Аттила

Как вы думаете, куда же он направился?

Никогда не догадаетесь!

Зловредный старик, поневоле ставший жертвой рока, стащил лодку и умудрился каким-то чудом самостоятельно переправиться через Дунай. Простить прихожанам их вероломство старик никак не мог, а потому заявил гуннам, что готов открыть им ворота Маргуса в обмен на снятие всех обвинений в хищении артефактов. Гунны выслушали старика и... согласились с его условиями. То-то епископу радости было...

Под покровом ночи он преспокойно вернулся обратно и решил вознаградить караульных на воротах внеочередной проповедью о грехах и добродетелях. Красноречие его было настолько убедительным, что остолопы-караульные развесили уши и преспокойно позволили епископу оставить ворота открытыми. Гунны, выстроившиеся в боевом порядке на другом берегу Дуная, только этого и ждали. Они ворвались в город, и пошло-поехало! Сценарий был прежний, но за единственным, но крайне важным исключением: гуннам досталась внушительная добыча! Что касается жителей, то им была, как вы понимаете, уготована участь рабов. Город же Маргус, подобно Виминасию, мстительные гунны сожгли дотла. Кстати, он так и не был отстроен заново. Судьба епископа покрыта тайной, однако есть все основания полагать, что она оказалась куда завиднее той, что стала уделом его недавних прихожан...

А Аттила и Бледа добились, чего хотели!

Для них началась серьезная военная кампания, которая продолжалась примерно около трех лет. В итоге гунны стали владеть территориями городов Маргус, Констанция, Сингидун (совр. Белград), Сирмий (совр. Сремска Митровица). В их владения теперь входила долина Моравы, а значит, и единственный путь во Фракию. Аттила и Бледа были намерены двигаться дальше, но, как считает большинство историков, византийский император Феодосий II решил от них откупиться изрядным количеством золота и поручил своему главнокомандующему Анатолию заключить с гуннами новый мирный договор.

Его действие продолжалось около двух лет.

Кстати, именно тогда Аттила по-настоящему оценил те возможности, что открывает искусство дипломатии. Судя по всему, он позаботился о том, чтобы при его особе возник этакий камерный секретариат. Достоверно известно о том, что между ним и византийским императором Феодосием II шла переписка. Именно Аттила ставил условия от имени всех гуннов. Заметьте, что Бледа в дипломатическом общении с Византией не участвовал. Это был явный знак, что скоро грядут перемены.

Кстати, Аттила сызмальства отличался упорством и терпением. Не зная и азов дипломатии, он стремительно прогрессировал, учась у византийцев. Без сомнения, и уроки, преподанные ему еще Ругой, он тоже неплохо усвоил. Требования же, что выдвигал Аттила, не сильно изменились. В основном они касались перебежчиков, которые обосновались во Фракии и представляли определенную угрозу для проезжающих.

Феодосий II, похоже, заразил Аттилу идеей обмена послами.

При этом оба преследовали свои цели.

Аттила прекрасно понимал, что мир между ними вот-вот сойдет на нет.

С другой стороны, Константинополь тоже чувствовал, что приближаются новые военные конфликты; были специально изданы законы о повышении налогов на все продажи на 4 процента и о снятии льгот с землевладельцев в отношении службы в армии.

Между тем еще оставалось время для изысков дипломатии.

За все время перемирия от Византии прибыл лишь один посол по имени Сенатор. Это был истинный виртуоз; на Аттилу (а его было очень непросто чем-то поразить) он произвел неизгладимое впечатление. Будущему вождю гуннов было чему поучиться. Впрочем, толком они так ни о чем и не договорились.

Со своей стороны Аттила направил в Византию целый ряд разных посольств. По мнению Приска Панийского, Аттила включал в посольства тех лиц из своего окружения, кого желал облагодетельствовать за чужой счет. В Константинополе их принимали по-царски, удостаивали множества дорогих подарков, развлекали всеми возможными способами. Однако о деле разговор практически никогда не заходил.

Конечно же, обе стороны прекрасно понимали, что подобное положение вещей не может продолжаться до бесконечности.

Однако, если Аттила строил далеко идущие планы, его брат Бледа вполне довольствовался тем, чем уже располагал. Куда больше тайн дипломатии и стратегических схем его занимали самые примитивные забавы. В частности это относится к его шуту Зеркону.

Кривоногий Зеркон обладал на редкость отталкивающей внешностью. У этого жутковатого карлика вообще отсутствовал нос, на месте которого помещались две дырки. Его коронным номером были пародии на гуннском языке и на латыни. Если добавить, что он страшно шепелявил и просто дико заикался, можно себе представить его парадийное шоу. Любопытно, что Аттила мгновенно невзлюбил Зеркона, внушавшего ему отвращение. Поэтому карлик стал единоличной собственностью Бледы.

Смотрите, как разительно со временем начали проступать различия в характере братьев! Аттила был серьезен и сосредоточен, он неуклонно оттачивал воинское искусство, осваивал дипломатию, постоянно обогащал свое знание о мире. А вот Бледа мог часами предаваться забавам, внимая своему любимому Зеркону. Для карлика даже были выкованы особые доспехи; Бледа, к ужасу карлика, нередко прихватывал его, выбираясь на очередную военную вылазку. Подустав от хозяина, Зеркон сбежал, но был скоро пойман. Ему грозила лютая гибель, но он вовремя сообразил, как выкрутиться, заявив, что сбежал с тоски из-за отсутствия женской ласки! Бледа был в восторге, мигом его простил и подыскал ему сговорчивую мамзель среди дворни собственной супруги.

...Да, братья сильно отличались друг от друга.

Аттила был внутренне уже готов к великим свершениям, но существование брата связывало ему руки. Ведь брату принадлежала лучшая, более перспективная часть гуннских владений и сил. Без них все планы Аттилы никак не могли осуществиться. Вывод был ясен: Бледе следовало умереть!

У Иордана о намерении Аттилы лишить брата жизни можно прочитать следующее.

«Чтобы перед походом, который он готовил, быть равным [противнику], он ищет приращения сил своих путем братоубийства и, таким образом, влечет через истребление своих к всеобщему междоусобию. Но, по решению весов справедливости, он, взрастивший могущество свое гнусным средством, нашел постыдный конец своей жестокости.

После того как был коварно умерщвлен брат его Бледа, повелевавший значительной частью гуннов, Аттила соединил под своей властью все племя целиком и, собрав множество других племен, которые он держал тогда в своем подчинении, задумал покорить первенствующие народы мира – римлян и везеготов. Говорили, что войско его достигало пятисот тысяч».

Аттила пошел на убийство брата (возможно, даже собственноручно совершил его) при поддержке гуннской аристократии. В их числе было немало прозорливых людей, понимавших, какие перспективы откроются перед царством гуннов, если его возглавит Аттила. Переворот осуществился молниеносно; о каких-либо гражданских волнениях не было и речи. Характерно, что была сохранена жизнь жене Бледы. То есть, можно сказать, захват власти осуществился практически официально.

Аттила добился желаемого.

Он стал единоличным владыкой гуннов, их царем!

Для упрочения основ своей власти и царского величия Аттила объявил во всеуслышание о создании культа меча. Недоброжелательно настроенный к Аттиле Иордан передает подробности этого события, основываясь на данных Приска Панийского.

«Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей. Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах».

А без этого «могущества в войнах» было не обойтись. Один пусть еще не император, но уже царь намеревался бросить вызов другому императору.

Аттила мечтал сокрушить империю Феодосия!

...А где-то в подсознании у него наверняка маячила мысль о том, что наряду с Византией было бы неплохо покончить и самим Римом. Поистине державные амбиции!

Узурпируя власть у своего брата, Аттила, конечно же, не мог знать того, что ему и его империи отпущено всего десять лет жизни... Однако он, без сомнения, догадывался, что сидеть без дела у него вряд ли получится. Да, мирно почивать на лаврах ему, в сущности, за последовавшее затем десятилетие так и не пришлось. Впрочем, едва ли он сильно сокрушался по этому поводу. Ведь он же был Аттила – истинный воитель!

А ситуация, в которой оказались гунны, была весьма непростой.

Более того, взрывоопасной.

Пояснить ее можно при помощи небольшой житейской метафоры.

Представьте себе... садовое товарищество.

Да, обыкновенное садовое товарищество.

Впрочем, нет.

Пусть лучше у нас будет коттеджный поселок.

Итак, поселок.

Нарядные домики, ухоженные участки с садами, беседками, искусственными водоемами, чарующими гротами и прочими чудесами. И все так чинно и благородно, как говаривал М. М. Зощенко. Вдруг в один прекрасный день на территорию поселка заявляются доселе неведомые граждане. Они бесцеремонно врываются в ряд коттеджей, расположенных чуть ли не в самом центре поселка, и силой их захватывают, изгоняя прочь прежних обитателей; некоторых же оставляют себе прислуживать. Одним словом, пришельцы воцаряются в коттеджах хозяевами, а все попытки властей вернуть status quo накрываются медным тазом.

И вот так они и живут.

Складывается положение сродни фарсу.

С одной стороны, хозяева нетронутых коттеджей не могут не думать о том, что однажды разделят участь изгнанных обитателей поселка. Поэтому они просто мечтают раз и навсегда разобраться с захватчиками. Хотя и ужасно их боятся!

С другой стороны, сами пришельцы, когда стихают первые восторги обладания, необыкновенно остро чувствуют, что «пряников сладких всегда не хватает на всех». Им вот-вот понадобятся новые метры коттеджных владений; они уже начинают бить копытом, они прямо едва сдерживаются.

Спрашивается, что же ожидает эти стороны в будущем, причем самом ближайшем?

Несомненно, жесточайший вооруженный конфликт!

Именно это и произошло у гуннов, которыми отныне предводительствовал Аттила, с их соседями...

Однако нужно понять: Аттила – плоть от плоти своего народа!

Не проанализировав и не поняв феномен самого народа, нельзя в полной мере оценить и феномен народного героя, каким, несомненно, являлся Аттила.

Поэтому давайте пока что отвлечемся от Аттилы-царя и обратимся непосредственно к гуннам. Для этого нам понадобится перенестись во времени на сорок лет назад от изложенных выше событий – к моменту первого появления гуннов в Европе.

Глава 2

Гунны появляются!

Нашествие гуннов (хотя тогда еще никто не знал, что это будут именно они!) предвещало многое. Все были в напряженном смятении, ожидая прихода чего-то ужасного и неведомого. В воздухе буквально веяло бедой...

Аммиан Марцеллин, «последний римлянин», участник военных походов и историк, живший и трудившийся в IV в., замечательно отразил атмосферу тех тревожных дней. Так, он пишет в своей «Истории»: «Между тем Фортуна со своим крылатым колесом, вечно чередуя счастливые и несчастные события, вооружала Беллону вместе с фуриями и перенесла на Восток горестные события, о приближении которых возвещали совершенно ясные предсказания и знамения».

Помимо многих вещих предсказаний, изреченных прорицателями и авгурами (были еще такие знамения): метались собаки под вой волков, ночные птицы издавали жалобные крики, туманный восход солнца омрачал блеск утреннего дня, а в Антиохии в ссорах и драках между простонародьем вошло в обычай, если кто-то считает себя обиженным, дерзко восклицать: «Пусть живым сгорит Валент»; постоянно раздавались возгласы глашатаев, приказывавших сносить дрова, чтобы протопить бани Валентина, которые были сооружены по приказанию самого императора.

Все это чуть ли не прямо указывало, какой конец жизни грозит императору. Кроме того, дух убитого армянского царя и жалкие тени лиц, недавно казненных по делу Феодора, являлись многим во сне, изрекали страшные зловещие слова и наводили ужас.

Нашли как-то мертвого орла, лежавшего с перерезанным горлом, и смерть его знаменовала собой громадные и всеохватные бедствия общегосударственного значения. Наконец, когда сносили старые стены Халкедона, чтобы построить баню в Константинополе, сняв ряд камней, нашли на квадратной плите, находившейся в самой середине стены, следующую высеченную надпись, которая совершенно определенно открывала будущее:

Но когда влажные Нимфы по граду закружатся в пляске,В резвом веселье вдоль улиц несясь хорошо укрепленных,И когда стены со стоном оградою станут купанья:В эту годину толпа несметная бранных народов,Силой прошедши Дуная прекрасно текущего волны,Скифов обширную область и землю мизинцев погубит.В дерзком и диком порыве вступивши в страну пеонийцев,Там же и жизни конец обретет и жестокую гибель [1]

И вот настала весна 376 года.

На границах Римской империи всегда было неспокойно (таково уж извечное свойство почти всех приграничных земель), но к этому времени все без исключения осведомители передавали сведения о том, что происходит нечто сверхъестественное. Со стороны Балкан двигалось колоссальное количество людей. Они явно были согнаны с насиженных мест и пытались теперь спастись бегством. Эта безмерная людская масса сходилась у Дуная, и день ото дня численность ее росла. Происходило знаменитое «переселение народов».

Что же явилось его причиной?

Быть может, некий природный катаклизм, доселе неведомый?

Оказалось, люди!

Имя им было – гунны.

Аммиан Марцеллин оставил нам впечатляющее описание этого загадочного и непостижимого народа.

Он сообщал.

«Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру.

Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов.

При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть.

Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней.

Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения.

Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути.

Иной раз, будучи чем-нибудь обижены, они вступают в битву; в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производя страшное убийство. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не приходилось видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь.

Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком.

Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, соединяются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше.

Когда нет войны, они вероломны, непостоянны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что нечестно, ненадежны в слове и темны, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того переменчивы и гневливы, что иной раз в один и тот же день отступаются от своих союзников. Без всякого подстрекательства, и точно так же без чьего бы то ни было посредства, опять мирятся.

Этот подвижный и неукротимый народ, воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов, древних массагетов... »

Согласитесь, описание невольно внушает ужас!

Это уже не рать, это некая ужасная и неотвратимая стихия, словно призванная сокрушить сами основы цивилизации. Забавно, что описание Марцеллина, в действительности даже не видевшего гуннов (!), стало матрицей для его последователей, нередко вообще забывавших о чувстве меры.

Так, например, маститый готский историк Иордан изображал гуннов следующим образом: «Это низкорослые, грязные, мерзкие дикари, порождения ведьм и нечистых духов; вместо головы у них бесформенный ком, а вместо глаз крохотные отверстия... Свет, ниспадавший на свод черепа, едва достигает у них запавших внутрь зрачков. ...Хоть и обладают они обличьем человеческим, но жестоки, словно дикие звери».

И тот же Иордан далее, характеризуя самого Аттилу, упоминает о его горделивой поступи, сознании им своего величия, властном характере и умеренных потребностях. Нельзя не отметить противоречивых деталей, но таково уж было свойство пиара древности, что гунны и их предводитель Аттила сохранились в памяти поколений как жуткие нелюди, дикие исчадия ада.

А ведь на самом деле подобная информация совершенно не соответствовала действительности! Как справедливо замечает Отто Менхен-Гельфен, один из самых известных в мире специалистов по гуннам, «демонизация гуннов не препятствовала латинским историкам и религиозным исследователям изучать прошлое гуннов и описывать их так, как это сделал Аммианус. Тем не менее запах серы и жар адского пламени, в которые обволакивались гунны, отнюдь не благоприятствовали историческому исследованию»[2].

Увы, к сожалению, наука довольно нередко грешит своей склонностью следовать распространенным штампам. Так, например, еще на излете 1960-х годов и в отечественной историографии явно преобладало мнение о том, что гунны – это алчные и ничтожные грабители; что касается Аттилы, то за ним прочно закрепился ярлык примитивного и кровожадного разбойника. Подтверждение этому можно найти, например, в статье Л. А. Ельницкого, опубликованной в таком авторитетном печатном издании, как «Вопросы истории».

«Врассказах современников образ Аттилы преломляется через окруженные легендами собирательные и эпические портреты вождей кочевников. В личных впечатлениях Приска Панийского – образованного грека, общавшегося с Аттилой, проступают черты знаменитого Модэ шаньюя, гуннского же вождя, отделенного от Аттилы более чем полутысячелетним периодом, а также легендарного Огуэ кагана из гуннско-уйгурских сказаний. С другой стороны, Аттила был прототипом для короля Этцеля из „Песни о нибелунгах“ и короля Атли из скандинавских саг.

Представление о так называемой „исторической миссии“ Аттилы как разрушителя Римской империи возникло еще в Средние века. Христианская церковь поспешила объявить его „бичом Божьим“. Описания походов гуннских орд из Прикаспийских степей в Восточную Европу наполнены сообщениями о разорениях и грабежах, варварском, бессмысленном разрушении городов, уничтожении материальных и духовных ценностей. Рассуждения об исторической роли гуннов, может быть, в большей степени, чем другие варвары, содействовавших уничтожению античной цивилизации и падению рабовладельческого Рима, фигурируют иногда и в сочинениях более поздних историков гуннского мира. Подобная точка зрения в свое время нашла своего сторонника и в лице советского востоковеда А. Н. Бернштама, автора „Очерка истории гуннов “ (Л., 1950). Позднее автор признал ошибочной свою оценку гуннов как исторически прогрессивной силы.

Но, несмотря на то что историческая наука в общем уже довольно давно и достаточно прочно утвердилась во мнении, что кочевнические грабители, в их числе и гуннские орды, были скорее паразитами на теле ослабленного античного мира, чем носителями „исторической миссии“ его уничтожения (эту миссию выполняли совсем другие, по преимуществу внутренние силы, обусловившие распад рабовладельческих отношений), все же еще и теперь нередки голоса, старающиеся закрепить за Аттилой славу великого полководца и выдающегося государственного деятеля. Против этих тенденций выступает историк и археолог О. Менхен-Гельфен в статье „Аттила – вождь грабителей (лестарх) или государственный деятель с высокими целями?“. Он возражает, в частности, против концепции Г. Вирта, согласно которой Аттила хотел обратить Гуннское царство в рационально построенный политический и хозяйственный организм, для поддержания коего он всячески стремился использовать способности и знания захваченных им римских провинциалов. Стремился он якобы и к регулярной торговле с империей, ради чего гунны готовы были воевать с Римом, когда последний противился развитию этих торговых связей. В действительности же, как показывает Менхен-Гельфен, торговля эта сводилась для гуннов преимущественно к приобретению предметов роскоши. Менхен-Гельфен опровергает Вирта и других историков, видящих в „логадах“ Аттилы государственный аппарат, посредством которого осуществлялось управление царством. Он показывает, что в числе логадов, разнообразной по составу группы „лучшихлюдей“, были и приближенные к гуннскому двору греческие риторы и философы, равно как и вообще люди, лишенные военного или административного авторитета. Он указывает еще и на то, что в сообщениях Приска Панийского о стремлении Аттилы вернуть на места их прежних поселений укрывшихся в пределах империи беглецов (phygades) имеется в виду не перебежавшее к римлянам сельское население завоеванных гуннами областей, а представители гуннских же племен, искавших на территории империи защиты от притеснений и преследований со стороны „царских гуннов“. Так что сами же гунны, и при этом нередко именно гуннские аристократы, видели в Аттиле не столько объединителя и организатора племен, устроителя государства, сколько притеснителя, безжалостного убийцу своих возможных соперников из числа соплеменников, грабителя и разорителя подчиненных и соседних гуннам народов».

Обратите внимание на все те же противоречия: автор изничижает Аттилу, но в то же самое время прибегает к ссылке на Менхен-Гельфена и упоминает о... «приближенных к гуннскому двору греческих риторах и философах»! Не странно ли, что «грабитель и разоритель», «безжалостный убийца», дикий и невежественный Аттила способен почему-то оценить изыски риторики и философии? Да и вообще, разве можно представить себе реальность образования державы, подобной Гуннскому царству при Аттиле, человеком, руководствующимся лишь низменными инстинктами?