Пека о себе, или Футбол начинается в детстве

Поскольку матчи между сборными Москвы и Ленинграда были традиционными, то мы с Федором Селиным снова встретились, но уже в Москве. По дороге на стадион мои товарищи по команде Володя Кусков и Женя Елисеев, зная крутой нрав Селина, сказали мне полушутя-полусерьезно:

— Смотри, Пека, убьет тебя Федор!

Я ничего им не ответил, а про себя улыбнулся. В матче все произошло так, как я и предполагал. В момент, когда Селин, прекрасно владевший ударом через себя в падении, хотел выполнить свой коронный прием, я подбежал к нему, снял головой мяч с его ноги и на скорости унес. Это случилось настолько молниеносно, что Федор не успел среагировать и ударил вместо мяча по воздуху. «Ни одному футболисту, ни нашему, ни зарубежному, никогда не удавалось обманывать меня так легко, так постоянно и красиво, — признавался впоследствии Селин. — Происходило это потому, что в арсенале ленинградца было бесчисленное множество приемов, которые он выполнял с подлинным блеском. Петр Дементьев всегда был загадкой. Оставаясь самим собой, в то же время удивлял новизной, ошарашивал неожиданными «действиями».

Глава третья

На футбольных полях страны и Европы

Головокружительный для такого возраста взлет все же мало повлиял на мою жизнь, так как даже в юности у меня не было тщеславного стремления попасть в сборную страны, города или хотя бы сильнейшую в Ленинграде команду «Динамо», начальство которой меня сразу же заприметило. Эта команда создавалась в конце 20-х годов под эгидой всесильного НКВД, поэтому в ней были собраны почти все лучшие футболисты города. После турне по городам Поволжья в 1929 году мне предложили играть в «Динамо», но я отказался — повлияла моя природная стеснительность, которая и в зрелые годы нередко оказывала мне плохую услугу. Но потом два представителя этого общества пришли к отцу и оказали на него прямое давление. Испугавшись угроз и вполне реальных для того времени последствий, отец уговорил меня дать согласие. Так судьба связала меня с обществом «Динамо» почти на всю спортивную жизнь.

Своими успехами динамовская команда тех лет была обязана прежде всего вратарю Николаю Евграфовичу Соколову, переехавшему из Москвы в Ленинград для поступления в Лесотехническую академию. Приехал он уже сложившимся спортсменом, выступавшим в составе сборной Москвы и страны. Уверен, что по уровню мастерства Соколов не уступил бы лучшим голкиперам мира всех времен. Прекрасно играл на выходах, хорошо принимал низкие мячи в падении — он был поистине универсален. Его отличала еще одна важная черта, присущая высококлассным вратарям, — тонкое взаимопонимание с защитой.

И человек это тоже был очень интересный — культурный, высокообразованный. Уйдя из большого футбола после тяжелой травмы, он долгие годы проработал в лесничестве под Ленинградом. Нередко мы встречались с ним и в послевоенные годы в лесах Сестрорецкого района, где я снимал дачу для своей семьи. К старости Николай Евграфович стал болеть, но говорил мне, что у него есть лучшее средство от хвори — любимое дерево. Как только почувствует себя плохо, сразу идет к нему, и становится лучше…

Самыми колоритными фигурами в команде были, безусловно, центральный нападающий Михаил Бутусов, обладавший сильнейшим ударом по воротам (о нем речь пойдет впереди), и центральный полузащитник Павел Батырев — высокорослый, мощный игрок, который хорошо играл головой, отличался особым умением в отборе мяча. Мне, к сожалению, не удалось выйти вместе с ним на поле за «Динамо», поскольку ко времени моего прихода в команду он уже закончил играть и стал ее начальником.

Тренеров в современном понимании слова у нас не было. Нередко ко мне с просьбой потренироваться обращался Соколов. Мы приезжали с ним утром на стадион, и я бил ему по воротам несколько часов кряду. Остальное время я проводил либо на халтуринском стадионе, либо на поле Таврического сада. Тренировался целые дни напролет, так как очень любил футбол.

Зачисление в «Динамо» принесло мне несомненную пользу — курировавший команду начальник из НКВД Медведь, узнав о моих сложностях с милицией возле стадиона имени Ленина, сначала долго хохотал, а потом дал указание прекратить это «безобразие»:

— Вы что, с ума сошли? Это же мой любимый игрок!

В то время я учился в ФЗО при заводе Марти. Никакой платы за игру в «Динамо» я не получал, зато получал от Медведя подарки, хотя никогда и никого ни о чем не просил. Так, мне подарили спортивный костюм, велосипед, на котором я гонял по Малой Болотной улице, бурки, два прекрасных кожаных пальто на меху, в которых мои старшие братья приходили на стадион, чтобы поболеть за меня во время хоккейных баталий. Привозили прямо домой на машине корзины с провизией, которой кормилась вся наша большая семья…

Конечно, это вызывало чувство зависти у некоторых игроков «Динамо». Но вины моей в том не было — Медведь был поклонником футбола и ревностно следил за моими успехами.

Одно из центральных мест в спортивном календаре тех лет занимал матч трех городов Москва — Ленинград — Харьков, в рамках которого проходили и соревнования футболистов. В 1934 году победа досталась москвичам, но мы с вратарем Георгием Шорецом были награждены именными часами, на крышке которых было выгравировано: «За виртуозную технику!» Этот дорогой для меня подарок забрал брат Александр — родным я никогда не умел отказывать.

Спустя месяц в Москве состоялась встреча динамовцев Ленинграда с московскими одноклубниками. Мы разгромили их со счетом 4:0, и все мячи забил я. После игры мне преподнесли огромную корзину цветов, а в газетах на следующий день писали в таком стиле: «Вчерашнее состязание стало настоящим триумфом Петра Дементьева, показавшего всем, кто этого еще не видел, что он футболист, обладающий огромным по силе и редкостным по точности ударом».

Репортеров стали интересовать и подробности моей жизни, и они поспешили сообщить, что футбольная знаменитость живет в такой тесной квартире, что, когда вся семья собирается вместе, ему приходится спать «голова — на сундуке, а ноги — в духовке». Сразу после появления заметки в газете А. А. Жданов, возглавлявший в те годы ленинградскую парторганизацию, распорядился дать нашей семье новую квартиру из трех комнат на улице Чайковского. Были выделены деньги на приобретение мебели. За покупку взялся брат Александр с одним сотрудником, пропив при этом половину средств.

Кроме того, мне были предоставлены преподаватели, приходившие заниматься со мной прямо на квартиру. Но я оказался неблагодарным учеником, все время стараясь сбежать от них на тренировку. Чтобы было не скучно одному тренироваться, брал с собой брата Николая, также не проявлявшего рвения в учебе.

Партнером он был поначалу неважным. По физическим качествам — полная противоположность мне: вялый, медлительный. Но я не терял надежды, показывал, натаскивал, мечтая играть с ним вместе в «Динамо», и в конце концов добился своей цели.

После окончания сезона футболисты ленинградского «Динамо» обычно отправлялись на юг страны на полтора-два месяца. Приглашали нас для передачи опыта и демонстрации спортивного мастерства создававшимся на Кавказе футбольным командам. Мы демонстрировали, как надо выполнять различные технические приемы (пас, ведение мяча, удары), проводили товарищеские матчи со сборными командами Грузии, Армении, Азербайджана, сборной всего Закавказья. Встречали нас с чисто кавказским гостеприимством. В гостиницу, где мы останавливались, начальник команды Павел Батырев нередко приводил местных руководящих деятелей, которые всегда приносили с собой подарки — фрукты, вина. Бутылки с вином Батырев, конечно, оставлял себе, приговаривая:

— Тебе, Петечка, это нельзя!

Матчи проходили всегда при переполненных трибунах. Многие из моих кавказских почитателей стали впоследствии блестящими мастерами футбола. Среди них — Борис Пайчадзе, который спустя много лет написал: «Появление замечательного мастера обводки Петра Дементьева надо считать, на мой взгляд, явлением в нашем футболе. Помню, впервые увидев его на поле, я уходил со стадиона ошеломленным, влюбленным в маленького изящного футболиста» (Б. Пайчадзе. «Поговорим об игре индивидуальной» // «Советский спорт», 1959).

Выезжали мы и в Прибалтику, и на Украину. Повсюду ленинградцы демонстрировали высококлассный футбол. Недавно в беседе с Николаем Петровичем Старостиным я услышал такое признание: «Ленинград научил всех играть в футбол, даже Москву!»

Свое мастерство мне удалось проверить неоднократно и в играх с зарубежными командами в составе сборной города и страны. В 1931–35 годах особенно прочные контакты установились у нас с турецкими футболистами. В 1933 году я впервые встретился с ними в составе сборной СССР в Москве. Гости произвели неплохое впечатление. За исключением высокорослого капитана и вратаря, турецкие футболисты были среднего роста, отличались хорошей физической подготовкой, быстро перемещались по полю, умело били по воротам, но заметно уступали нам в технике. Тем не менее, играли весьма корректно.

В Ленинграде матчи с турками проходили всегда ярко и торжественно. Всей командой мы приезжали на вокзал с букетами цветов, чтобы встретить гостей. В отличие от нас, одетых, прямо скажем, плоховато и вразнобой, турки были экипированы в элегантные костюмы-униформу, менявшуюся каждый год. Так, в 1933 году она состояла из серых брюк и синих пиджаков. В дополнение — береты, галстуки и коричневые туфли. После торжественной встречи на вокзале их размещали в лучшей гостинице города «Астории». Приезд турок в Ленинград в 1933 году был отмечен выпуском специального фотоальбома, который хранится у меня и поныне.

Культурная программа их пребывания включала экскурсии по памятным местам города, поездки в знаменитые пригороды — Пушкин, Петродворец, Павловск. После игры обязательно устраивался банкет, который я никогда не посещал из-за отсутствия всякого интереса к подобным мероприятиям.

Обескураженная серией поражений турецкая сборная (в Ленинграде мы не проиграли ей ни одной встречи) приехала на следующий год в усиленном составе. Мне же удалось забить в ворота турок очень красивый, по словам очевидцев, гол. Я сделал рывок, обвел несколько соперников, ворвался в штрафную площадку, и мяч, ударившись о штангу, влетел в сетку. Ворота соперников защищал очень высокий вратарь Неждет, с которым я успешно вел единоборство. После игры в газете появился дружеский шарж, подчеркивавший нашу с Неждетом разницу в росте, и очередная порция похвал: «Это не просто игрок сборной Ленинграда, сборной СССР — это действительно необычный по классу игрок, сочетающий в себе все качества: изумительную подвижность, безукоризненную, доходящую до виртуозности технику».

В 1934 году сборную Ленинграда пригласили провести серию товарищеских матчей в странах Скандинавии. Сначала мы отправились поездом в Финляндию. Хельсинки, где проходила первая игра, очень походил на Ленинград своей архитектурой и зеленью парков. Трибуны 50-тысячного стадиона, сходного по конструкции с нашим стадионом имени Ленина, были переполнены. Финские болельщики восторженно приветствовали футболистов, хотя их соотечественники играли слабовато. После игры нам предоставили возможность совершить двухчасовую прогулку по городу, и я истратил суточные, рассчитанные на все турне по Скандинавии, на весьма полезные для себя покупки: прекрасное драповое пальто с кушаком, которое можно было носить во время холодной ленинградской зимы, серую шерстяную кепку и предел моих мечтаний — черные лакированные туфли.

Из Финляндии мы отправились в Швецию, которая произвела на меня самое сильное впечатление. Игра со шведской сборной проходила на Королевском стадионе в Стокгольме в присутствии титулованных особ и нашего посла Александры Михайловны Коллонтай. Они сидели в закрытой ложе, которая была только здесь. Остальные скандинавские стадионы выглядели гораздо проще. Игра получилась очень интересной, потому что сборная Швеции была самой сильной из команд, с которыми нам пришлось встречаться во время поездки. Играли шведы грубо и резко, впрочем, как и остальные скандинавские команды. Несмотря на небольшой рост, мне удавалось в той игре обыгрывать сразу по нескольку противников за счет финтов, обводки, высокого прыжка при игре головой. Хорошо запомнился эпизод в штрафной площадке противника. Я обманул одного шведского защитника и готовился пробить по воротам, но тот, уже лежа на земле, схватил меня рукой за ногу. Последовал пенальти, который я спокойно реализовал. А к моему «обидчику» подбежал другой швед, наблюдавший за этим эпизодом, и, смеясь, похлопал его по плечу. Мои действия высоко оценила шведская пресса, назвав меня «бриллиантом» футбола и подчеркнув, что «отобрать у Дементьева мяч так же трудно, как и провести мимо него».

Пребывание в Швеции закончилось банкетом в честь нашей команды, на котором присутствовала Коллонтай. Я сидел от нее не очень близко, но помню, что выглядела она, как королева — красивая и величественная. Во время банкета один из шведских бизнесменов вдруг поднялся из-за стола и сказал, указав на меня:

— Этого парня мы покупаем за любую цену!

Я испугался, вскочил, чтобы отказаться. Но сидевший рядом со мной Бутусов сразу же одернул меня:

— Сиди!

А за меня ответила Коллонтай:

— Мы людьми не торгуем!

Замечу попутно, что большие суммы предлагали за меня различные зарубежные футбольные клубы Ленинградскому комитету по физкультуре и спорту (об этом доверительно поведал мне уже после войны близкий родственник тогдашнего его председателя), но неизменно получали отказ. От меня же подобные предложения просто скрывали.

Последним пунктом нашего Турне была Норвегия. У сборной страны мы выиграли 2:0, и оба гола забил я. Сборную Драммена победили со счетом 9:2, а напоследок обыграли сборную Осло тоже крупно — 9:0. Из Осло отправились обратно в Ленинград пароходом. Мой старший товарищ по команде Петр Григорьев, совершавший подобное турне уже во второй раз, позвал меня на палубу полюбоваться выступавшими из темно-синей глади океана айсбергами. Зрелище, действительно, было захватывающим.

Если со скандинавскими командами мы справились довольно легко, то в игре с чехами, состоявшейся в Ленинграде 5 сентября 1935 года, фаворитами были гости. В состав сборной Праги входили игроки нескольких профессиональных клубов, считавшихся одними из лучших в Европе. Первый тайм принес успех гостям, когда мощным ударом чешский форвард Сильны послал мяч в ворота Шореца. Но второй тайм прошел при полном преимуществе нашей команды. Я непрерывно атаковал ворота чехов, которые защищал Тихи. Наше единоборство с Тихи выглядело, по мнению журналистов, как дуэль Давида с Голиафом: «Гигант-вратарь, как подкошенный, падал в ноги маленького форварда, вырывая мячи». После острого прохода к воротам чехов я выкатил мяч на находившегося в выгодной позиции Бутусова, и тот своим коронным ударом послал его в «девятку». Спустя несколько минут, также с моей подачи, он забил второй мяч в ворота пражан. Лишь за 45 секунд до окончания встречи чехам удалось сквитать счет после подачи углового.

На этой игре присутствовал юный Всеволод Бобров, который описал свои впечатления, будучи уже признанным мастером. Особенно ему запомнился следующий эпизод: «Маленький Пека бежал на скорости с мячом, а буквально по пятам его преследовал длинноногий чех. Все ждали, что вот-вот он настигнет Пеку и отнимет у него мяч, и вдруг на моих глазах произошло невероятное. Пека резко ушел в сторону, применив свой двусторонний финт, а чех, покачнувшись, упал на поле. Стадион взорвался от хохота».

После игры в беседе с советскими журналистами капитан сборной Праги Сильны сказал, что ленинградская команда, несомненно, может быть поставлена на один уровень с лучшими клубами Англии, Чехословакии, Австрии, и добавил в отношении моей игры: «Ваш Дементьев украсит любую команду мира». Юрий Коршак в очерке «Пека» («Нева», 1968, № 3) так комментирует слова Сильны: «Вряд ли это было комплиментом. В команде чехов выступали несколько вице-чемпионов мира, и никто из них не мог раскусить финты и дриблинг ленинградца».

Глава четвертая

Правда о «Пекиных бутсах»

Популярность пришла ко мне сразу после первого выступления в составе сборной города. Домой после матчей никогда не удавалось выбраться тайком. Огромная толпа провожала меня от стадиона имени Ленина до Невского проспекта, где я со своими постоянными спутниками с Малой Болотной улицы садился в трамвай и ехал к себе на Охту.

Ажиотаж был во всех городах, куда приезжала наша команда. Помню, как после одной игры меня окружили шахтеры Донбасса — просили сфотографироваться на память. В Днепропетровске с такой же просьбой обратились артисты местного театра оперетты, и эту фотографию я храню и поныне. Не скажу, что все артисты были от меня без ума. Среди них были и снобы, относившиеся с высокомерием к спорту вообще. Приходили они на стадион больше из любопытства, а потом с горечью признавались: «Да, я вот народный артист, но мои спектакли смотрят лишь сотни зрителей, а Пекины — десятки тысяч». Другие же признавали мое искусство сразу и безоговорочно. Так, завсегдатаями трибун стадиона имени Ленина были популярнейшие киноартисты Зоя Федорова и Петр Алейников, артисты балета Мариинского театра, театра драмы имени Пушкина во главе с великим Николаем Симоновым, композиторы Вано Мурадели и Дмитрий Шостакович и многие, многие другие.

О Шостаковиче хочу сказать особо. Сейчас, когда композитора уже нет в живых, некоторые относятся скептически к утверждениям, что Шостакович любил футбол. Однако в одной из недавних телепередач показали найденные среди нотного наследия великого композитора таблицы розыгрыша первенства страны по футболу, вычерченные и заполненные его рукой. Страстный поклонник этой игры, Шостакович не пропускал ни одного матча с моим участием в Ленинграде, а если выдавалась возможность, то и в других городах.

Моим поклонником был и популярнейший киноартист Петр Алейников. Помню одну из встреч с ним в маленьком клубе на втором этаже встроенного в трибуны стадиона «Динамо» здания. Тогда на экранах прошел с большим успехом фильм «Путевка в жизнь» (кстати, после него ленинградского динамовца Валентина Федорова окрестили «Мустафой» — чем-то внешне он напоминал этого героя). Алейников признался, что он очень любит футбол и давно мечтал о встрече с динамовцами. Перед нами предстал привлекательный парень с удивительно красивыми глазами и доброй открытой улыбкой. На мое заверение, что фильм с его участием мне очень понравился, он только улыбнулся.

Но моими самыми горячими поклонниками были, безусловно, мальчишки. Одни из них видели во мне пример для подражания, приходили на стадион учиться, как тот же Всеволод Бобров:

«Когда я приходил домой после просмотра игр с участием Петра Дементьева, мне самому хотелось повторить его приемы, но ничего не получалось. То ли рост у меня был выше, то ли вес больше, то ли просто не было такой феноменальной скорости. Но я был моложе Пеки и упорно продолжал ходить учиться на игры с его участием».

Другие болельщики просто восхищались моим мастерством, оставаясь почитателями на всю жизнь, как например, художники Кукрыниксы: «Когда кончалась тренировка ленинградских динамовцев и футболисты направлялись на пляж, за ними шли толпы болельщиков, и самый большой «хвост» был у Пеки, как любовно его называли. Несмотря на свой небольшой рост и залихватскую челку, Пека нам казался самым совершенным человеком на земле. За кажущейся легкостью и большим природным дарованием этого футболиста были годы упорных тренировок, которые и привели его к такому совершенству».

В том, что популярность футбола была во много раз выше теперешней, нет ничего удивительного. Она связана не только с уровнем мастерства. В те годы футбольный матч был событием большого культурного значения, к которому хотели быть причастными все: артисты, писатели, военные, ученые, композиторы, рабочие — словом, люди всех профессий и всех возрастов, мужчины и женщины. Московский динамовец Михаил Якушин вспоминал: «Когда в довоенное время в Москву приезжало ленинградское «Динамо», за которое играл Петр Дементьев, многие, даже очень далекие от спорта люди метались по городу в поисках лишнего билетика, обзванивали всех знакомых, умоляя достать билетик на «Пеку», словно речь шла о какой-то театральной знаменитости. Даже им было ведомо, что они увидят на поле ярчайший спектакль, так сказать, театра одного актера». («Олимпийская панорама». 1983. № 2). Так же трудно было достать билеты и на игры сборной страны, ибо раскупались они заранее.

В составе сборной мне удалось сыграть с целым рядом зарубежных команд. К сожалению, подобные встречи проводились нечасто, но тем интереснее было участвовать в них. Класс игры зарубежных команд в целом был, на мой взгляд, выше, чем у нас, но неудач нашей сборной не припомню. Прежде всего потому, что среди моих партнеров было немало ярких индивидуальностей, способных взять игру на себя и переиграть чуть ли не половину команды гостей. Советских футболистов отличала великолепная физическая подготовка, причем она была гораздо выше, чем у зарубежных мастеров. Ну и, наверное, еще огромное желание победить, хотя никакой платы за выступления игроки сборной не получали. Все мы где-то работали. Перед проведением матча освобождались от работы на пару-тройку дней, получая вызов из Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту.

По приезде в Москву иногородних футболистов размещали на стадионе «Динамо» в маленькой гостинице, где кроме нас, временных постояльцев, жили и спортсмены, ждавшие свою очередь на жилплощадь в столице. В их числе — знаменитый боксер Виктор Михайлов, с которым я тогда очень подружился. На этом стадионе футболисты сборной готовились к встречам с зарубежными командами. Тренеров у сборной не было. Распоряжался делами начальник команды, снабжавший нас мячами и формой. Тренировались в основном самостоятельно. Кто бил по воротам, кто делал пробежки по полю с мячом. Потом играли поперек поля, но большую часть тренировки составляли двусторонние игры (восемь на восемь, девять на девять — запас у сборной был большой) на протяжении двух с половиной часов и более. Иногда устраивали встречи сборной с клубными командами.

Состав сборной на протяжении тридцатых годов менялся постоянно, исключение составляли разве что братья Старостины, прочно закрепившиеся на своих игровых позициях. Для большинства же находились опасные конкуренты, превосходившие их либо в технике, либо в скорости. В начале тридцатых за сборную выступали футболисты из разных городов: москвич Станислав Леута, харьковчане Иван Привалов и братья Фомины, защитник Константин и полузащитник Николай и другие. В 1935 году сборная уже большей частью состояла из московских динамовцев. Интересно, что Василий Смирнов — лучший игрок своей команды, в «Динамо» играл правого полусреднего, а вот в сборную был приглашен на место центрального нападающего. На левом краю играл Сергей Ильин, в полузащите — Александр Ремин, в защите — Виктор Тетерин и Лев Корчебоков. У сборной была, как теперь говорят, «длинная скамейка» вратарей: киевлянин Антон Идзковский, москвич Иван Рыжов, ленинградец Георгий Шорец.

Независимо от клубной принадлежности, отношения между игроками сборной неизменно оставались дружескими. Не было ни зависти, ни нездорового соперничества. В свободное от тренировок время всей командой посещали московские театры, больше драматические. Билетами снабжал нас заядлый театрал Андрей Старостин, достававший деньги на их приобретение благодаря своей изобретательности. Будучи человеком азартным, он водил нас на ипподром, находившийся неподалеку от стадиона «Динамо» на Беговой улице. Мы складывались, отдавали ему деньги, и он ставил на какую-нибудь лошадь. В случае выигрыша, что было нередко, ибо Андрей слыл знатоком в этом деле, он покупал нам билеты в театр. С ним мы побывали в Большом театре на опере, посещали спектакли Малого театра.

В составе сборной страны я совершил в 1935 году поездку в Турцию. Эта поездка занимает особое место в моей биографии по двум причинам. Во-первых, она описана в книге Льва Кассиля «Турецкие бутсы», позже переименованной им в «Пекины бутсы». Адресована она была детям и представляла собой смесь были и небылиц. Однако написанная о футболисте, находившемся в то время в зените славы, книга принесла огромный успех автору и пользовалась большой популярностью у всех любителей футбола. Хорошо помню, что летчик Анатолий Ляпидевский, участник спасения челюскинцев, спрашивал в одном из интервью по радио у Кассиля, когда же будет продолжение книги. Лестно, конечно, было читать написанное о тебе искренне и в доброжелательной форме, но эта книга не удовлетворяла, разумеется, ни меня, ни Льва Кассиля в содержательном плане. Мы собирались написать с ним сообща большую серьезную повесть о моей жизни, но осуществить это намерение так и не смогли.

Поездка запомнилась мне и потому, что выезды сборной страны за границу были в то время большой редкостью. Участвовать в них было очень почетно. Из ленинградцев кроме меня в состав вошли нападающий Владимир Кусков, вратарь Георгий Шорец, полузащитники Борис Ивин и Валентин Федоров.

Капитаном сборной был Александр Старостин — защитник высокого класса, умный и тонкий стратег. Место центрального хавбека занимал его брат Андрей — цепкий, резкий, жесткий футболист, прекрасно игравший головой, чрезвычайно сильный в отборе мяча. Нередко он подключался и к атакам. К слову сказать, московский «Спартак», за который выступали Старостины, славился именно своей защитой. Поэтому оба брата — старший Николай к тому времени уже закончил выступления в футболе — и были делегированы в сборную СССР.

В Турцию нас доставил пароход «Чичерин». Стамбул, где состоялись первые две встречи, запомнился чистыми и зелеными улицами, а вот футбольное поле оставило удручающее впечатление. Как и на других турецких стадионах, оно почти не имело травяного покрова, было очень жестким. Тем, кто плохо владел мячом, приходилось трудновато, особенно когда надо было «вытаскивать» мяч из образовавшихся на поле ям. Мне это не мешало — ведь я с детства привык играть на неровностях. Благодаря небольшому весу и высокой технике владения мячом я спокойно обходил подобные препятствия, не застревая, в отличие от грузных игроков.

Затем мы провели два матча в Анкаре. Во втором произошел такой эпизод. Наши подавали угловой. Я в прыжке хотел пробить головой, но вдруг турецкий защитник ударил меня в глаз кулаком. Удар был так силен, что меня унесли с поля на носилках.

В Измире, где проходили еще две встречи, я сначала на поле не вышел и стоял в проходе трибун со Львом Кассилем, который был откомандирован с нашей сборной в Турцию в качестве специального корреспондента газеты «Известия». Диктор объявил составы команд, и тут на трибунах начало твориться что-то невообразимое. Полтора тайма болельщики непрерывно скандировали: «Товарищ Тонтон, товарищ Тонтон!» («тонтон» означает по-турецки «маленький»), требуя, чтобы я вышел на поле. Не поняв в чем дело, я спросил у Кассиля, почему турки так сильно кричат. Кассиль объяснил. Я стоял в раздумье: «Может, все-таки выйти?» Однако Кассиль категорически отсоветовал это делать, напомнив о моей травме.

Измир, как и Анкара, не произвел на меня особого впечатления — обычные промышленные города с заводскими трубами, совсем не то, что яркий, праздничный Стамбул. В последнем матче я снова вышел на поле. У турок прекрасно играли как защита, так и нападение. Однако они, обладая хорошими скоростными качествами, уступали нам в технике. Ко мне персонально был прикреплен капитан турецкой команды. В той игре блестяще действовал вратарь Неждет. Однажды, когда я выполнял удар по воротам, он снял мяч у меня прямо с ноги. Все-таки мне удалось забить ему гол. Тренер сборной Турции в интервью корреспондентам газеты «Красный спорт» особо выделил игру братьев Старостиных и мою.

В Турции меня запомнили надолго. Уже после войны, когда я выступал в составе ленинградского «Динамо», в город на Неве приехал кто-то из бывших турецких соперников, ставший крупным спортивным функционером. Он встретился с Бутусовым и настойчиво расспрашивал обо мне. Тот ответил, что жив, мол, и еще играет. К сожалению, мне своевременно не сообщили о приезде турецкого футболиста, а то я бы с удовольствием с ним побеседовал. Гораздо позже в Турции побывал ленинградский судья Анатолий Иванов и рассказывал, что турки обо мне по-прежнему помнят, восхищаясь моим мастерством.

Но вернусь к поездке, описанной в книге Льва Кассиля. Некоторые черты моего характера он подметил верно. Действительно, я был очень наивен и простодушен. Правда, что мог двенадцать часов проспать, а потом двенадцать часов промолчать. Что касается бутс, так сказать, собирательного героя книги, то я их в Турции не покупал по одной простой причине. Сэкономленную на суточных крохотную сумму денег израсходовал на покупку, на мой взгляд, хорошего костюма, но, разумеется, не экстрамодного. Костюмов у меня тогда еще не было, а для поездки в Турцию нашей сборной сшили серые в полоску пиджаки. Однако по приезде в Ленинград я остался и без костюма, и без пиджака. Костюм у меня выпросил парень с халтуринской фабрики, живший неподалеку, — дескать, такие костюмы сейчас не в моде. По прошествии многих лет признался, что надул меня, а костюм оказался таким прочным, что он и сейчас его носит. Серый в полоску пиджак «отняли брат Николай. Его руки были гораздо длиннее моих и вылезали из рукавов, но это позволяло ему выдавать себя за игрока сборной СССР. Я слегка посмеивался над ним за это, но прощал, потому что любил его больше всех братьев.

Из Турции мы возвращались тем же пароходом. Когда выходили из порта, погода стала неожиданно портиться: подул сильный ветер, разыгрался шторм, судно сильно качало. Укачало и меня. Мне вдруг захотелось посмотреть, что же творится на море, почему все так встревожены. Я поднялся к люку, ведущему на верхнюю палубу, и хотел его открыть. Тут подскочили моряки и оттащили меня с криком:

— С ума сошел, тебя сейчас же смоет!

Шторм продолжался. Внезапно вышло из строя рулевое управление судна. Нас болтало в море двое суток, пока, наконец, не выбросило на песчаную банку у берегов Румынии. Представители нашего полпредства в Румынии связались по радио с Одессой и запросили спасательное судно. Нам предлагали помощь иностранные суда, но требовали за это солидное вознаграждение. Мы отказались, учитывая, что это было бы обременительным для нашей страны. Три дня мы прожили на полузатопленном пароходе. В конце концов спасательное судно пришло, и мы благополучно прибыли в Одессу. Соотечественники по достоинству оценили наше поведение. В Одесском порту нас встречали тысячи людей.

По многочисленным просьбам местных болельщиков уже на следующий день мы вышли на поле, чтобы сыграть матч со сборной Одессы. После перенесенной качки я чувствовал себя неважно, но отказаться было нельзя. В Одессе в то время сложилась очень хорошая команда. Ворота защищал прекрасный вратарь Николай Трусевич, великолепно игравший на выходах. Были в команде и другие игроки высокого класса, в частности защитник Иосиф Лившиц. В этой игре я забил гол, о котором долгие годы вспоминали одесситы. Где-то в пределах центральной линии поймал мяч на голову и, жонглируя им, на скорости прошел между двумя одесскими защитниками. Трусевич выбежал мне навстречу. Но едва заметным движением я перебросил мяч через него, обежал не ожидавшего такого трюка вратаря, снова поймал мяч на голову и так на голове внес его в ворота одесской команды.

На следующий день в «Красную гостиницу» пришли артисты Одесского оперного театра, разыскали номер, где я жил вместе с Ивиным и Шорецом, и упросили меня сняться с ними на память у здания театра. Я согласился. Они обещали прислать мне фотографии, но, к сожалению, я почему-то их не получил.

На вокзале в Москве, куда мы прибыли поездом из Одессы, нас встречала целая делегация во главе с тогдашним председателем Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту. Это было последнее довоенное выступление сборной СССР, которую вновь собрали только в 1952 году. Кстати, во встречах с турками также наступил длительный перерыв, связанный с ухудшением отношений между нашими странами.

Глава пятая

Поет, звенит веселый лед

В 1936 году Всесоюзный совет по физической культуре и спорту постановил разыгрывать титул чемпиона страны среди лучших клубов. С началом розыгрыша первенства СССР статус футболистов изменился. Если до 1936 года играли бесплатно, то теперь игрокам, независимо от уровня мастерства, стали выплачивать небольшую зарплату, одинаковую для всех. К тому времени я женился и поселился с женой в предоставленной мне небольшой квартире в красивейшем уголке Ленинграда — на набережной Мойки, недалеко от Исаакиевской площади.

Футбольная жизнь стала насыщеннее. Мы выезжали на игры во многие города, и везде тамошние власти приглашали играть за местный клуб, суля всяческие блага. Так, в Одессе обещали поселить в лучшей гостинице города и вообще исполнять все мои желания. Я просто так, в шутку, не задумываясь о последствиях, давал согласие всем подряд.

Однако кто-то из моих недоброжелателей — футболистов «Динамо», в обязанности которых входило доносить все начальству, — преподнес это в ином свете Заковскому, сменившему к тому времени Медведя в руководстве НКВД. Опасаясь, что я действительно приму такое решение, Заковский, как он сам выразился, «сдал меня в танковую школу НКВД для прохождения воинской службы». Мне, привыкшему к полной свободе, такой оборот дел совершенно не понравился, тем более, что все ленинградские футболисты при прохождении воинской службы жили дома и спокойно ездили на тренировки.

Очутившись в казарме, я стал демонстративно выражать свой протест — лежал, на койке и отказывался ходить в столовую. Узнав об этом, начальник школы Атабеков приказал носить мне пищу прямо в казарму. Армейский повар, мой болельщик, готовил специально для меня мясные котлеты огромного размера, так что я стал заметно прибавлять в весе. Вскоре мне и это надоело, и я, перемахнув через забор, сбежал к жене, благо школа находилась рядом, на Мойке. Меня хватились и вернули обратно. На вопрос Атабекова, почему сбежал, я ответил, что хочу жить дома, и если мне это не разрешат, то не буду играть за танковую школу на первенство военного округа. Последовала резолюция:

— 20 суток гауптвахты! И пешком в комендатуру!

Последние слова относились к сопровождающему красноармейцу, ревностно выполнявшему все приказания начальства. Мы отправились в комендатуру, находившуюся на углу Садовой улицы и Невского проспекта.

Увидев меня, комендант скомандовал сопровождающему:

— Кругом! Приедешь за ним через 20 суток!

Когда тот удалился, он обратился ко мне:

— Иди, Пека, домой и сиди там 20 дней, а потом пораньше приходи в школу.

Я так и сделал. Находился дома, тренировался на стадионе, куда меня регулярно возили на машине, а по прошествии срока вернулся и доложил Атабекову, что прибыл с гауптвахты. Своего сопровождающего я чуть-чуть опередил, а тот, когда явился вслед за мной, опять переусердствовал и на вопрос Атабекова, сидел я или не сидел на гауптвахте, ответил двусмысленно:

— Сидел, товарищ начальник, и не сидел!

И за это получил, в свою очередь, 20 суток гауптвахты.

Признаюсь, со службой в армии у меня не все ладилось, хотя был отличником по физической подготовке. Так, во время учений чуть не остался без пальцев на руках: неосторожно захлопнул крышку люка, залезая в танк. С техникой я всегда был не в ладах…

Перед началом первенства страны я вместе с командой выехал на тренировочный сбор, проводившийся на юге. Мы активно занимались физподготовкой, бегали кроссы по берегу Черного моря, работали над техникой, проводили двусторонние игры. Тренировались два раза в день, утром и вечером. В перерыве между тренировками мои коллеги отправлялись отдыхать в гостиницу. Я же, чтобы не расслабляться, оставался на берегу моря. В отличие от других футболистов, предпочитавших послеобеденный сон, твердое правило «не спать после обеда» я соблюдал и в дни календарных матчей. Когда они проводились на выезде, я шел в какой-нибудь садик и отдыхал перед игрой на свежем воздухе.

В тот год состав ленинградского «Динамо» значительно обновился. Из команды ушли все возрастные игроки. Вообще-то для команды это не было большой потерей, так как класс ушедших (Егоров, Гуськов, Попов, Юденич) был невысок, хотя пришедшая им на смену молодежь поначалу не имела соревновательного опыта.

Место центрального полузащитника в команде занял Борис Ивин. Играл он грамотно, надежно, хорошо подстраховывал вратаря и партнеров в обороне. Этот рыжеволосый, спокойный, всегда подтянутый парень пользовался всеобщим уважением в команде. Будучи шофером по профессии, он обычно уезжал зимой в Одессу, работал там таксистом и одновременно тренировался вместе с местными футболистами. К началу летнего сезона он неизменно возвращался в Ленинград и занимал свое место в «Динамо» и сборной города.

Борис был старше меня на семь лет, мы были с ним дружны. Он звал меня с собой в Одессу — жить в гостинице и тренироваться в футбол, но я предпочитал играть зимой в хоккей. До моего прихода в сборную города Борис играл на месте правого полусреднего, а когда это амплуа досталось мне, он отодвинулся назад, где по-настоящему смог проявить себя: скоростных качеств, необходимых для нападающего, ему все-таки не хватало.

Моим другом был также Василий Епишин. Родом из Подмосковья, он проходил в Ленинграде воинскую службу и одновременно выступал в составе «Динамо» на месте правого защитника. Среднего роста, спокойный, уравновешенный, Василий был неплохим футболистом: прекрасно играл головой, хорошо бил с обеих ног, обладал чувством партнера во время игры. На выездах мы всегда жили с ним в одном номере гостиницы. Когда мне не хотелось идти в ресторан обедать, он приносил еду прямо в номер и вообще всячески обо мне заботился, добровольно взяв на себя роль моего опекуна. Теперь его уже нет в живых, но я всегда с большой теплотой вспоминаю о нем.

А вот другого игрока — правого крайнего нападающего Николая Светлова — добрым словом помянуть не могу. В моей судьбе он сыграл роковую роль. В «грязной» игре с московскими динамовцами в 1937 году, о которой речь пойдет дальше, я выкатил мяч под удар Николаю, находящемуся в выгодной голевой ситуации. Вместо удара по воротам он, достаточно опытный игрок, неожиданно струсив, возвратил мяч мне, зажатому между двумя игроками противника. Последовал перелом руки и ноги.

На месте полусреднего нападающего выступал Борис Шелагин. Он работал слесарем на стадионе «Динамо», как позже и мой брат Николай. Скоростными качествами Борис не обладал, был немного тяжеловат, но игру понимал великолепно. Техничный игрок, симпатичный парень, он был отличным товарищем. Веселый, компанейский, страшно любящий розыгрыши, он не боялся подшучивать над такими признанными авторитетами, как Батырев и Бутусов.

С обязанностями правого полузащитника успешно справлялся Дмитрий Карев (кстати, его дочь была замечательной исполнительницей русских романсов). Его отличали точный пас, хороший удар по воротам, умение «питать» нападающих и справляться с обязанностями персонального опекуна.

Нельзя сказать, что в команде все игроки были равноценными по мастерству. Были и слабые, как, например, центральный нападающий Александр Кряжков, не шедший ни в какое сравнение со своим предшественником Бутусовым, или тот же Виктор Федоров — высокорослый красавец-блондин, любимец женщин, прозванный за свою внешность «Геркулой» (видоизмененное имя греческого героя). В футбол он, прямо скажем, играть не умел, хотя в русский хоккей играл хорошо.

В таком составе динамовцы открыли первый чемпионат СССР в матче с московским «Локомотивом» при переполненных трибунах стадиона «Динамо» в Ленинграде. Уже на первых минутах москвичи провели мяч в наши ворота — плохо действовала защита. Однако вскоре мы забили ответный гол. Москвичи играли жестко, особенно доставалось мне, действовавшему в своей обычной манере: «Как всегда виртуозен Дементьев. Он с изумительной легкостью обводил трех игроков «Локомотива». Этот газетный отчет об игре, строки из которого я здесь привел, сопровождался великолепным дружеским шаржем, к сожалению, у меня не сохранившимся. На рисунке я изображен в окружении трех соперников, пытавшихся сделать мне «коробочку». Атака железнодорожников закончилась для них печально: я применил свой излюбленный прием — двусторонний финт, пробросил мяч между ногами двух атакующих меня сбоку игроков и юркнул мимо. Все трое (двое атаковавших сбоку и один сзади) столкнулись лбами (на шарже были изображены сыплющиеся из их глаз искры). Мы победили «Локомотив» со счетом 3:1.

В первенстве страны 1936 и 1937 годов Ленинград выставлял в группе «А» две команды: «Динамо» и «Красную зарю». К чести ленинградского футбола тех лет, ни в одной команде, включая выступавшие в группе «А» позже «Электрик», «Зенит», «Сталинец», «Спартак», не делалась ставка на привозных игроков. Пополнение команд мастеров шло за счет производственных коллективов, являвшихся в те годы настоящей кузницей талантов.

В довоенные годы футбольный календарь не был так насыщен, как теперь. Манежей также не было, и, чтобы сохранить хорошую спортивную форму, почти все футболисты зимой играли в хоккей с мячом, часто привнося в него из футбола манеру, тактику, свой индивидуальный стиль. Игра в хоккей была полезной и с точки зрения чередования физических нагрузок — загруженные в футболе мышцы здесь расслабляются и, стало быть, отдыхают.

Мне представляется, что футбол и хоккей с мячом — родственные игры: одинаковые размеры поля, то же число игроков, сходство в основных положениях правил. Единственное отличие — более свободная трактовка обязанностей игроков. В хоккее применялись различные системы расстановки: два защитника, три полузащитника, пять нападающих или три защитника, два полузащитника и те же пять нападающих. Играли широко, по всему полю. Зрителей, несмотря на холодные ленинградские зимы, собиралось всегда предостаточно. Хоккей с мячом в Ленинграде, как и повсюду в России, очень любили. Да это и понятно. Ведь если футбол изобрели англичане, то русский хоккей — подлинно отечественная игра, хотя теперь ее называют даже на иностранный манер «бенди».

В хоккее мне удалось достичь таких же высот, как и в футболе. Уверен, что это напрямую связано со своеобразной техникой ведения мяча. Так, с детства я приучил себя держать клюшку одной рукой, что несомненно способствовало ускорению обводки, повышению темпа игры. Еще надо было хорошо кататься на коньках, чему я тоже научился с детских лет. Тренер ленинградского «Динамо» по фигурному катанию Иван Иванович Богоявленский неоднократно обращался к Бутусову с просьбой отпустить меня для занятий этим видом спорта. Неудивительно, что в сборнике «Хоккей с мячом. Сборная СССР» (составитель В. И. Осипов. 1984) говорится: «Практически не было соперника, которого бы Дементьев не мог обвести».

Каждый сезон с наступлением морозов я ездил по городу в поисках замерзших прудов — крытых отапливаемых катков в то время не было. Если они оказывались заметенными снегом, расчищал метлой и гонял мяч. Позже ко мне присоединились брат Николай и вратарь Миша Инковский — сын бухгалтера халтуринской фабрики, друга моего отца. Привычка играть на прудах сохранилась у меня на всю жизнь. Помню, мне было уже за шестьдесят. Я жил с семьей недалеко от базы ленинградского «Зенита» в Удельной. Нашел неподалеку замерзший пруд, расчистил лед, расставил палки и начал заниматься ведением шайбы вокруг них. В это время зенитовцы совершали пробежку по заснеженному парку. Увидев, что я тренируюсь, они приблизились к пруду, наблюдая за мной, а их тогдашний тренер Герман Зонин обратился к подопечным:

— Вот это техника! Вот как надо водить шайбу!

Но вернемся к началу моей хоккейной биографии. В то время все сами делали клюшки из камыша по своему росту — это теперь играют в хоккей стандартными клюшками. У меня рост маленький и клюшка была маленькая. А защитники высотой под два метра и клюшку делали себе соответствующую. Вот и попробуй обойти таких защитников да еще забить гол. К тому же ворота были тоже маленькие, как сейчас в хоккее с шайбой. У некоторых игроков, как, например, у одного из сильнейших хоккеистов в стране Михаила Якушина, был целый набор клюшек, которые он менял, выполняя угловые или штрафные удары. Ему их подавали запасные игроки.

К нам в Ленинград довольно часто приезжали хоккеисты из скандинавских стран. Матчи с ними всегда проводились на стадионе имени Ленина. Свободных мест на трибунах не было. Со скандинавами постоянно возникали споры по поводу размеров ворот: у нас они были меньше, чем у них. Имелись разногласия и в отношении ограждающих бортиков. Помню, накануне одной из встреч финны попросили убрать бортики и заменить ворота на большие по размеру. Бортики убрали, но ворота остались прежние. Тренер ленинградцев Павел Батырев объяснил это весьма своеобразно: