у горы, Как будто на сукне зеленом Бильярда сгущены шары. И звонче в свежести хрустальной Грустит и искрится тоска — И безутешный и печальный Напев седого пастушка. 1909 ПРАЗДНИК
Весенний день пригож и парок. В деревне — шум и суетня: Под звон стеклянный хрупких чарок Сход провожает ясность Дня. Сегодня праздник, по названью — Переплавная Середа: Покрыта светлой Божьей тканью, Как ризой стразовой — вода, И от заутрени чуть вышли, Молебен тихий у криниц… Уж экипаж, с запряжкой в дышле, Сверкнул лучами желтых спиц. Уж укатил на хутор барин. А день льет дремное тепло, И свод небесный светозарен. Огнисто голубя крыло. Как от взлетевшей белой стаи Вдруг упадает снежный ком И вновь, паденье подсекая, Взмывает плещущим крылом!.. Сегодня — праздник. Завтра рано В поля потянутся возы, Чтоб у подножия кургана Валить на пар навоз в низы. 1909 «Просека к озеру, и — чудо…»
Просека к озеру, и — чудо: Двойные видишь берега И дальше — ярче изумруда — Дождем омытые луга! Во всем хрустальность тонких линий, Вода, как зеркало, пуста, И опрокинулась в ней синей Бездонной бездной высота. И неглубокий, невысокий И солнца яркого двойник, Прорезав жесткий куст осоки, В затоне, в золоте поник. Березки ясно зеленеют, Как будто девочки в слезах. И только дуба лист темнеет, Чуть вырезаясь на глазах. Стоишь и видишь раздвоенность И обнаженность всю, до дна. В тебе — дух ясности и сонность: Душа дождем раздвоена! 1909 «Туман окутал влажным пледом…»
Туман окутал влажным пледом Поля и темный косогор, — И в облаках забытым следом Идет ночной луны дозор. А теплый ветер гонит тучи И, без дождя их пронося, Ломает ими свет текучий, Снопами бледными кося. И лишь на дальнем промежутке Луна подымет свой фонарь И проплывет. И снова жуткий Блеск хрупкий льется, как и встарь. Хлеба склонились в полудреме, Чернеют густо и молчат. И свет луны сильней в изломе. А ветры туч овчины мчат. 1909 САД
Амфитеатром сад сошел На луг с звенящею канавой. А там — напевы диких пчел И ос, баюкающих травы. Еще холодная коса Стеблей цветочных не коснулась, И серебром лежит роса, И ива аркою согнулась. И луг живет. А утро светит. И воздух чист и голосист. И вешний миг скворец приветит, И томно-долог иволг свист. Берез веселый хоровод Шумит, сверкая и белея: Кругами мерными идет На луг зеленая аллея! И яблоня, в наряде Мая, Под снежно-розовой фатой Замлела, платье подымая Над осторожной высотой. И старый тополь — точно маг В остроконечной темной шапке. А аист грезит на часах, Как бы держа гнездо в охапке… 1909 «Кудрявых туч седой барашек…»
Кудрявых туч седой барашек Над неба синей полосой И стебли смятые ромашек — Следы, забытые грозой. Она промчалась над лугами, Бесцеремонно грохоча, И, издеваясь над ольхами, Пугала лезвием меча. Но ветер, хлынувший из рощи, Как перья легкие, разнес И облаков сквозные мощи, И хохот каменных угроз. И день, склоненный полумраком, Опять серебряно парит, И солнце вновь расцветшим маком В выси поднявшейся горит. 1909 «Облака, как белые межи…»
Облака, как белые межи, Поделили голубое небо. Ветер дунул, крикнул: — Не лежи, Уходи: вон — дождевая треба! Чуть толкнул и к югу улетел. А — почти сейчас — и дождь нахлынул И струями ярко заблестел, Как стальные обручи кто кинул. Лиловато-красный свет мелькнул, Окаймил разорванные тучи. Миг — и вздрогнул небосклон. И гул Звонко пал, серебряно-текучий. 1909 У СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЫ
Сонно светит снежный серп В водомете вешних верб. Зелень зыбкая зарит Близость пыльных плавных плит. Поле. Плачет пьяный пес. Водяной в воде сопит. Дух дохнул, дошел, донес Шумы. Шелком шелестит. Рваной рясой рыжий поп Запахнул ребенка в гроб. Веет вешний вертоград. Звезды — в злате виноград. 1909 НА КОЛОКОЛЬНЕ
Синий купол в бледных звездах, Крест червонней поздней ржи. Летом звонким режут воздух Острокрылые стрижи. А под маковкой за уши Кто-то Темный из села, Точно бронзовыя груши, Прицепил колокола. И висят они, как серьги, И звонят к Христову дню. В меловой живя пещерке, Голубь сыплет воркотню. Вот, в ветшающие сени Поднимается старик. И кряхтят под ним ступени, И стенной добреет Лик. И рукой дрожащей гладит Бронзу сгорбившийся дед: Ох, на плечи в тихом ладе Навалилось много лет! Стелет рваною овчиной На скамейке свой тулуп, Щурит око на овины И жует трясиной губ. 1909 ПРЕДУТРЕННЕЕ
Свежает. В побледневшем небе Еще стоит одна звезда. Она четка, как яркий жребий, Красна, как медная руда. Но и она жива минутой, Но и она потухнет вдруг! Каймой широкой и согнутой Ушел в туманы росный луг. И на пригорке посизевшем Заметны знаки уж утра: Обдаст лицо теплом осевшим И дымом позднего костра. 1909 ЧЕРНАЯ СМОРОДИНА
Как тошнотворно пахнут листья Смородины — не красной — черной!.. А берег речки все скалистей Идет извилиной узорной. Короче тени. Но под ними — В воде синей тростник стоит, Крупнее рыбы, будто в дыме. Их плавники струя двоит. Скал раскаленная ограда Под солнцем стойким горяча. И тянет вянущей прохладой К бассейну светлого ключа. Тут искупаться бы. Но кору Смородина на зное жжет. Дурман плывет. Восходит в гору. И тяжким тленьем обдает… 1909 «Сверкали окна пред грозой…»
Сверкали окна пред грозой, Как полированная сталь. И дождь косой шел полосой, И грохотала грузно даль. Лес понижал и посерел В колонне первой дождевой. И хутор скорбно присмирел И стал заплаканной вдовой. Зернистый дождь по камышу Покатых крыш застрекотал. И в огороде чрез межу Крапиву ветер закатал. Но скоро шумное каре Вождь тучевой к реке увел. Сияет в млечном серебре Березы влажный ствол. 1909 «Вода в затоне нежна, как мрамор…»
Вода в затоне нежна, как мрамор Голубоватый и сквозной. В скалистом гроте гурьба карамор Пережидает скудный зной. Блестит сухая там паутина, Белеет воздух — молоко. А под вербою, зарывшись в тину, Лягушка дышит глубоко. 1909 ПОД ВЕЧЕР
Уж вечер недалек, и с поля тянет Струей пахуче-ровной ветерок. И знаешь: за пригорком сено вянет, И цвет травы, как старый хром, поблек. И, утомленная теплом душистым, На отдых собирается земля. Сафьяном золотеюще-лучистым Закат, грустя, подернул тополя. Уж скоро вечер голубым потопом — С отливом зелени — зальет луга, И осторожный сумрак по окопам Канав сойдет, как призрак, в облога. А ночь вновь будет душной и беззвездной… Вновь из зарниц гудящих семя гроз На нивы упадет, краснея, слезно… Как пахнет теплой сыростью берез!.. Густеет мгла… И голубиной стаи Над садом снежные летят клочки. Уж мчат, над черной липою блистая,— Как будто смотришь в белые очки… 1909 ЗНОЙНЫЕ ТРУБЫ
Как в накаляемой печи, В тиши лиловый воздух гас, И солнца желтые мечи Пронзали полдня первый час. Как разноцветный пыльный хлам, Пылал под зноем огород. На кухне трубы по углам Раскрыли жадно черный рот. И, точно жала, языки Их колебались, но острей — В зловещем пламени легки — Крыл бархатных нетопырей. Жизнь отмирала. Даже куст Крапивы ржавой под окном Увял, зачах. И был он пуст Под зыбью тронутым огнем. И, глядя на полы, во мглу, Вся, как змея в клубке, груба, Согнув колено по углу, Зияла черная труба. 1909 ЗАХОЛУСТЬЕ
Прилипли хаты к косогору, Как золотые гнезда ос. Благоговейно верят взору Ряды задумчивых берез. Как клочья дыма, встали купы, И зеленеет пена их. А дали низкие — и скупы, И скрытны от очей чужих. Застенчиво молчит затишье, Как однодневная жена. И скромность смотрит серой мышью Из волоокого окна. А под застрехой желто-снежной — Чуть запыленный зонтик ос. И веет грустью безнадежной От косогора, хат, берез. 1909
