Пека о себе, или Футбол начинается в детстве

Петр Дементьев

Пека о себе, или Футбол начинается в детстве

Светлой памяти моей жены Дементьевой Музы Николаевны посвящается

От редактора

Моему поколению увидеть на поле Петра Тимофеевича Дементьева не довелось. Да и вне поля тоже, потому как, в отличие от иных сверстников, он не стал ни тренером, ни футбольным функционером, регулярно появляющимися на телеэкране, Я увидел его впервые совершенно случайно лет шесть назад, когда беседовал в помещении ФК «Спартак» с Борисом Разинским о проблемах ветеранского футбола. Дверь кабинета отворилась, и на пороге возникла просто-таки мальчишеская фигура — но пожилого человека. Он перебросился с Разинским несколькими фразами и вышел, а мой собеседник пояснил, кивая вслед:

— Знаешь, кто это был? Петр Дементьев!

С его братом, недавно ушедшим из жизни Николаем Тимофеевичем, мне удалось познакомиться поближе, делая материал для журнала. И запомнилось из рассказа Дементьева-младшего, как в тридцатые годы вызвал Петра крупный чин ленинградского НКВД. А Петр ответил — раз ему надо меня видеть, пусть он и приезжает. Такое, наверное, мог себе позволить только человек, обладающий и всенародной популярностью, и личным бесстрашием.

А о другом случае, совсем недавнем, поведал мне Евгений Ловчев. Возглавляемое им малое предприятие помогало Петру Тимофеевичу и другим ветеранам материально, и однажды раздался звонок:

— Женя, это Дементьев. Мне теперь «Спартак» стал к пенсии доплачивать, так что, может, вы эти деньги кому-нибудь другому предложите?

Рукопись воспоминаний Петра Тимофеевича тоже ждала непростая судьба. Его дочь Муза Петровна сделала литературную запись, были подобраны снимки, но где взять средства на издание? Несколько вариантов со спонсорами отпало, пока в роли издателя не выступило Акционерное общество «Лужники». Его генеральный директор Владимир Алешин известный в футболе человек, входит в президиум РФС, представляет нашу страну в УЕФА, регулярно играет за сборную правительства Москвы.

Петр Дементьев в своей документальной книге не подгоняет собственную точку зрения под общепризнанные положения Пусть что-то покажется читателю спорным, но тем интереснее взять книгу в руки.

Георгий Морозов

Часть первая

СТРАНИЦЫ МОЕЙ ФУТБОЛЬНОЙ БИОГРАФИИ

Глава первая

О детстве и о том, как я подружился с футбольным мячом

Родился я в Петрограде в многодетной семье, будучи предпоследним ребенком. Детские годы пришлись на очень трудные времена: первая мировая война, Октябрьская революция, гражданская война, разруха, голод…

Из моих одиннадцати братьев и сестер остались в живых только пятеро. Чудом выжил и я, перенеся тяжелейшую скарлатину. В памяти запечатлелось, как разрезают валенки, чтобы снять их с моих опухших почерневших ног. Тогда-то и решил отец отправить меня вместе с матерью и братом Колей, который был моложе на два года, в деревню Лыпышево к своему старшему брату Евсею. Ходить я еще не мог, и отец нес меня на руках до вокзала. Посадил нас на поезд, шедший до Гдова, а там нас встретил дядя Евсей и повез на телеге в сказочно красивые места, где среди сосновых боров, еловых лесов и разнотравья лугов затерялась деревенька Лыпышево.

Дом у дяди был небольшой, одноэтажный и стоял на берегу неглубокой речушки, не имевшей названия. Нам выделили комнату с широкой теплой печкой, на которой я спал. Здоровая пища и целебный воздух скоро поставили меня на ноги. Хотя достаток в семье дяди был, работали все, включая сына Григория и дочь Наталью, очень похожих на своего отца — таких же высоких, здоровых и красивых. Они всей семьей сеяли рожь и овес на отведенной полоске земли за речкой, молотили зерно, отвозили его молоть на мельницу — словом, несли на себе все тяготы крестьянского труда. Дядя Евсей был к тому же искусным бондарем.

В сарае рядом с домом размещалась его мастерская, где стоял запах смолы и свежих стружек.

Я, как только окреп, стал вносить свою посильную трудовую лепту: собирал в лесу грибы, ягоды, ловил рыбу самодельной удочкой, подвязывая к ней на нитке крючок, вырезанный из сучка дерева. Особого умения здесь не требовалось, так как и ягод, и грибов, и рыбы в тех местах было вдоволь. Труднее было ездить в ночное пасти лошадей — дядину и еще двух для заработка. Платили продуктами, большей частью картошкой. Пастбище находилось у реки Плюсы, и добирался я туда не без приключений. Роста я был маленького, самому забраться на лошадь мне не удавалось: обычно меня подсаживал дядя Евсей. Беда подстерегала у овсяного поля, куда лошади забирались и не хотели выходить. Я с досады плакал, не зная, что и делать. Спасибо, выручал старший конюх — помогал вывести их из овса. А дальше была река Плюса, откуда открывался такой великолепный вид на высокий противоположный берег с домишками деревеньки Лысковщины, лесами и раздольем лугов, что просто захватывало дух. Старший конюх разжигал костер и сидел около него всю ночь, сторожа лошадей. А мы, ребятишки, спали рядом с ним у костра. В холодные ночи забирались в сарай, где хранилось сено.

Однако деревенька жила не одним трудом. Молодежь любила развлечения, разные подвижные игры, в особенности килки — игру, перенятую, судя по названию, у соседей-эстонцев. Играли в нее часто, особенно по церковным праздникам, свято соблюдаемым в деревне. На поляне около речки собирались две команды по пять-шесть человек в каждой. Игроки одной из них выполняли поочередно удары по деревянному шару деревянной битой. Шар подбрасывал игрок водящей команды, его товарищи располагались в поле. Выполнив удар, надо было быстро бежать за своей отлетевшей битой и вернуться назад, пока кто-то из соперников не перехватит летящий шар своей битой. Чтобы не проиграть, нужна была недюжинная скорость бега на отрезке 30–50 метров и точное попадание по шару. Мне это удавалось, и меня наперебой приглашали в команду старшие ребята. Бросал биту я так резко, что водящие игроки пугались:

— Петька, да ты нас убьешь!

На что я отвечал:

— Не бойтесь, не промахнусь!

И действительно, никогда не промахивался. Если в килки играли в любое время года, то в маслянку только зимой, когда замерзала речка. Делали во льду лунки и пасовали друг другу палками деревянный шар. Располагавшийся в центре водящий игрок должен был отнять шар и занять чью-либо лунку во время перемещения остальных игроков. Эта незатейливая игра развила у меня умение вести шар, держа палку одной рукой, очень пригодившееся впоследствии в хоккее.

Дома сидеть не любил и в зимнее время. Когда трещал мороз и ребят не выпускали на улицу, катался один на санках и ледянке с горы или на коньках и лыжах по льду замерзшей речки. Санки и коньки делал мне дядя Евсей — мастер на все руки. Для коньков он брал небольшие деревянные полоски и вставлял между ними кусочки железа, ну а санки у него получались просто превосходные. Глядя на дядину работу, я изготовил себе лыжи. Взял полоски от старой бочки, набил на них кусочки кожи, валявшиеся на полу в мастерской у дяди, и соорудил лыжные крепления. Начинал кататься, когда лед на реке был еще не очень крепким, и частенько проваливался в воду. Хорошо, что речка была неглубокая, да и дом рядом. Забирался сушиться на печку, выслушивая, как мать сердито бранит меня за неосторожность. В таких случаях мою сторону всегда принимал дядя Евсей, внушавший мне ничего не бояться. Так же бесстрашно катался я с горок на ледянке. Брал у дяди Евсея пилу, вырезал из панциря реки кусок льда толщиной с полметра, садился на него и съезжал с крутого берега вниз. Кувыркался, падал, вставал, и все повторялось снова, хотя набивал себе синяки и шишки.

Любимой летней забавой было, конечно, купание в речке. Плавать, как и все деревенские ребята, научился сам. Летом ребятишкам поручали присматривать за коровами. Спасаясь от жары, коровы залезали в речку, пока вода не доходила им до брюха. Мы забирались туда, где поглубже, плавали и ныряли.

Однажды я очутился в лесу в «змеиный день», когда все деревья были просто увешаны шипящими и извивающимися гадами. Отталкивающее и одновременно завораживающее зрелище оставило в памяти неизгладимое впечатление об этих местах, как о колдовских.

Так незаметно пролетели два года. Жизнь в Петрограде понемногу налаживалась. Надо было возвращаться домой. Дядя Евсей очень привязался ко мне, просил мать оставить меня в деревне, но она не согласилась. Сам я с болью в сердце расставался с этими местами, словно чувствовал, что никогда их больше не увижу.

Когда мы вернулись в Петроград, мне было уже лет десять, но никакой грамоте меня еще не обучали — в Лыпышеве не было даже начальной школы. Пришлось ходить пешком от Смольного, в районе которого находился наш дом, в школу для переростков на Знаменской улице у Московского вокзала. Брата Колю поместили в школу такого же типа, только на улице Жуковского. После привольной деревенской жизни учеба показалась довольно скучным занятием. Из всех предметов больше всего любил математику — она давалась мне легко. В критической ситуации, когда остальные ученики были не в состоянии решить особенно трудную задачу, старенький учитель вызывал к доске меня, приговаривая:

— Ну-ка, Демеша, давай ты!

Нравились мне также уроки рисования и черчения. А вот русский язык не любил — уж очень много приходилось учить правил. Помню, как старательно зубрил одно и то же правило на шипящие буквы Коля:

— Щи да каша — пища наша. Волки рыщут — пищу ищут.

Жилось нам в те годы очень трудно. Заработки у родителей были невысокими. Работали они на Невской ниточной мануфактуре, построенной еще в начале века англичанами. После Октябрьской революции она перешла в собственность государства и получила название фабрики имени Халтурина, а позднее, после смерти Кирова, переименована в Прядильно-ниточный комбинат имени Кирова: И не случайно — на комбинате Киров был своим человеком. Часто приходил сюда из Смольного пешком и всегда без охраны; одет был очень просто — гимнастерка и галифе, заправленные в высокие сапоги. Его любили и знали в лицо все фабричные — и взрослые, и детвора. Завидя издали, мы выбегали его встречать, крича хором:

— Киров, Киров пришел!

А он нас смущенно успокаивал:

— Ну что, ребята, вы так кричите!

Бывшие хозяева фабрики построили для рабочих шестиэтажный дом из красного кирпича (типа общежития с коридорной системой и крохотными квартирками). Стоял он на Малой Болотной улице прямо напротив фабрики и значился под номером XI. В одной из квартирок, состоявшей из комнаты и кухни, ютилась наша семья из восьми человек.

Как только дети рабочих подрастали, родители приводили их на фабрику. Здесь они проходили курс обучения, а затем занимали рабочие места, чаще всего идя по стопам родителей. Так создавались фабричные династии, в том числе и наша. Отец, Тимофей Дементьевич, поступил сюда молодым парнишкой, овладел грамотностью и специальностью в такой мере, что был назначен мастером цеха еще при хозяевах-англичанах. Мать, Фекла Федоровна, была привезена в Петербург из вологодской деревни двенадцатилетней девочкой-сиротой. Проработала на фабрике всю жизнь, страдая под старость тяжелым профессиональным заболеванием. Следом за ними порог фабрики переступили мои братья Александр и Иван, сестры Анастасия и Вера, а потом их дети и внуки. К нашей династии текстильщиков причислили впоследствии меня и брата Николая за высокие спортивные достижения, хотя мы никогда на фабрике не работали.

В развитии фабричного спорта большую роль сыграли бывшие хозяева-англичане, основавшие еще до революции «Невский футбол-хоккей-крикет-клуб» с уютным стадионом и прекрасным травяным полем. После революции какие-то головотяпы-администраторы устроили там дровяной склад. Дрова шли на отопление самой фабрики и дома, где жили рабочие, поэтому возражать было трудно. Но тяга к спорту у рабочих была так велика, что они стали проводить субботники и, не затратив ни копейки из фабричной кассы, построили рядом новый стадион. Правда, футбольное поле оказалось не столь высокого качества, как у англичан.

Этот стадион стал моим любимым местом с детских лет. Воспитывались мы, прямо скажем, по-спартански, летом спали под открытым небом, забираясь на крышу сарая. Семьи текстильщиков были, как правило, многодетными, а жилищные условия такими же стесненными, как и у нас. Поэтому на дворе и стадионе всегда было полным-полно ребятни, самым любимым развлечением которой стала игра в футбол.

Я увлекся футболом сразу же, как только увидел на поле своих старших братьев. А вот Колю долго не удавалось приобщить к спорту: футболу он предпочитал голубей. В детстве Коля был довольно тихим мальчиком, любимчиком матери. Я же, озорник, любил над ним подшучивать. Приманит, бывало, Коля чужака, а я возьму и выпущу его. Но не со зла. Просто не понимал я этой его страсти, которая, по собственному признанию брата, осталась в его сердце на всю жизнь. Да еще мне очень хотелось, чтобы Коля был рядом со мной на футбольном поле. Но, увы, он вообще не любил подвижные игры, где я всегда верховодил. Здесь нужны были быстрота, ловкость, смелость, выносливость, которыми Коля от природы не обладал.

Взять, к примеру, такую игру, как чехарда. Играли в нее группа на группу (трое на трое, четверо на четверо): трое «водили» (держали), а трое запрыгивали. Когда прыгал последний, кричали:

— Раз, два, три — чехарда, держи!

Заметив мою великолепную природную прыгучесть, старшие по возрасту ребята старались заманить меня в свою команду, предоставляя мне прыгать последним. Мне всегда удавалось запрыгнуть и удержаться, поэтому водили мы редко.

Для победы в другой популярной у нас игре надо было обладать хорошими скоростными качествами. Согласно ее условиям один игрок располагался в центре квадрата, а четверо других — по углам. Угловым игрокам надо было быстро меняться местами, а центровому (водящему) успеть во время их перебежек занять чье-нибудь место в углу квадрата. Наши выдумки на игры были неистощимы: штандер, лапта, «попа-загоняла»… Для игр в ход шло все. Так, на стадионе стояли рядом два шеста для поднятия флагов. Мы устраивали лазание по ним на спор — кто скорей доберется до самого верха.

Однако самым любимым занятием оставался футбол. Мы, подростки, играли обычно группа на группу (двенадцать на двенадцать, пятнадцать на пятнадцать человек) на вылет. Затем делали перерыв — обязательно купались в Неве. Я обычно уходил от ребят вдоль берега к Александро-Невской лавре и оттуда плыл два-три километра в прохладной невской воде к Охтинскому мосту. Здесь они меня встречали, и мы снова шли играть в футбол. Было у нас и такое развлечение — прыгать в воду с баржи. Тогда по Неве на баржах перевозили дрова. Высота подобной «вышки» была не менее четырех метров, и, чтобы прыгать с нее, надо было обладать и ловкостью, и смелостью.

Гребной спорт освоили тоже самостоятельно. Недалеко от нашего стадиона была устроена для рабочих лодочная станция, охраняемая стареньким сторожем. Взрослые пользовались ее услугами очень редко. С разрешения сторожа мы садились в лодки и пускались в путь по Неве, гребя против течения. Пройдя на веслах определенный отрезок, возвращались на станцию.

Вот так, исподволь, я и мои сверстники, вообще-то не задумываясь о том, чтобы стать знаменитыми спортсменами, сами себя к этому готовили. Часто с нами, мальчишками, ходила купаться на Неву высокая девочка Клава Алешина. Мы жили с ней на одном этаже. Впоследствии она стала знаменитой пловчихой, рекордсменкой страны. С детства запомнился мне очень аккуратный мальчик в коротких чистых штанишках, который приходил на халтуринский стадион всегда с мамой. За это мальчишки подвергали его жесточайшим насмешкам и каждый раз норовили вывалять в грязи — уж очень нелепо он выглядел среди нашей чумазой братии. В конце концов ему поставили ультиматум — или приходи без мамы, или вовсе не приходи. Пришлось ему упросить маму не сопровождать его на стадион, после чего отношения у него с ребятами наладились. А сам мальчишка — это был Виктор Набутов — стал впоследствии прекрасным футбольным вратарем и популярнейшим спортивным комментатором.

В зимнее время мы любили играть в хоккей. В кладовках стадиона было много брошенного спортивного инвентаря, оставшегося в наследство от англичан. Мне достались жексонки с длинными закругленными носами, мешавшими быстро передвигаться по льду. Я отрезал их и гонял по катку на большой скорости. Клюшку, как и все ребята, сделал сам. Брался стебель камыша, и к нему приделывалась разломанная пополам конская дуга. Сверху наклеивалась кожаная обмотка.

На катке пропадал часами, но футбол не забывал и зимой. Пока хоккейная одежда сушилась у печки, я выходил с мячом в коридор, узкий и длинный. Молодежь частенько устраивала здесь танцы, проходившие всегда в обстановке чинного веселья. Аккомпанировал мой старший брат Александр, прекрасно игравший на гитаре и баяне. Я частенько становился рядом с ним и с восхищением следил за его пальцами, мечтая научиться играть так, как он. Но Александр, видимо, не замечал моего интереса к музыке, а сам я не решался к нему обратиться.

В этом коридоре нам разрешалось играть в футбол. Играли арабским мячом — это такой маленький литой мячик черного цвета, по размеру чуть меньше теннисного, напоминавший голову маленького арапчонка. Устраивали матчи — трое на трое, причем к игре детворы часто присоединялись взрослые.

С футбольным мячом я не расставался никогда. Ложась спать, клал его под кровать. Успехи на футбольном поле сделали меня своего рода кумиром ребят Малой Болотной улицы. Они, кстати, и окрестили меня «Пекой». Помню, как по дороге в школу (я учился во вторую смену) меня частенько останавливали старшие ребята-беспризорники. В те годы они тоже сколачивали футбольные команды и проводили «чемпионаты» на небольших площадках во дворах. Каждая такая команда закрепляла за собой «стадион» — клочок земли между многоэтажными зданиями.

Эти ребята сразу оценили мою игру. И сколько раз повторялось одно и то же: они отбирают у меня школьную сумку и тащат играть за свою команду. Я упираюсь, говорю, что отец будет ругать меня за прогулы в школе, но все мои доводы оказываются для них совершенно неубедительными:

— Пекочка, еще успеешь выучиться! А у нас сейчас очень важная игра, нам надо выиграть!

Приходилось соглашаться. Вернувшись домой, я находил в своей школьной сумке «гонорар» за выигранную встречу. Помню, что поначалу я просто испугался, обнаружив деньги, — сумма была довольно значительной. Рассказал обо всем отцу, и тот приказал немедленно их возвратить. Однако ребята отказались взять деньги обратно, сказав, что я их заработал, а отцу велели передать, чтобы не совался в чужие дела. Мне оставалось только подчиниться. Однако со временем, честно признаюсь, мне понравилось иметь собственные средства — я тратил их на мороженое, сладости. Поэтому занятия в школе прогуливал с большой охотой. Проверять меня было некому — родители работали допоздна.

Футбол давал мне еще один вид заработка — «чаевые». А получал я их следующим образом. Мои старшие братья Александр и Иван частенько после работы приходили потренироваться на фабричный стадион. Среди их партнеров было несколько футболистов, приехавших из Подмосковья, в том числе Мурашов (выступал даже за сборную команду Ленинграда) и Григорий Архангельский (отец Евгения Архангельского, с которым мы впоследствии выступали за ленинградское «Динамо»), Старший Архангельский заведовал винным магазином тут же на Охте, неподалеку от нашего стадиона, а выступал за команду «Пищевкус». Единственным из подростков, которого допускали к тренировкам взрослых, был я, поскольку мог состязаться с ними на равных. Помню, во время игры дадут пас Архангельскому, а я его перехвачу. Тот ругается:

— Петька, ты что, черт, стоишь, что ли, за мной?

Обычно после тренировки меня отправляли в магазин за водкой. Архангельский давал мне записку к продавщице своего магазина и при этом добавлял:

— Купишь десять бутылок, сдачу возьмешь себе!

Получив заказ, они всей компанией шли в «Шестерку» — дом № б по Малой Болотной улице, где находилась пивная. Называлось это мероприятие «делать разбор игры». Такие же походы устраивались и после игр на первенство города. Порицать их не могу — они честно трудились на своих рабочих местах, были хорошими специалистами, а досуг проводили так, как им нравилось. К тому же тренировались и играли в футбол они с усердием и азартом, достойным всяческого подражания.

Глава вторая

Дебют, «подобный взрыву бомбы»

Уже в детском возрасте я начал внимательно присматриваться к игре взрослых футболистов. Признаюсь, мне она совершенно не нравилась. Играли тогда по системе пять в линию. Темп был невысокий: выполнят удар по мячу и пешком идут обратно на свои места. Все это казалось мне настолько скучным и примитивным, что я начал задумываться над тем, как сделать игру интересной и красивой. Тренируясь со сверстниками, стал придумывать приемы, позволяющие подержать мяч подольше, уйти от соперника, да и вообще просто его обмануть.

Обычно технические новинки получались у меня сами собой. К примеру, вот так. Однажды мы играли во дворе, представлявшем собой небольшую неогороженную площадку с несколькими деревьями, скамейками и столом, за которым взрослые в свободное время сражались в шашки или домино. Во время игры возникла ситуация, когда преследовавший меня высокорослый парень буквально «сидел на пятках». Решение пришло мгновенно. Я пробросил мяч под стоящей справа скамейкой, а сам перепрыгнул через нее и снова завладел мячом. Не ожидав такого трюка, мой преследователь сделал попытку затормозить, развернуться вправо вслед за мной, но не удержался на ногах и упал. Подобных экспромтов, приводивших в беспомощность соперников, появлялось у меня все больше и больше.

Прямо напротив двора находилась проходная фабрики, и наша игра как-то привлекла внимание вышедших оттуда английских специалистов. В те годы их приглашали на фабрику для обмена профессиональным опытом. Большие знатоки футбола, англичане, увидев, что вытворяет с высокорослыми соперниками белоголовый мальчишка, шумно выражали свое восхищение. Стали наблюдать за мной и наконец обратились к моему отцу, с которым непосредственно контактировали на работе, дескать, не знает ли он, чей это мальчик:

— Ну, молодец! Ну, талант! Мы хотим взять его с собой в Англию!

Отец очень обрадовал их, сообщив, что всего у него четыре сына, двое старших уже играют в фабричных командах, а этот «беленький» — его третий сын. Англичане бросились целовать отца со словами:

— Ну, с вами-то, Тимофей Дементьевич, мы договоримся!

Однако тот возразил, что решать будет не он, а мать. Они направились к нам домой, но получили категорический отказ. Мать рассуждала очень просто: «У меня четыре сына, две дочери, и всех я люблю и никого не отдам!» Англичане не сдались, стали ее уговаривать не торопиться с ответом. Но все было напрасно. Тем не менее их внимание к моей игре не ослабло.

С детства футбол стал для меня самым главным занятием в жизни. В отличие от сверстников, я еще подростком стал самостоятельно работать над техникой, придумывая разные упражнения для отработки технических приемов. К примеру, ставил на футбольном поле несколько скамеек в ряд на расстоянии полутора метров друг от друга. Мягким ударом пропускал мяч под первой скамейкой, чтобы успеть к нему после прыжка через нее, проходил с мячом до второй скамейки и повторял свой маневр, и так до конца, после чего расслабленно бежал на исходную позицию. Упражнение повторял до 50 раз, отрабатывая тем самым расчетливый пас и одновременно развивая прыгучесть.

Вообще индивидуальную работу с мячом любил с детства, но только в движении. Так, жонглирование на месте считал занятием пустым и никчемным. Предпочитал ведение на скорости, с резкими остановками и завершающим ударом в цель, даже по пустым воротам. Работая с мячом, старался достигнуть его полного «послушания», недаром впоследствии болельщики назвали меня «человеком с дрессированным мячом». Долгое время тренировался босиком, что тоже в немалой степени способствовало чувству мяча. Ведя мяч, старался не смотреть под ноги — понимал, что это обеспечит мне возможность наблюдать за партнерами, соперниками и действовать в соответствии с игровой ситуацией.

К тринадцати годам я овладел основами мастерства игры в футбол, что было результатом ежедневных многочасовых тренировок и постоянного совершенствования, и вскоре получил первое боевое крещение.

По соседству с нами жил Петр Григорьев, друг отца, игравший за сборную города и страны. В шутку все его называли «Капуль» за то, что он носил модную в то время прическу «А ля Капуль». В лице Петра Григорьева я застал типичного представителя петербургского футбола, который культивировался у нас в начале века англичанами: гладко зачесанные волосы, носовой платок у пояса, чистая аккуратная спортивная форма. Таких футболистов отличало корректное поведение на поле и высокая внутренняя культура. Тот же Петр Григорьев, высококвалифицированный питерский рабочий, был заядлым театралом.

Когда я повзрослел, Петр стал брать на спектакли и меня. Работал он на Выборгской стороне, куда добирался с Охты всегда пешком. Опытный футболист, Григорьев сразу оценил мои способности и долго уговаривал отца позволить мне выступать за его команду «Меркур» на первенство города. Отец не соглашался, говорил, что надо подождать годика два, дать мне окрепнуть физически, боялся, что меня сломают. Но однажды во время посещения парной бани, куда мы ходили частенько втроем, отец поддался уговорам «Капуля».

В Таврический сад на игру «Меркура» с «Коломягами» я прибыл в сопровождении целой ватаги своих болельщиков — ребят с Малой Болотной улицы. Кладовщица выдала мне бутсы — удивительно, как она нашла подходящий размер, ведь даже у меня взрослого он был небольшим, всего-то тридцать седьмой. Меня экипировали в форму меркуровцев — футболку с продольными черно-красными полосами, немного великоватую мне по росту, и длинные черные трусы.

Поначалу появление на поле светловолосого мальчишки среди высокорослых мощных игроков все приняли за шутку «Капуля». Но как только началась игра, удивлению всех не было границ. Я обведу какого-нибудь верзилу, он плюется с досады, а мои болельщики с Малой Болотной хохочут от восторга. В довершение всего я забил четыре гола в ворота коломяжцев, среди которых были такие прославленные футболисты, как Павел Батырев, Георгий Гостев, Владимир Кусков. После окончания матча ошеломленные моей совершенно новой для того времени манерой игры — высокотехничной, с быстрыми проходами к воротам соперника, точным ударом по воротам, мягким пасом, обводкой, дриблингом — футболисты стали спрашивать Григорьева, откуда он взял «этого чертенка». Тот спокойно объяснил, что «чертенок» — сын хорошо им известного Тимофея Дементьева. За «Меркур» я сыграл еще несколько раз, пока отец не сказал Петру:

— Хватит! Раз уж он прошел боевое крещение, пусть выступает за команду своей фабрики!

Тогда же отец и подарил мне первые бутсы. В молодости он играл в футбол, и, видимо, неплохо, судя хотя бы по его физическим данным. Был он среднего роста, худощавый. Из всех сыновей на него больше всего походил Николай. Мать сообщила мне по секрету, что во время игры в футбол отцу сломали руку. Не знаю, почему, но отец никогда не рассказывал мне о своем футбольном прошлом. Занятия сыновей спортом он поощрял. Когда за столом собиралась вся семья, он обычно говорил:

— Вот, ребята, водка — на столе! Но если хотите стать хорошими футболистами, не пейте ни водки, ни пива!

Однако из четырех братьев эту заповедь отца всю жизнь свято соблюдал только я. Александр, работавший на фабрике шофером, частенько брал меня с собой в поездки по городу, во время которых заходил в пивную, брал кружку водки и говорил мне:

— Вот, Петя, учись, как надо пить! Видел? Ну, поехали дальше!

Я смотрел на него, а про себя думал: «Нет, ты меня не обманешь! Я помню слова отца!» К слову сказать, несмотря на постоянные нарушения спортивного режима, Александр играл в футбол хорошо; отлично бежал, обладал поставленным ударом по воротам. Поэтому он выступал за первую команду фабрики, а Иван — за вторую, так как был малоподвижен и играл послабее.

Отец возглавлял на предприятии футбольную секцию, выполнял организаторские функции, присутствовал на всех матчах с участием фабричных команд. В состав секции входил также главный бухгалтер, выделявший деньги на приобретение футболок. Остальной спортивный инвентарь футболисты покупали за свой счет. Поэтому подаренные отцом бутсы я берег для игр, а тренировался по-прежнему босиком.

Наша фабрика участвовала в розыгрыше первенства города вместе с такими клубами, как «Кировский завод», «Большевик», «Электросила», «Красная Заря», «Балтвод» и другие. Популярность футбола в довоенном Ленинграде была необычайной. Любой летний воскресный день на каждом заводе был футбольным. С утра трибуны стадиона заполняли зрители и не уходили до конца всех игр, горячо поддерживая своих. Каждый клуб в первенстве города выставлял по пять взрослых команд, комплектовавшихся по уровню мастерства. Детских и юношеских команд в то время не существовало. Поэтому, чтобы играть во взрослой команде, мне, единственному в городе тринадцатилетнему подростку, было выдано специальное разрешение Ленинградского комитета по физической культуре и спорту, сохранившееся в его архиве: «Петр Дементьев, 1913 г. рождения, включается в команду в силу исключительной талантливости».

В один день мне удавалось сыграть сразу за три фабричные команды, потому что по регламенту одному и тому же участнику разрешалось выступать через игру. Сыграв за пятую команду, я сидел и смотрел матч четвертой. Затем, если игроков не хватало (что случалось постоянно), выходил за третью и опять оставался на стадионе. Оказывалось, что кто-то из состава первой команды отсутствовал, и я был наготове его заменить.

Играл я, не придерживаясь определенного амплуа, а перемещался по всему полю, забивал голы, старался помочь защитникам оборонять ворота, нападающим завязать комбинации, постоянно придумывал что-то новое как в техническом, так и в тактическом плане. На всех моих матчах неизменно присутствовали и английские специалисты — мои болельщики, выражавшие отцу восхищение моей игрой и уверенность в том, что меня ждет большое будущее.

Соревнования фабричных команд заканчивались, а мне все равно было мало. Я отправлялся играть в футбол с мальчишками, чтобы оттачивать техническое мастерство. Играли мы на узком поле с маленькими воротами, что усиливало остроту борьбы, требовало большей точности ударов и виртуозной обводки.

Футбол мне никогда не надоедал, хотя я тренировался целыми днями и даже ночами. В белые ленинградские ночи, когда спать не хотелось, потому что было светло, как днем, мы с ребятами выходили во двор. Мяч был резиновый, стука его не было слышно, и никто нас не ругал за ночные игры.

Тренировался я по-прежнему самостоятельно, потому что тренеров тогда у заводских футболистов не было. Они собирались два раза в неделю после работы на стадионе, чтобы поупражняться. Я предпочитал самостоятельные тренировки с нашими вратарями. Один из них — Иван Мехов — приходил на стадион часам к двенадцати, если работал во вторую смену, и я часов до четырех бил ему. Он обладал великолепными физическими данными: рослый, стройный, прыгучий, гибкий. Таких данных не было, пожалуй, ни у одного ленинградского вратаря, включая знаменитого Леонида Иванова, блиставшего в послевоенные годы. Движения Мехова были необычайно красивы. Он великолепно брал как верховые, так и низовые мячи. Играл Иван во второй команде фабрики, а ворота первой защищал другой классный вратарь — Георгий Шорец. Жил он неподалеку от фабрики. Начал заниматься в клубе имени Моисеенко (бывший клуб «Невский») в баскетбольной секции, но потом баскетбол ему разонравился, и он перешел в нашу секцию. Жорик, как мы его называли, был очень симпатичный парень, среднего роста, стройный. С ним мы тоже часто тренировались. И вдвоем, и вместе с другими ребятами. Если Мехов в силу каких-то субъективных причин спустя несколько лет отошел от футбола, то с Шорецом мы не раз выступали вместе в составе сборной города и страны.

Предсказание моих английских болельщиков сбылось довольно скоро. В 1929 году я был включен в состав впервые организованной в Ленинграде молодежной сборной города, кстати, вместе с Иваном Меховым. Мы совершили турне по городам Поволжья с целью «передачи мастерства местным футболистам». Посетили Саратов, Самару, Нижний Новгород, давая показательные уроки и участвуя в товарищеских встречах со сборными этих городов.

В 1930 году я уже выступал за сборную города и сборную профсоюзов Ленинграда, а в 1933-м был приглашен в сборную СССР.

Мой дебют в составе сборной Ленинграда совпал со знаменательным для города событием — товарищеским матчем с командой из Германии. Это была настоящая профессиональная, хорошо подготовленная команда. Интерес ленинградцев к матчу был огромен. Зрители сидели вплотную на трибунах стадиона имени Ленина, стояли в несколько рядов на беговой дорожке — такое было впервые.

Я с нетерпением ждал этой встречи, но едва не лишился участия в ней из-за чрезмерной бдительности ленинградской милиции. И вот почему. Когда в сопровождении своих постоянных болельщиков с Малой Болотной улицы я появился у центрального входа стадиона, то оказалось, что моя внешность не отвечала представлениям милиционеров об игроке сборной города: уж слишком молодо я выглядел. Напрасно ребята старались объяснить, что я — игрок сборной, а они пришли за меня поболеть. Ответ был краток:

— Идите домой! Нечего вам тут делать!

Но мы так просто не сдались, решив использовать стратегическое положение стадиона. Он находился на небольшом острове и соединялся с набережной мостами. Мы задумали добраться до стадиона вплавь, подняв вещички над головой. Но милиция предусмотрела и эту возможность — все подступы к стадиону были перекрыты. Оставалось только отправляться домой. Внезапно я услышал, что кто-то меня окликает: «Пека, ты куда?» Эго оказался полузащитник сборной города Паша Попов. Я все объяснил. Паша стремглав помчался за начальником команды, и таким образом я оказался в раздевалке.

Я рвался в бой, но весь первый тайм просидел в запасе. Немцы играли сильно и напористо, повели в счете. Во втором тайме подбили Мурашова, и вместо него выпустили меня. Хотя это был мой первый международный матч, никакого страха перед грозным соперником я не испытывал. Было лишь огромное желание побороться с настоящими профессиональными футболистами и показать все, что я умел. На следующий день мои действия на футбольном поле прокомментировала ленинградская газета «Спартак»: «Дементьев был там, куда бросались 3–4 «вражеских» футболиста. Он был там, где начиналась «паника» в рядах «противника». Я забил четыре гола в ворота немецкой команды и прочно занял место правого полусреднего в сборной города, а потом и страны.

Другим важным событием в моей футбольной карьере стал матч со сборной Москвы в 1932 году. Встречи москвичей и ленинградцев, составлявших цвет отечественного футбола тех лет, носили всегда бескомпромиссный характер и пользовались огромной популярностью у зрителей в обоих городах. Участвовать в таком матче было очень почетно для каждого футболиста.

Хотя я готовился к игре и был включен в состав сборной города, но… на игру не поехал. Подумал, ну что ехать, все равно ведь милиция не пропустит. Мое поведение может сейчас показаться кому-то чудачеством. Но тогда были совершенно иные условия. Перед играми сборы не проводились. Футболисты добирались до стадиона городским транспортом — своих автобусов у команд не было. Выглядели они взрослыми, иногда даже просто солидными мужчинами. По внешнему виду, в старых штанах и простой рубашке, я никак не походил на игрока. Поэтому инциденты с милицией у ворот стадиона в первые годы моих выступлений за сборную города возникали постоянно. Предвидя это, наш хозяйственник Малинин стал встречать меня у входа.

В день игры с москвичами трибуны стадиона имени Ленина были переполнены. Вся наша команда собралась в раздевалке, а меня все еще не было. Поднялась паника. Динамовское начальство (к тому времени я был зачислен в команду «Динамо») послало за мной автомобиль. Я преспокойно гонял мяч с ватагой мальчишек, как вдруг из огромной черной машины, подкатившей к нам, выскочили два дюжих молодца, подхватили меня под руки и засунули в машину. На полной скорости, под звуки клаксона, мы помчались к стадиону, успев к началу второго тайма.

Я вышел на поле и начал действовать под ободрительный рев трибун. Особый восторг у публики вызвала моя дуэль с центральным хавбеком москвичей Федором Селиным. Этот высокорослый, мощный, по-мужски красивый футболист слыл «королем воздуха», так как до того момента не имел себе равных в борьбе за верховые мячи. Однако Федору не удалось найти оружия против меня. По образному выражению журналистов, я вел с ним игру «в кошки-мышки», переигрывая даже в воздушных дуэлях благодаря своему высокому прыжку.

О том, какое впечатление произвела моя игра на московских футболистов, много лет спустя написал патриарх нашего футбола Николай Петрович Старостин:

«Его дебют был подобен взрыву бомбы и мог поразить самое богатое воображение. Прошел всего один сезон, а Петра Дементьева знал весь Советский Союз. Он все умел и все предугадывал. Мяч, казалось, был привязан к его ногам. Быстрота, легкий пластичный бег, отточенная техника бросались в глаза даже малоискушенному в футболе зрителю». (Н. П. Старостин. «Форварды сборной» // «Наука и жизнь», 1965, № 6).