Аттила

Лев Николаевич Гумилев, пожалуй, первым наиболее ярко показал искусственность бытовавших исторических теорий и проанализировал роль Аттилы в свете созданного им учения об этногенезе.[3] По его версии, Аттила – «талантливый герой», сумевший отдалить неминуемую гибель своего народа на целых двадцать лет. В наши дни подавляющее большинство специалистов в мире разделяет это мнение.

Практически все изыскания современных антропологов говорят о том, что гунны отнюдь не являлись убогим и бесовским сборищем. Черты их лиц не были уродливы, красивых людей среди них было не меньше, чем в любом другом народе. И это были далеко не дикари! Они умело выращивали сельскохозяйственные культуры, возводили надежные и примечательные строения. Более того, гуннам были знакомы металлы – среди их кухонной утвари особого упоминания заслуживают колоссальных размеров металлические котлы с ручками, своей формой напоминающие вазы. Они достигали чуть ли не метра в высоту и весили 16—18 кг! Сегодня эти котлы обнаружены во многих местах Европы и даже в России, на Волге; один котел нашелся в Алтайских горах, в 250 км от границы с Монголией. Специалисты литейного дела установили, что гунны наверняка располагали особыми печами, позволявшими создавать температуру до... 1000° C! Именно такая температура необходима для плавки меди. Хороши дикари, однако!

Уместно здесь же упомянуть и об изготовлявшейся гуннами затейливой конской упряжи, а также и о декорированных седлах. Добавим, что для гуннов кони были вообще особенными существами. Качество их ухода за этими благородными животными говорит само за себя. Уникальная порода, выведенная гуннами, превосходила знаменитых римских скакунов.

Как утверждает Отто Менхен-Гельфен:

«...единственным автором, давшим хорошее описание гуннских коней, является Вегеций. Долгое время он жалуется во введении своей второй книги „Multomedicina“ на постепенное ухудшение ветеринарной медицины. Конные доктора так плохо оплачиваются, что никто более не посвящает себя надлежащей ветеринарной медицине. В этом, однако, следуя примеру гуннов и других варваров, люди большей частью вообще перестали консультироваться у ветеринаров. Они оставляют коней на пастбищах на круглый год и никогда не ухаживают за ними, не зная, что тем самым они наносят неисчислимый ущерб себе.

Эти люди не видят, что кони варваров были совершенно отличны от римских коней. Выносливые создания, привыкшие к холоду и морозам, кони варваров не нуждались ни в конюшнях, ни в медицинской помощи. Римский конь намного более деликатного строения: без хорошего укрытия и теплой конюшни он будет хватать одну болезнь за другой. Хотя Вегеций подчеркивает превосходство римского коня, его ум, послушание и благородный характер, он соглашается, что гуннский конь имеет свои преимущества. Подобно персидским, эпиротским и сцилианским коням, он живет долго. В классификации различных пород в соответствии с их пригодностью для войн Вегеций отводит первое место гуннскому коню из-за его выносливости, защищенности и его способности переносить холод и голод. Как показывает его описание, Вегеций, который, по-видимому, сам держал нескольких гуннских коней, имел достаточную возможность для наблюдения за ними. Они имеют, говорит он, крупные продолговатые, изогнутые головы, выпуклые глаза, узкие ноздри, широкие челюсти, сильные и жесткие шеи, свисающие ниже колен гривы, увеличенные ребра, закругленные хребты, пушистые хвосты, пястевые кости величайшей силы, маленькие бабки, широкоразвитый живот, полные ляжки; их туловища угловаты, без жира на крестце или мускулов на хребте, их осанка стремится врастяжение, нежели в рост, заплечники искривлены, кости огромны. Сильная худоба этих коней вызывает симпатию, и они красивы, несмотря на их неприглядность. Вегеций добавляет, что они спокойны, чувствительны и хорошо переносят раны. Тем не менее это описание, несмотря на его точность, не позволяет определять тип гуннского коня, он определенно исключает коня Пржевальского, который имеет прямую гриву и репообразный хвост с короткой шерстью, имеющий лишь на кончике длинные волосы. Бронзовая пластинка из региона Ордоса показывает воина с остроконечной шапкой и малым луком на коне с „крючковатой головой“ и длинным пушистым хвостом».

Между прочим, умение обращаться с животными всегда характеризовало культурный уровень людей. Уже по одному этому гуннов не следовало низводить до статуса низменных, ущербных существ.

Кстати, мы должны остановиться на еще одной важнейшей характеристике – религиозности гуннов.

Сегодня не оставляет сомнений, что гунны были анимистами, поклоняясь силам природы. Каждая из стихий воплощала для них особого духа; над всеми же духами главенствовало Небесное божество.

Имя ему Тенгри.

Изображения Тенгри были обнаружены на территории от Внутренней Монголии до восточной Болгарии. Для того, чтобы между небом, обиталищем Тенгри, и людьми поддерживалась связь, были необходимы посредники. С этой ролью успешно справлялись шаманы. Эти загадочные персоны исполняли ритуальные песнопения и танцы, сопровождая свое исполнение битьем в барабаны,– так можно было узнать веления неба, которые потом передавались остальным членам гуннского социума.

Сам Аттила всегда придавал важное значение ритуальному гаданию.

Когда он достиг зенита своей земной славы, в его окружении неизменно присутствовали ясновидящие. Согласно Иордану, непосредственно в ночь перед битвой на Каталуанских полях, самым важным сражением его жизни, Аттила «...приказал через гадателей вопросить о будущем. Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда. Небольшим утешением в этом предсказании было лишь то, что верховный вождь противной стороны должен был пасть и смертью своей омрачить торжество покинутой им победы». У другого историка – А. Вельтмана (см. раздел «Приложения» в данной книге.– Примеч. составителя) – этот эпизод представлен следующим образом: «[Аттила] провел всю ночь в страшном, невыразимом беспокойстве и волнении духа; во-вторых, гадал у какого-то пустынника и, не удовольствуясь его предсказаниями, где-то добыл шамана, заставил его вызывать с того света души покойников и, сидя в глубине своего шатра, следил глазами за его безумным круженьем и вслушивался в его взвизгивания.

Не удовлетворившись и вызовом теней, исторический Аттила начал разлагать внутренности животных и рассматривать кости баранов. Кости предвещали ему не победу, а отступление. Наконец он обратился к своим придворным жрецам. Жрецы порадовали его несколько, объявив, что, по всем знамениям, хотя победа будет не на стороне Гуннов, но зато неприятельский вождь погибнет в битве».

Что же касается характера гадательной церемонии, наиболее предпочитавшейся гуннами, то большинство ученых все-таки сходятся во мнении, что речь может идти исключительно о гадании на бараньей лопатке. Данный магический ритуал, имевший большое распространение в странах Центральной Азии, сегодня практически не известен (правда, среди святочных гаданий есть несколько видов предсказания при помощи небольших бараньих косточек, но это совсем другие методики). К счастью, мы располагаем его детальным описанием, которое приводим ниже.

Гадание на бараньей лопатке

Для этого гадания в прежние времена заблаговременно готовили барана.

По его заклании тушу вскрывали и вырезали одну из лопаток, чаще всего правую. Потом разводили огонь и водружали на него котел с водой. После того как вода закипала, в котел опускали вырезанную ранее лопатку. Излишне говорить, что весь процесс сопровождался ритуальными плясками, ну и всем, естественно, заправляли шаманы, непрестанно бормотавшие магические заклинания. Дождавшись, что мясо начинало отставать от костей, шаман с необходимыми предосторожностями извлекал лопатку из котла. Как правило, баранью лопатку, подготовленную подобным образом, использовали для предсказания будущего.

Основные особенности данного вида гадания:

– если кость после варки приобретала [светлый] оттенок – это считалось признаком исключительного благоприятствования;

– если же на поверхности кости возникали [трещины] – это предвещало проблемы, ошибки, неудачи;

– костяная поверхность, испещренная множеством [пятнышек или пятен], предупреждала, что Вопрошающему нужно быть готовым к любовным неудачам; это знак сердечных тревог и переживаний;

– [продольная] исчерченность указывала на происки врагов, а [поперечная] обещала деятельное заступничество друзей, родственников или просто доброжелаталей;

– если поверхность кости содержала многочисленные черточки – следовало ожидать неожиданной встречи;

чем больше этих черточек, тем значительнее была вероятность того, что встреча состоится наверняка;

– участки со вдавленной поверхностью, вмятины – обещание процветания; по степени выраженности вдавлений на поверхности можно было судить о том, как сильно вырастет достояние Вопрошающего: чем больше вдавлений, тем изряднее доход.

При помощи бараньих костей шаманы были способны предсказывать будущее родившегося ребенка.

Гадание по бараньим костям на будущее вашего ребенка

Создание семьи, как правило, закономерно ведет к появлению детей. Народу Аттилы это было так же свойственно, как и любому другому. И гунны, как любые другие люди, тревожились по поводу возможного будущего своих детей. А решить эту проблему с помощью гадания шамана было куда как просто!

Для этого вновь требовались бараньи кости, причем определенные: лопатка, ребрышки, ножки. После употребления животного в пищу все требующиеся кости собирали и в произвольном порядке разбрасывали перед сидящим на полу ребенком. А потом шаману оставалось лишь наблюдать за ребенком, внимательно следя за тем, к какой именно кости тот потянется в первую очередь. Естественно, существовали определенные признаки:

– если малыш в первую очередь тянулся к бараньей лопатке, то следовало сделать заключение, что он разовьется в человека, наделенного изрядной мудростью;

– если же его внимания удостаивались только свиные ножки, было принято считать, что он станет превосходным охотником;

– когда же ребенок ухватывал ребрышки, все понимали, что ему суждено стать блестящим воином или даже крупным военачальником.

В ряде случаев шаман прибегал к дополнительной трансформации ритуала, используя все те же вареные бараньи кости, но помещая их в пламя костра.

Гадание на огне с помощью бараньих костей

Для этого гадания снова были необходимы вареные бараньи кости.

Такую кость шаманы брали и подносили к огню.

Бытовали следующие приметы:

– если при поднесении косточки пламя начинало неистово трещать – нужно было готовиться к серьезным денежным потерям;

– если кость начала крошиться – семье Вопрошавшего суждено было претерпеть в ближайшем будущем какое-либо умаление (например, кто-то надолго или навсегда уедет, может сложить голову в сражении и т. д.);

– при появлении на кости черных разводов – имущество семьи Вопрошавшего должно было подвергнуться разграблению.

Конкретное подтверждение использования гуннами гадательных практик может быть обнаружено и в ряде письменных источников. Историк Джон Мэн, уже упоминавшийся нами, приводит любопытное свидетельство: «В 439 г. перед битвой с вестготами под Тулузой римский полководец Литорийрешил задобрить гуннов, входивших в состав его армии, проведя аруспикацио, церемонию гадания».

Ученый Отто Менхен-Гельфен полагает, что гунны вполне могли принять христианство: «Если бы их королевство так внезапно не пало, то гунны могли быть охвачены рано или поздно арианским христианством. Арианские готы были намного ближе к ним, чем римляне. По сравнению с закоренелыми католиками в умирающих городах Паннонии, не говоря уже о пленниках войны, готские вожди были почти равными к гуннской аристократии. Однако двух поколений медленно вырастающего симбиоза высшего слоя гуннского и германского обществ было недостаточно для того, чтобы перевести гуннов в религию готов».

Так что можно сделать вывод: гунны были реальным народом, со своей культурой и верованиями, и, конечно же, обладали суммой практических навыков и специальных познаний, позволявших им успешно обитать в довольно-таки непростых природных условиях. Вместе с тем именно гуннам было суждено стать легендарной силой, которая смела множество иных народов и позволила захватить новые, поистине необъятные территории.

Как же им это удалось?

И почему именно им, а не аланам, например, или вестготам?

Ответ на эти вопросы вы найдете в следующей главе.

Глава 3

Откуда пришли предки Аттилы и куда они стремились

Гунны вынужденно мигрировали на запад из понтийских и каспийских степей. Именно степь формировала их характер и боевые навыки. Сегодня благодаря инновационным методикам окультуривания земель былая среда обитания гуннов совершенно преобразилась. Иной пейзаж, иной воздух... Оказавшись там, решительно невозможно представить себе гуннскую степь. А без этого представления будет крайне сложно понять душу гуннов. А ведь их душа – ключ к пониманию того феномена, каким образом горстка кочевников, оставив степь, превратилась в самую мощную силу Европы.

Итак, как мы уже сказали, той первозданной степи, где некогда обитали гунны, уже нет. Однако у нас есть прекрасное средство, с помощью которого мы все-таки сможем в этой степи побывать!

Какое, спросите вы?

Что ж, все очень просто!

Давайте обратимся к литературной классике. А именно к первой повести А. П. Чехова, которая так и называется: «Степь». Писатель ведет рассказ, основываясь на восприятии ребенка, мальчика Егорушки. Это довольно-таки большое произведение, но внимательное прочтение его позволяет выписать ряд цитат, необходимых для нашего повествования. Мы приводим их ниже.

«...Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается... Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля – всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились ласточки, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким „тррр“ полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски...

Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же небо, равнину, холмы... Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница...

Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и – опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи...

Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун.

...Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании... Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельноседое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью – я, мол, готово – и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

...Всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле...

В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты – всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного „а-а!“, и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: „Сплю!сплю!сплю!“, а другая хохочет или заливается истерическим плачем – это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы... Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках... Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное „а-а!“ и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы... Немножко жутко. Авзглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. Итогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. Ив торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!».

Поразительное описание, не правда ли?

Можно представить себе, как влияла степь на формирование характера гуннов, откуда взялись суровый нрав, железная воля, изощренное умение преодолевать жизненные препятствия...

Кроме того, становится понятно, почему в итоге гуннам пришлось сняться с насиженных мест.

Недостаток продовольствия, отсутствие должного комфорта – все это и многое другое требовало наличия реальной базы.

У гуннов ее не было.

Поэтому ее требовалось завоевать.

В этом уже была разница между гуннами и прочими народами, обитавшими в более цивилизованных областях. Те просто жили, а гуннам грозила смерть. Именно поэтому решительность гуннов была беспредельна.

Первыми жертвами гуннов стали аланы.

Как пишет Аммиан Марцеллин: «...Гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами и обычно называются танаитами, произвели у них страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы, из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов».

Царство Эрменриха (Эрманариха) не представляло собой монолита, будучи раздробленным. Границы его между тем простирались от Черного до Балтийского моря. И вот теперь Эрменриху предстояло дать отпор гуннским ордам, которые возглавлял Баламбер, первый из гуннских вождей, вошедших в историю. Именно Баламбер был тем, на кого впоследствии равнялся сам Аттила.

Согласно «Истории» Марцеллина:

«...пораженный силой этой внезапной бури, Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор и отбиться от них; но так как молва все более усиливала ужас надвинувшихся бедствий, то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».

Надо заметить, что к тому моменту от некогда грозного владыки остготов осталась, пожалуй, лишь его репутация. К тому же он был весьма стар годами. В то время как раз случилось происшествие, которое прямо затронуло Эрменриха. Ходили слухи, что он был вероломно предан одним из собственных вассалов. Тот успел сбежать, однако не успел захватить с собой супругу. Эрменрих, разъяренный изменой вассала, приказал предать Сунильду (таково было имя жены изменника) жестокой казни. Тело несчастной на глазах толпы народа было разорвано пополам лошадями. За гибель невинной Сунильды вознамерились отомстить двое ее братьев. Они хотели убить Эрменриха, но юркому старику удалось спастись. Впрочем, братья серьезно его ранили. Последствия этого ранения оказались катастрофическими для предводителя остготов. Он словно разом постарел на двадцать лет и влачил жалкое существование, почти не покидая одра болезни. Сообщение о нашествии рати гуннов до такой степени потрясло его, что он предпочел свести счеты с жизнью. Естественно, войска остготов, уже зная о смерти Эрменриха, были психически надломлены и совершенно не настроены не то что на победу, но даже на мало-мальски серьезное противостояние.

Для гуннов это был легкий трофей!

Однако судьба остготского царства еще не была окончательно решена. Преемник Эрменриха Витимир, понимая, что напрямую ему с гуннами не совладать, решил прибегнуть к помощи интриги. Правда, это ему не сильно помогло. Обратимся вновь к Аммиану Марцеллину:

«Витимир, избранный после его (т. е. Эрменриха.– Примеч. составителя) кончины царем, оказывал некоторое время сопротивление аланам, опираясь на другое племя гуннов, которых он за деньги привлек в союз с собою. Но после многих понесенных им поражений он пал в битве, побежденный силой оружия. От имени его малолетнего сына приняли управление Алафей и Сафрак, вожди опытные и известные твердостью духа; но тяжкие обстоятельства сломили их, и, потеряв надежду дать отпор, они осторожно отступили и перешли к реке Данастию, которая протекает по обширным равнинам между Истром и Борисфеном».

Вот так перекраивалась карта Европы...

Какой-то миг, и картина стала иной.

Естественно, случившееся с остготами не стало тайной для других народов. Находим этому подтверждение все у того же Аммиана Марцеллина:

«Когда слухи об этих неожиданных событиях дошли до Атанариха, правителя тервингов (вестготов.— Примеч. составителя/, ...онрешил попытаться оказать сопротивление и развернуть все свои силы, если и на него будет сделано нападение, как на остальных. Он разбил большой лагерь на берегах Данастия в удобной местности поблизости от степей гревтунгов и в то же время выслал на 20миль вперед Мундериха (который был впоследствии командиром пограничной полосы в Аравии) с Лагариманом и другими старейшинами, поручив им высматривать приближение врага, пока он сам беспрепятственно занимался приготовлениями к битве.

Но дело вышло совсем не так, как он рассчитывал.

Гунны со свойственной им догадливостью заподозрили, что главные силы находятся дальше. Они обошли тех, кого увидели, и, когда те спокойно расположились на ночлег, сами при свете луны, рассеявшей мрак ночи, перешли через реку вброд и избрали наилучший образ действий. Опасаясь, чтобы передовой вестник не испугал стоявших дальше, они ринулись быстрым натиском на Атанариха.

Ошеломленный первым ударом, Атанарих, потеряв кое-кого из своих, вынужден был искать убежища в крутых горах. От неожиданности этого события и еще большего страха перед будущим он стал воздвигать высокие стены от берегов Гераза (Прута) до Дуная поблизости от области тайфалов. Он полагал, что, быстро и основательно соорудив это прикрытие, он обеспечит себе полную безопасность и спокойствие. Пока работа велась со всей энергией, гунны теснили его быстрым наступлением и могли бы совершенно погубить его своим появлением, если бы не оставили этого дела вследствие затруднительного положения, в которое их поставило обилие добычи».

Вчитайтесь в последние слова: «...затруднительного положения, в которое их поставило обилие добычи».

Каково?!

Они еще только разогревались, а триумф их был настолько невероятен, что количество военных трофеев, по сути, уже не поддавлось учету. И ведь что удивительно: Атанарих – это вам не Эрменрих! Опытный, целеустремленный военачальник, он сумел даже договориться с римлянами, убедив императора Валента признать независимость вестготов, находившихся под его началом. Забавно, что Атанарих гарантировал Валенту абсолютную защиту от любых варварских орд, могущих появиться в подвластном ему регионе. Более того, он настолько уверовал в свою безнаказанность, уповая на союз с Римом, что дерзнул объявить себя противником и искоренителем христианства! Для того чтобы его демарш увенчался успехом, Атанарих решил возродить древнюю религию готов, базировавшуюся на поклонении Нерфус, женскому божеству земли и плодородия. Отныне участь всех тех, кто исповедывал христианство и волею судьбы оказался на территории вестготов, находилась под угрозой. Им следовало забыть об Иисусе и поклоняться отныне отвратительным и жутким деревянным изваяниям богини Нерфус. Противящихся ожидала смерть.

Атанарих, как можно сделать вывод, был слишком уверен в своих силах. Он, скорее всего, и мысли не допускал о том, что его военный гений уступит степным инстинктам банды кочевников. И вот смотрите, чем все кончилось...