Дневник, 2006 год

— Я считаю, что он хороший. Переводчику ведь очень трудно попасть в настроение автора. У моих стихов определенная рифма, звук, тон. И мне кажется, Сергей поймал это. Мне бы очень хотелось, чтобы мои пьесы тоже были переведены на русский. Пока никто не предлагает. Этот сборник стихов предложил издать Есин (до недавнего времени — ректор Литературного института. — «НН»).

И из всех аспирантур вы выбрали аспирантуру Литературного института, где сейчас учитесь. Почему? — Потому что Сергей Николаевич Есин — человек, который взял и поймал меня. Я такой человек, если меня не схватить в какой-то момент, то буду писать себе, и только в стол. Очень уважаю Литературный институт, и очень благодарна ему за то, что мне дали шанс. Ведь я американка и не все так просто. Сергей Николаевич не стесняется, например, давать призы нерусскому человеку, и это очень здорово. Мне очень важно, что меня здесь, в России, поддерживают. Когда меня поддерживают, я готова плыть, бежать, но быть там, где меня приветствуют. Мне это очень нужно, как и любому художнику».

Сюда же, дабы создать ощущение парности, впечатываю другую цитату, уже из вчерашнего «Труда». Это небольшая статья Толи Стародубца, который описывает ситуацию на Национальной выставке-ярмарке «Книги России». Вот она: «Веселую церемонию вручения антипремии «Абзац» устроители вынесли на главную сцену ярмарки. В номинации «Худшая редактура» «победила» книга Юлии Латыниной «Джаханнам, или До встречи в аду», где встречаются такие, например, перлы: «Из самолета вывалился трап, как язык из задницы собаки». Три соображения посетили меня, когда я увидел этот пассаж в газете: во-первых, Юлия Латынина выпускница Литинститута, во-вторых, наверное, нельзя быть одинаково успешной во всем, а младшая Латынина очень умная молодая дама и прекрасный аналитик нашей экономики, в-третьих, я всегда чувствовал, что ко мне плохо относилась ее мать. Достаточно вспомнить статью в старой «Литгазете» о моей повести «Стоящая в дверях».

Худшей, по мнению экспертов, книгой ярмарки оказалась книга старшего Безрукова, по которой был снят ужасный сериал про Есенина.

Пришлось рано ехать на работу. Отослал через Евгению Александровну несколько экземпляров реферата: Н.Н. Скатову, С.Н. Филюшкиной, Л.В. Павловой, В.К. Харченко, Лене Быкову в Екатеринбург, весь день по мелочам суетился, а в пятом часу начал семинар с приставкинской молодежью. У него очень милые и не без таланта девочки, обидно, что плохо ориентированные и без ощущения первичности языка. Разбирали два очень разных рассказа Аллы Дубинской из Обнинска. Один — «Предсказание», в котором киты выбрасываются на берега Балтийского моря, а другой — «Разговор», о молодом человеке и девушке, ведущих бесконечные телефонные разговоры. Он, не любя ее, никак не может «отпустить» свою партнершу. Все, что можно, я объяснил, показал небрежности и неточности языка. Моя теория состоит в следующем: студент должен всему научиться сам, обязанность мастера в меру собственных сил показать студенту его ошибки.

Вечером в честь сорокалетия творческой деятельности Владислава Пьявко в центре Павла Слободкина, в моем любимейшем московском зале, состоялся концерт. В.П. пел под аккомпанемент Аркадия Севидова. Сама по себе встреча этих двух выдающихся мастеров знаменательна. Голос, конечно, не тот, что на «молодых» дисках певца, но тонкое наслаждение доставляли фразировка, акценты, наполненность содержания. Мне очень нравится и отвага мастера — любые ноты хватает дерзко и отчаянно. В программе были Чайковский, Рахманинов и Свиридов. Когда слушал романсы Чайковского, особенно на слова Апухтина, отчетливо представлял, кому и по какому случаю романсы были написаны, по крайней мере, какого сорта переживания легли в их основу. Переживания все равны. Как обычно, в концерт Фонда Ирины Архиповой включена инструментальная музыка. Севидов играет очень не сентиментально, более мужественно и отважнее, чем Петров. Меня всегда поражает то, что вся диалектика заключена в одном человеческом сердце. Невероятно сильное впечатление произвели Элегия и скерцо из Трио ля минор. Три замечательные молодые девушки. Мне кажется, музыка Свиридова только начинает восхождение, захват вершин, сердце самой широкой публики.

Во время концерта была опасность, что крышка рояля может обломиться от массы букетов, которые Владислав Пьявко изобретательно укладывал рядочками.

На обратном пути у метро закусил в «Макональдсе» жареной картошкой. На концерт умышленно не поехал на своей машине. В.Е. — ах, уж эти сомнительные Ефимычи — сказал шоферам, чтобы они не возились с моей машиной, ну вот я и ответил ему некоторым неудобством: теперь машину вызываю.

18 марта, суббота. Утром рано ездил в «Метро» за продуктами. Серьезно готовлюсь к дню рождения В.С. У нее с этим связано какое-то суеверие. Занимался хозяйством. К завтрашнему дню у меня уже готов традиционный фаршированный судак, посолил по новому рецепту, с водкой и лимонным соком, целую семгу, которую купил в прошлое воскресенье на рынке в Теплом Стане. Но работы еще целый воз: главное, это разобрать обеденный стол, на котором рукописи, компьютер, черновики и письма. В перерывах читал рукопись Бориса Сумашедова об Арсеньеве, знаменитом ученом-путешественнике. По мотивам книги Арсенбева «Дерсу Узала» в свое время Куросава снял фильм. Рукопись по-своему хороша, пока Боря не ищет новых, как ему кажется, ходов, эффектных постмодернистских положений. Пока все движется традиционно и предельно просто, то неплохо. Именно в таком устаревшем виде рукопись и могла бы увидеть свет. Но, наверное, не выйдет, потому что время, когда подобные рукописи становились книгами, прошло. Вот если бы Арсеньев был трансвеститом или серийным убийцей…

Опять приходится возвращаться к нашему фестивалю. Прочел полосу в «Культуре» о Гатчине. Полоса еще раз подтвердила мои собственные размышления — фестиваль превращается в некую групповую кинотусовку, все дальше уходящую от чистого соревнования. Светлана Хохрякова, ученица Инны Люциановны, в искусстве не одарена и относится ко всему, что там происходит, с хищной прожорливостью обычной тусовщицы. Впрочем, я об этом писал.

Попала мне в руки и «Экспресс-газета». Собственно говоря, я ее впервые читаю. Вот заголовки из нее: «Елену Темникову соблазнил карлик», «Светлана Сурганова облысела от рака», «Бари Алибасов вставил в член кольцо»… В таком же духе описан и кинофестиваль. У фотографий такие подписи: «Ложе любви. Аркадий Инин настоятельно уговаривал Ларису Кудрявцеву испытать прочность гостиничной кровати». Под фотографией Кирилла Лаврова: «Народный артист платит костюмерше Насте по сто евро в день». В качестве аннотации ко всей этой переперченной солянке с фотографиями и текстами: «В кулуарах Гатчинского фестиваля «Литература и кино», который завершился на прошлой неделе, прозвучало много признаний». Оказывается, с некоторых пор Виктор Сухоруков боится выключать свет, когда остается с женщиной наедине, писатель Сергей Есин возбуждается от вида дамских ножек в чулочках, Наталья Гвоздикова пожаловалась, что Евг. Жариков поднимает колбасу с пола и ест. Я сомневаюсь, нужно ли нам приглашать на фестиваль журналистов подобных изданий. С другой стороны, что бы они ни писали, теперь о фестивале хотя бы знают все.

Попутно об истории с женскими чулочками. Шла пресс-конференция, я говорил, что в то время, когда наше телевидение полно самых экстравагантных сцен, нас заставляют видеть то амплитуду, вверх вниз, лопаток героя, то быстро виляющую из стороны в сторону его задницу, или героиню, восседающую на партнере верхом, как амазонка, в фильме Говорухина ничего подобного нет. В нем лишь милая молодая женщина утром, тихо и скромно, надевает на ногу чулок — и в этом «обнажении» больше эротики и страсти, чем во всех телевизионных похабных картинках, вместе взятых.

19 марта, воскресенье. Я не уверен, что в следующем году мы не отметим день рождения В.С. в каком-нибудь ресторане — уже не остается сил приводить в порядок квартиру, а мне еще надо перетаскивать огромное количество рукописей и книг из большой комнаты в кабинет. В общем, началось все с самого утра и к двум часам, мы с Витей только всё закончили, и если бы не он, я бы просто рухнул под объемом уже этой, предварительной, работы. В то время как Витя методично чистил кухню, я накрывал на стол. Незадолго до того, как начали собираться гости, у меня возник психоз: не хватит закусок, я побежал в магазин и принес еще по 700 граммов осетрины, семги и ветчины, и все это к фаршированному судаку, салатам, овощам, грибам, селедке… Но зато и повеселились мы замечательно! Пришли Толик с Людой, Лёня с Ирой, а вечером и С.П., после театра, где он был с сыном. Пили только шампанское, народ ослабел — к водке и коньяку никто не притронулся. А самое главное, возник какой-то светлый, интересный разговор об искусстве; Валя, как всегда, ушла в воспоминания об Африке, Мадагаскаре, Лондоне… Лёня принес ей в подарок видеоплейер.

Все закончилось довольно рано, и я занялся уборкой, размышляя о двух грянувших в мире событиях. Во-первых, демонстрация молодежи в Париже. Когда-то, в 67-м году, еще не ушел с поста де Голль, я был в Париже и видел нечто подобное. И вот теперь я подумал: как повезло нашему правительству и лично господину Путину, что у нашего народа и нашего студенчества совершенно иной менталитет. Мы настолько уже не верим во власть, что с ней и не боремся, а возникни в России ситуация, схожая с французской, — зная наш коллективизм, стремительную вовлекаемость толпы, вполне можно было бы ожидать конца режима. Казалось бы, видя повсеместно огромное количество нестыковок, нарушений, трагедий, бюрократических беспорядков, можно ожидать самого страшного, что раскачает любую лодку. И из последних событий такого рода — авария в метро: устанавливая на какой-то улице рекламные столбы, рабочие проткнули сваей туннель метро, и столб пробил крышу проходившего внизу поезда. Такое ощущение, что вокруг царит беззаконие, опирающееся на бесконтрольность, что эти обширные новостройки, с огромными элитными домами и супермаркетами — декорация, которая может рухнуть в любую минуту. Воистину — эра Нодара Кончели.

20 марта, понедельник. Какое счастье не каждый день ходить на работу! Утром с чувством глубокого удовлетворения сообщил по телефону Влад. Ефимовичу, что во вторник к девяти часам мне нужна машина, чтобы ехать в министерство. После этого расставлял на место вымытую вчера посуду, ходил в Штокман за ботинками, несколько раз ел то рыбу, то салат, а в перерывах между этими полуделами занимался рукописями и романом. Пишу сцену с вскрытием могилы Гоголя.

Ездил на проспект Вернадского к Леве Аннинскому за книгой об Яр-Кравченко. В веренице предательств интеллигенцией друг друга здесь особо невинная страница. Книга только что вышла, в ней переписка еще мальчика-художника и Николая Клюева, крупнейшего русского поэта, автора знаменитой поэмы «Погорельщина».

У Левы меня поили чаем, у них прелестный трех-четырехлетний внук Денис. Много разговаривали о кино. В частности, о нашем гатчинском фестивале. Я говорил о том, что делается за кулисами фестиваля «Литература и кино». Мне кажется, все это не случайность, а есть инициатор — Света Хохрякова. Валя во многое просто не вникает, она человек внушаемый, а Генриетта Карповна не всегда понимает, что происходит. Наш фестиваль создан для того, чтобы оживить влияние литературы на кино, а не для того, чтобы обслуживать кого-либо из кинодеятелей и групповые привязанности отдельных членов отборочной комиссии. В разговоре с Левой я назвал три картины, которые никакого отношения к теме фестиваля не имеют. Во-первых, это не фильм, а скорее большая телепередача о Елене Медведевой, во-вторых, это фильм об Аскольдове, довольно далекий от литературы, в-третьих это, конечно, фильм Огородникова, вообще никак с литературой не связанный.

После кино стали говорить о литературе, о правых и левых, о сборе материала и письме. Опять я был поражен тем, какие общие у разных писателей методы работы: заглянуть вечером в последнюю страничку работы, прочертить в голове завтрашний материал — и к утру все созреет. Лева говорил и о горизонте воображения. Мы совершенно одинаково собираем материал, сначала обчитываем все комментарии и лишь на последней стадии читаем основные тексты.

Вечером Витя показал свою зачетную книжку: последнее его достижение — он сдал зачет по философии. И он, сельский парнишка, конечно, молодец, а в институте, насколько я понимаю, приличная халтура.

Звонил С.В. Степашин, благодарил меня за книгу. Вот тут и начинаешь примиряться с властью. Я уже давно подметил, что у Степашина есть одна чисто русская и очень «моя» черта: стремление все время что-то узнавать и учиться.

21 марта, вторник. Утром наконец-то состоялась коллегия Агентства по надзору за образованием, которая должна утвердить БНТ в должности ректора. В этом зале я был только единожды, когда встречался с В.Г. Кинелёвым, тогда же сразу решилось, что делать с институтом. Собственно говоря, после Кинелёва и не было министра или даже замминистра, с которым можно было бы обсудить вопросы маленького вуза. Сейчас всё утонуло в слове р е ф о р м а, в проформе, в соблюдении четкого чиновничьего ранжира. Зал изменился, и мне, по сравнению с порядком в Минкульте, показалось все довольно смешным: по бокам идут столики для внемлющих чиновников, три или четыре ряда стульев в конце зала — для зрителей, а на столе коллегии, как в Совмине, стоят индивидуальные экраны компьютеров. За столом сидела, кажется, та самая дама с армянской фамилией, с которой я переписывался. Она все-таки пока выиграла, в роли ректора меня уже нет. Мы обменялись понимающими взглядами. Я подумал, если она хоть что-нибудь скажет, она пропала, тогда я тоже кое-что скажу, и так, как они не любят. Народа, кроме самих членов коллегии, почти никого не было, дама промолчала, я оставил свои заготовленные фразы для дневника. Это психология все же бывшего ректора: скоро лицензирование, не надо портить отношение с агентством.

Начали с кадрового вопроса, и после я довольно быстро ушел. Сначала речь шла о Петрозаводском университете, где произошли безальтернативные выборы и были мизерные проценты «против», утвердили нового ректоpa. Уже у этого нового спросили об атмосфере в вузе. И вот вызвали БНТ. По своей интеллигентной привычке, Б.Н. заговорил тихим голосом, и его сразу же попросили говорить громче. Но перед этим прочли весь послужной его список. Новый ректор сделал очень крутую карьеру от переводчика в министерстве рыбного хозяйства до ректора. Самое для Литинститута неловкое — это 6 претендентов, каждый из которых назван был по имени, включая не явившегося на собрание А.В. Дьяченко. Ах, эти решительные бывшие военные! В строку поставили отсутствовавшего Дьяченко и довольно стыдный расклад голосов: один — за Бояринова, три — за Сегеня. Для посторонних, в отличие от меня не очень ощущающих природу вуза с поразительными амбициями преподавателей, это всё показалось диким. У БНТ спросили: какие сейчас решаются вопросы, и он очень тактично сказал, что прорабатываются вопросы конфиденциального характера, и это, насколько я понял, вопросы кадровые. Всё это справедливо и необходимо. Важно лишь одно: не победит ли в институте самая ничтожная, формально-бюрократическая линия? Впрочем, это линия самая легкая, потому что творчество — не только импульсивные, интуитивные решения, которые, по сути дела, всегда точны, но и ответственность, просчитанность контраргументов. До сих пор держу в памяти слова Алексея Лисунова относительно педагогического школьного направления образования у нас в институте.

После утверждения БНТ подняли меня и подарили в роскошном футляре письменный, с золотой авторучкой и часами, прибор, который сейчас стоит на моем столе на кафедре. Дали и грамоту, уже как заведующему кафедрой, за большую и плодотворную работу по воспитанию кадров и за успешное литературное творчество — я обрадовался, как точна формулировка! Поднесли мне и цветы, которые я тут же передарил несчастной, сломленной своим бюрократическим имиджем Акимкиной, и попросил слова. Я поблагодарил министерство и агентство за то, что за 13 лет моего ректорства они нашему вузу не мешали. Это позволило ему подняться от ведомственной принадлежности Союзу писателей до вуза всероссийского, обладающего высоким имиджем творческого и престижного характера. Я также сказал, что в свое время возникала альтернатива: пойти под крыло министерства культуры или министерства образования, и я рад, что сделан был правильный выбор.

На семинаре обсуждали рассказ Оксаны Гордеевой из Иркутска «Выходила девка замуж». Рассказ очень хорош, а главное, с каким-то не известным в институте языком. Написавший очень тонкую рецензию Роман Подлесских отметил: «Рассказ совершенно невозможно свести к сюжету, думается, что сюжет здесь играет вспомогательную роль и характеры, которые в рассказе только наметились, не слишком важны для автора… Рассказ Оксаны Гордеевой — это пространство слова. Пространство речи и есть главный герой повествования». А я почему-то подумал, какое верное в свое время существовало правило: не брать в Литинститут студентов, не проработавших один-два года на производстве, без, так сказать, школы жизни. Не поэтому ли заочники у нас значительно сильнее наших милых мальчиков и девочек с дневного отделения?

22 марта, среда. У меня опять конвейер: утром час возился в спортзале, еле дотюхал домой, потом защита дипломов, потом семинар студенток Приставкина, с которыми мне буквально не о чём говорить, ими никто не занимается, и они, бултыхаясь в собственном болоте, пишут какое-то рукоделие.

Защита прошла быстро и очень удачно, защищались студенты Н.С. Евдокимова, он ходит трудно и у нас — последний год. Но как замечательно он работает. Хорошая, плотная сегодняшняя проза. До того как мне надо было идти на семинар, я просмотрел четверых, из них троим: М. Канарской, О. Кривцовой и Д. Заварову дал бы «с отличием», но дали только двум последним. А из прошлой даже не шестерки, а семерки мы «с отличием», кажется, не дали никому. В зале, когда возник вопрос, от чего зависит такая урожайность семинара, я ответил: от руководителя и в данном случае от того, что идут заочники. Но вот приставкинские-то заочнки не так хороши!

Вечером все в том же направлении новой ректорской программы развития духовности прошел «Восточно-европейский диван». Свои стихи читали Валех и Максим. Восток и Запад. На этот раз мне все не понравилось. Стихи Валеха однотонны по содержанию, они написаны по-русски, но как некий подстрочник, а стихи Максима стали надоедать однообразностью медитативной, как заклинание, формой и привычной уже созерцательностью.

Утром читал английский и пристрастно просматривал книгу об А. Яр-Кравченко и Н. Клюеве. Какой силы страсть возникает между поэтических строк, какие перипетии судеб! В новой «Литературке» очень неплохая статья В.С. Там же прочел еще и комментарий о фильмах «Полумгла» и «Сволочи» — в обоих, кстати, сценаристы не очень привычны. В одном — Кунин, который живет в Мюнхене, в другом — Болгарин, тоже не из Москвы. Оба, естественно, жаловались, что их не так поняли и исказили, но, на мой взгляд человека того времени, в обоих фильмах выразительная и легко играемая неправда. Ах, эта тонкая конъюнктура нашей интеллигенции, которая, конечно, свободна и вольна, но четко знает, о чем думает начальство. Я очень хорошо чувствую, что могла сделать советская власть, а чего не могла, есть уровень подлости, на которую она никогда бы не пошла. На картину «Сволочи» агентство Швыдкого дало 700 тысяч долларов.

23 марта, четверг. Еще в постели продолжал читать книгу «Последние кометы»: трагическая переписка и жизнь Анатолия Яр— Кравченко и Николая Клюева. Из этой переписки всплывает и поразительный, неизвестный мне поэт. При этом отчетливо читается огромное влияние, которое он оказал на С.А. Есенина. Здесь же виден и масштаб самого Есенина, на литературоведческих весах он, конечно, мельче автора знаменитой «Погорельщины».

В два тридцать в кабинете у БНТ собрали совещание по Дню открытых дверей. Предполагается самое формальное мероприятие: выступления ректора, заведующих кафедрами, и ответственного секретаря. Ведь это не консультация для решивших поступать, а акция по привлечению молодых ребят в институт. Наверное, так бы все и прошло, но Минералов предложил какие-то поэтические чтения, а у меня наготове был более широкий план: выставка книг преподавателей, «парад» наших лучших студентов, консультации «по углам» — проза, поэзия, драматургия, публицистика. Хорошо бы показать и студенческий «капустник», провести экскурсии по зданию и территории, а в конце всех накормить «бесплатным студенческим обедом». Все как бы согласились с моим прожектом, но заговорили о вертикали: выполнять-де его должна кафедра творчества. Как известно, так делал Иосиф Виссарионович: ты предложил, ты и отвечай.

Неожиданно слово взял Владимир Гусев и стал говорить, что после выборов все разболталось, это касается не только студентов, но и преподавателей, кое-кто из них даже на защиту стал являться подшофе. Я подбросил сюда давно тревожащий меня факт проживания таджиков с женами в столярке. Судя по телепередачам, большинство пожаров возникает именно из-за такого несанкционированного проживания. Это были не лучшие минуты для Марии Валерьевны и доблестного Ефимыча. Он, конечно, изобразит мой демарш как ответную месть за транспортные мне препоны, но если эта антипожарная озабоченность приведет к необходимым мерам, я не буду возражать и против такой его трактовки. БНТ в заключение много говорил на модную в России тему: о выстраивании в институте вертикали. Не идем ли мы навстречу педагогическому вузу.

Вечером я ездил в институт к Нелли Васильевне Мотрошиловой. Мы провели вместе несколько часов, посидели где-то в пиццерии, а самое главное, удивительно поговорили. Здесь было несколько тезисов, передать которые, не огрубляя, я не берусь. От веры в Бога до политического диссидентства. Я говорил о том чувстве брезгливости, которое всегда испытывал к самиздату, кухонным разговорам, всему тому, чем так гордились шестидесятники. Много говорили о таком сложном явлении современной жизни, как тусовка. Если раньше ее определяло много факторов, то теперь это все ближе к экономике. Чем ниже уровень людей, тем скорее и проще они соединяются в группы, нет основания для продолжительных рефлексий. Все это я, конечно, использую в своих работах. Говорили о слабой информированности сегодняшней жизни, это в информационный-то век!

По телевизору вечером — арест председателя городского собрания в регионе, уличенного во взятке за лоббирование повышения коммунальных услуг. Прозвучала сумма в 60 тысяч долларов, которая должна была быть разделена с подельщиками. Какие же с населения дерут поборы при таком размахе коррупции! На этом фоне рассуждения В.В. Путина о гигантских международных проектах с нефтью и газом кажутся менее величественными. Ой, дружок, наведи попервости порядок дома.

В.Е. отказал мне в машине для поездки на коллегию в Минкульт: надо везти Горшкова. Эта мелкая война меня веселит, хотя и отвлекает.

24 марта, пятница. Несколько дней назад раз пять или шесть дома срабатывала охранная сигнализация. Вчера вечером были мастера, которые сказали, что теперь надо заключать новый договор — не только на охрану квартиры, но и на ремонт и обслуживание сигнализации. Одновременно предложили купить новый прибор для обслуживания стоимостью в 5 тысяч рублей.

Как самый законопослушный гражданин утром я поехал в бюро. Все те же наглые обслуживающие дамы, все то же пренебрежение к клиентам. Там почти бунт, ни один человек не смог сразу заключить договор. Нужно несколько раз приезжать, получать счет на оплату, оплачивать его, потом ехать обратно. Представил себе, как подобное сделали бы в цивилизованной стране: сразу бы прислали по почте пакет документов с запиской, в которой бы все разъясняли. Судя по разговорам, милицейская охрана организовала для кормления еще некую фирму «Импульс», ей-то и делегировано техническое обслуживание. Не удивлюсь, если в этой фирме кормятся ближние родственники или любушки милицейских начальников. Страна буквально прогнивает от отсутствия цивилизованности, от воровства и коррупции.

Утром же говорил по телефону с Галиной Степановной Костровой: она едет в издательство, чтобы снять кое-какие вопросы. Галя рассказала о размолвке между Распутиным и Дорониной. Дело оказалось вот в чем. В МХТе у Табакова на малой, кажется, сцене прошел спектакль по повести Распутина «Живи и помни». Когда еще только об этом объявило телевидение, я подумал, что в согласии Распутина на спектакль в другом московском театре, а особенно не дружественном Т.В., есть какая-то этическая неувязка. Было время, когда в «Литгазете» десять лет подряд имя Распутина не употреблялось, и тем не менее в единственном из московских театров все это время была в репертуаре его пьеса. Как отнесется, подумал я тогда же, к этому Доронина? Формально она отнеслась отрицательно не к этому, а к тому, что в одном из интервью на вопрос относительно самой Дорониной в роли Настены Валентин Григорьевич ответил, что она эту роль никогда не играла. Запамятовал. Это не так, был телевизионный фильм, чуть ли не Эфросом еще поставленный. В общем, когда буквально в те же самые дни во МХАТе им. Горького был бенефис Стриженовой, или даже юбилейный спектакль, и все актеры и режиссеры, а значит и Доронина, выходили на поклон, и в том числе выходил автор, то на сцене рядом с Распутиным Т.В. не встала, а почти демонстративно отошла. Потом ее несколько раз не соединила с Распутиным, когда он хотел объясниться, Зинаида Ивановна. Все стало ясно, и причина, конечно, не в этой досадной устной «опечатке». У нас, у русских, особое отношение к неверности — слово «предательство» не употребляю. Нам всем эта неверность мстит. Помню, когда О.П. Табаков предложил мне в том же самом МХАТе поставить спектакль по «Имитатору», и я, согласившись вначале, потом ему отказал в пользу В. Фокина, то чем это закончилось? Спектакль не пошел нигде.

Днем был у П.А. Николаева, носил ему реферат. Петр Алексеевич со своей блестящей памятью по-прежнему ясен умом, недуг тянет его со стороны телесной. Ходит он плоховато, сил все меньше и меньше. Но все равно обещал приехать на мою защиту в Педагогическом университете. Разговаривать с ним мне так же приятно и легко, как и с Нелли Васильевной.

Теперь, если уж я взял очень высокую планку в вопросе о предательстве, то еще одна история. Вечером я должен был идти в театр на спектакль в камерной опере Покровского. Уже подошел к метро, как раздался телефонный звонок С.П.: ректор освободил его от обязанностей проректора. Случилось то, что я и предполагал: БНТ строит свою вертикаль — я не предвосхищаю событий, но, кажется, прекрасно понимаю и его характер, и его цели. Пожалуй, главное здесь в известной торопливости. Во-первых, новый ректор знает, что С.П. это «мой» человек и отчетливо понимает, что он, возможно, основной претендент на ту же должность на ближайших выборах. Во-вторых, тонкость в том, что на последних выборах С.П. «передал» именно ему, а не Стояновскому свои голоса, то есть попросил своих сторонников, в том числе и меня, голосовать за Тарасова. И я проголосовал. Я уже не говорю о том, что именно я первый, вызвав БНТ, предложил баллотироваться на должность ректора. Он еще две недели думал, но как теперь прибавилось решимости! И почему бы мне уже об этом не писать? Почему прежней решимости должно убавиться у нас? Я начинаю жалеть, что в последнем номере «Российского колокола» вычеркнул целый абзац. На освободившееся место берут неизвестного мне профессора Ужанкова из Лингвистического университета. Я довольно быстро высчитаю, с чем это связно.

Честно говоря, в театре Покровского ничего особенного не ожидал от сборного спектакля, связанного со столетним юбилеем Шостаковича. Думал, что это обычная «творческая» отписка: Шостакович как бы свой, будет, наверное, некая контаминация «Леди Макбет Мценского уезда». Но все оказалось по-другому. Правда, когда читал программку, сразу напрягся: первое отделение — Поэт и Власть; второе отделение — Поэт и Смерть. Меня в литературе и искусстве не привлекают символы, которые пишутся с большой буквы. Но оказалось всё интересным, а первое отделение — просто блестящим, Подобраны были к теме романсы на слова Микельанджело, потом пошла музыка восьмого квартета, её расцветили целым рядом очень интересных сценических придумок. Если говорить о сцене, то братья Вольские показали свое изощренное искусство: Виктор великолепно организовал сценическое пространство, которое дало невероятную свободу для воплощения режиссерского замысла, а Рафаил чрезвычайно красиво и «смыслово» всех одел. Если говорить о первом действии (сюда включен знаменитый цикл «Из еврейской народной поэзии»), то надо заметить, что крепко здесь же ударено и по «своим». Ели одна дочка уходит к еврейскому сапожнику, то другая становится красной боевой комиссаршей, и на сцене происходит какая-то тайная перекличка с комиссаршей из фильма Аскольдова. Но я обозначаю сюжет словами, а всё это надо еще слышать. Вообще, музыка дает поразительное пространство для замыслов и решения своих собственных проблем. Когда слушал Шостаковича, я уже предполагал, что возникнут некие идеи для второй главы моего романа. Так оно и получилось.

Что же касается второго акта, то он мне показался недостаточно убедительным. Кстати, забыл сказать, что в первом акте с невероятной силой и ощущением современности прозвучал «Раёк», ранее мною никогда не слышанный, я и не знал, что у Шостаковича есть такое сочинение. Оказалось, что в 1948 году, после всех решений партии и правительства в области искусства, он написал это удивительное сатирическое произведение и положил его в стол. Вот еще один урок для художника — главное писать, когда-нибудь твое сочинение выйдет на свет и пропоет свою песенку.

25–26 марта, суббота, воскресенье. Умышленно объединяю два эти дня, так как практически всю субботу просидел дома, читал работы студентов семинара, вступительные сочинения, почти закончил весь гоголевский эпизод во второй главе, даже прочитал его по телефону Б. Тихоненко. Тут же стали совещаться — стоит ли вводить в главу еще эпизод с Яр-Кравченко и Н. Клюевым. Боря высказал мнение, не будет ли пересолом «специфика» поэта, но ведь я коллекционирую трусость и подлость, а пример здесь очень силен. Скорее всего, я введу все же эпизод, так как давно убедился: советоваться хоть и надо, но делать следует, подчиняясь лишь своей интуиции. В общем, к концу субботы вторая глава была почти готова.

А вот воскресенье всё ушло на суету: был в институте, забрал подготовленные Л. Скворцовым заметки о его словаре и кассету, которую переслал мне Вульф, — о Дорониной (тоже заказ для «Литгазеты»), съездил к Юре Авдееву, хорошо поговорили, вернулся домой…

Человек все-таки удивительное существо, он хорошо и быстро ко всему привыкает, даже не привыкает, а скорее ассимилируется. В этих многочисленных поездках на метро я много читал. Полагаю, что скоро почти совсем откажусь от езды по городу на машине. Во-первых, не знаешь, куда ее поставить и даже сможешь ли пристроить у себя во дворе, когда вернешься. Такова московская ситуация, с этим у нас куда труднее, чем в Лондоне и Париже. Во-вторых, не хочется стоять в загазованных пробках, лучше ехать в метро и читать рукописи. Вот так за неделю я прочел великолепные работы двух студенток, и от этого совершенно поменялось мое мнение относительно скудных персонажей приставкинского семинара. Е. Котова в чем-то похожа на меня описанием невыносимости сегодняшнего быта и бытия. У И. Бритвиной молодежная среда, субботне-воскресное тусовочное времяпрепровождение и любвь. Всё здесь очень и очень непросто. Может быть, поэтому я перестаю читать современную литературу: для разведки действительности мне вполне хватает студенческих произведений.

Вечером опять обязательное путешествие в мир искусств — юбилей творческой деятельности композитора Олега Иванова, автора всем известной песни на слова А. Прокофьева: «И хлеба горбушку, и ту пополам…» В большом зале гостиницы «Россия», которую уже начали сносить, родилось ощущение, будто всплыла из давнего прошлого и повернулась как-то по-иному эстрада, обращенная не к тусовщикам, не к безумеющей от ритмов молодежи, которая не в состоянии в электрогрохоте запомнить и двух строк песни. В песнях Иванова все повернуто к людям, к народу, живущему на окраинах городов, в деревнях, занятому трудом и сохраняющему связь со своими тетками, дядьями и другими родичами, с природой. Мне неловко оперировать словами «русский дух», скорее я скажу — народным духом повеяло с эстрады. Олег сделал целый ряд новых вещей к этому вечеру. Великолепно пела Тамара Гвардцители, изумительно спел романс на слова Бальмонта «Как хороши, как свежи были розы» Иосиф Кобзон. Честно говоря, не думал, что эти стихи можно положить на музыку, но если два талантливых человека работают над вещью — всё получается. Прекрасно пел Валерий Золотухин — что-то на стихи Прасолова.

Первое отделение я сидел с цветами на коленях, потом передал их на сцене Олегу, сказав то, что думаю: за всем услышанным чувствуется большой и широкий музыкальный фундамент. В отличие от недавних здесь же концертов, не было ощущения возможного срыва — если кто-то не придет и не прозвучит один или два номера. Мелодичная музыка с уходом последних мастеров, видимо исчезнет, как и этот куб гостиницы «Россия»…

27 марта, понедельник. Спал плохо, утром встал раненько и на метро поехал в Минкульт, на коллегию по музеям-заповедникам. Прошло все быстро, за два часа, всё было бесспорно, идея — организация по России музеев-заповедников, от промышленных до природных, все как «в цивилизованных странах», как в Америке. Говорили умно, у всех было пожелание вовлечь в организацию этого дела иностранный капитал. Идея хороша, но что из этого получится? Министр, видимо, куда-то торопился, поэтому кроме выступлений самих «музейщиков», других араторов не было, дискуссии не получилось.

У меня были заготовки «новых» музеев — я выписал ряд писательских фамилий, от Яшина до Державина, которых в школе не проходят. Было ощущение, что имена были как бы перечислены мне по памяти очень культурными людьми. Но кто же будет ходить в эти музеи, каким образом на их посещаемость можно будет влиять, а, если они попадутся на глаза Сергею Кожугетовичу, что он скажет? Был смысл, во-первых, проверить необходимость этих музеев, во-вторых, — сделать программу-максимум и программу-минимум по их организации. Что касается охранных зон, то я вспомнил музей Лу Синя в Китае с «мемориальной улицей». Но улицей работящей. Здесь не только имение родителей и предков классика, но и ряды магазинов, лавок, харчевен… И тут невольно возник в памяти домик Каширина в Горьком — маленький, разваливающийся, стоящий возле огромного безобразного и нелепого восьмиэтажного блочного дома. Охранная зона… Наш мудрый и светлый образованный чиновник… Наш замечательный и неподкупный архитектор…

28 марта, вторник. Семинар, где разбирали рассказ Тумановой «Трёшка», к моему удивлению, прошел интересно и хорошо. На этот раз, по примеру Гали Седых, я назначил двух оппонентов. Оба хорошо подготовились и высказали точные замечания. Меня обжег собственный вывод: интеллектуальное созревание ребят в институте происходит быстрее, нежели художественное. Это опять старая проблема: слишком молодых берем на прозу. Если говорить о самой Тумановой, то как «конструктор» она сделала очень большой шаг вперед, еще колеблется и дрожит стиль, но и здесь за год, Бог даст, все наладится.

Потом разговаривал с девочками из семинара Приставкина. Похвалил рассказы Котовой и Бритвиной и решил обеих обсудить на своем очном семинаре. Всем поставил зачеты. Пришли слухи, что А.И. Приставкин после операции поправляется. Тем не менее, говорят, хочет отказаться от семинара, уже тяжело. В этом случае девочек, наверное, возьму к себе.

Вечером по телевидению показали передачу «Женщины Сталина». Смотрел ее не без брезгливости. Дети и внуки тех, кто перед Сталиным трепетал или лизал его сапоги, сейчас интересуются его личной жизнью. Меня, конечно, тоже удивило, что несколько женщин, с которыми он жил, были очень молоды, даже девочки, но я бы прожил без такой информации. А если покопаться в частной жизни сегодняшних вождей, какие там вскроются тайны? Удивило участие в передаче Ларисы Васильевой, обозначенной как писатель и историк. Ну, написала коммерческую книгу «Кремлевские жены», и уже историк?

29 марта, среда. Теперь уже правило: утром по средам хожу в спортзал. Шел, дышать было тяжело, пока занимался, все нормально, потом, в течение всего дня, опять ощущались какие-то трудности. Объявили: день полного солнечного затмение, — может быть все отсюда?

В институт — сегодня, как обычно по средам, шла защита дипломных работ — ехал вместе с А.М. Турковым, разговаривали о вчерашней сталинской передаче, ощущение сходное, чувство этической замусоренности. Такое же, как после публикации в «Литгазете» о праздновании юбилея Ф.Ф.Кузнецова: всех выступающих и всех приветствовавших его, плохо пишущего мэтра, ревниво перечислили. Телеграммы от президента свидетельствуют лишь о том, что президентский аппарат работает недостаточно квалифицированно. Сегодня же, кстати, Рекемчук подарил мне газету с маленьким интервью Тарасова. А.Е. смущает, как мне кажется, словечко «писатель» под портретом БНТ. Меня же — сама газета совершенно определенной ориентации, которая, слава Богу, меня никогда не баловала.

Защита дипломов проходила долго, но интересно. Две девочки были очень многообещающи: у Т. Левченко, семинар Руслана Киреева, повесть из начала XIX века «Мой просветитель» и М. Мурсалова, семинар Галины Седых, с чистым и подлинным письмом. Все остальное было слабее, хотя иногда и вызывало уважение «замахом». Так, например, И. Ярич написала книгу о… сестрах Бронте! Сложности возникли вокруг плохо написанного диплома К. Кальнина. Он вообще-то своеобразный малый, закончил до этого консерваторию и сейчас часто оперирует фразой «мое творчество». В его сочинениях есть много смешного. Оппонировал ему И. Карабутенко, который опять, кажется, все посмотрел лишь по касательной, но вновь вызвал изумление многословием. Небольшой скандал был вызван А. Антоновым: он развязно говорил о дипломе не самой лучшей, но талантливой студентки Калгановой. Меня всегда раздражает подобная манера, рассчитанная лишь на аплодисменты. О судьбе студента в таком случае не думают. Турков, с его безошибочным чутьем на нравственные ошибки, сразу же Антонова обрезал.

Довольно поздно ел на кухне и смотрел малаховскую передачу «Пусть говорят». Попал, естественно, не с начала. Как мне удалось понять, речь шла о скандалах вокруг свадьбы Алсу и банкира Абрамова. Лед и пламя, иудаизм и мусульманство. Алсу уже поменяла фамилию. Но скандал там затеяли журналисты, которых показали довольно наглыми и нахальными, как зарубежные папарацци. В качестве прелестной гостьи была дщерь Собчака. Главное и самое любопытное по редкостной безвкусице и претензиям — фрагменты свадебной церемонии: угробленные розы, пятиметровый шлейф и гирлянды цветов в знакомом до щелочек в паркете зале «Россия», который тем не менее для простого народа священен, как Кремль, как Большой театр, а тут захвачен ордой чуждых по духу людей — вот что вызывает неприязнь. Не только ощущение неправедно нажитого, но еще и эстетически несовершенного.

30 марта, четверг.

ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ

Передачу Виталия Вульфа «Серебряный шар» смотрят те, кто не смотрит «Пусть говорят», смотрит средняя, нетусующаяся, то есть настоящая московская и провинциальная интеллигенция. Тем, которые тусуются, не свойственна внутренняя жизнь, они всё знают, они поглощают собственные успехи, как гамбургеры. Ну, что здесь поделаешь — как говорится, время гадёнышей Собчака. Виталий Вульф уже многие годы, вальяжно рассевшись в кресле, заложив нога за ногу, и, полагаю, не импровизируя, а считывая свои хорошо продуманные тексты, рассказывает об актерах, общественных деятелях, о людях знаменитых, перепахавших в свое время жизнь публики. Вульф всегда одинаков — ботинки начищены, рубашки без галстука разные, манера подчеркнуто бесстрастная. Рассказывает интересно, потому что и жизнь большая, и с кем он только ни дружил, и если говорить, что культура это судьба, то это судьба Вульфа. Передачи разнообразные, но все интересные, а многие из них значительно выше ватерлинии передач современного российского телевидения… Ну, скажем, передачи как передачи.

Но, наблюдая за этим ведущим, а практически, собирая то, чего не хватало для собственной образованности и работы в культуре, я вдруг вывел некую константу его характера: эдакая большая, ласковая, покрытая тигровой или львиной шерстью, а иногда и пятнистой шкурой ягуара, милая такая кошка. Ну, хорошо, хорошо — милый такой лев, царь зверей, важно идущий по арене, которому иногда даже можно положить голову в открытую пасть, который любит дрессировщиков, любит публику, сам не прочь потусоваться среди других кошек и котов, но иногда эта кошка протягивает лапу и — наотмашь ударяет! А, как известно, лев может перебить лапой хребет или оставить незаживающую рану.

Собственно говоря, речь идет о двух передачах, которые мне удалось посмотреть за последнее время. Не могу молчать! Одна передача — о Дорониной. вторая — о старшем Бондарчуке, да-да, о том самом, у которого был такой крупный план в фильме «Тарас Шевченко», что не только оторопела Венеция, но даже советская скупая власть, четко дозировавшая награды, сразу дала ему «народного артиста СССР».

В обеих передачах рассказывается, по сути, об одном и том же, они, как и все передачи Вульфа, подобны слоёному пирогу: слой для элиты, слой для понимающих, слой для злобных, слой для интересующихся биографиями или фильмографией, дается список ролей великих актеров. В передаче о Дорониной — чтение ею стихов Есенина, Цветаевой. Помню, я тогда был молод, а она лет на 30 моложе, и вот она — на сцене, а я где-то на галёрке. Как невероятно прекрасно читала она Есенина и Цветаеву в зале Чайковского! Космос её открытий шел в зал, обогащая души людей. С тех пор, если что и менялось, неизменным оставался этот духовный полёт. Помню, я уже работал на радио, как после длительных уговоров Бондарчук взялся читать у нас классику, с ним работал режиссер Юрий Маркелов, кажется, отец нынешнего телеведущего. Запись делалась чуть ли не полтора года, но и сейчас от этого голоса, от того специфического, что и является природой актера, веет невероятной, божественной (или инфернальной?) полнотой. Вообще понятно, о чем хотел сказать Вульф, показывая знаменитую сцену с мальчиком в машине из фильма Бондарчука по шолоховской «Судьбе человека», а также сцены с Дорониной из сегодняшнего её спектакля «Васса Железнова». Есть два способа переливания крови: один — через донора, в специальный «банк» крови, потом, в ином месте, через иголку в вену пациента; другой способ — фронтовой, когда раненый и здоровый, с совпадающей группой крови, лежат рядом, и по трубке она переливается из одного в другого. Именно это, второе, «переливание» — свойство обоих мастеров.

Вульф не первый раз рассказывает о Дорониной, о «Вассе…» Но все-таки первым об этом спектакле как о знаковом явлении искусства написал в «Литературной газете» я. В оценках меня с Вульфом сближает одно: и он много помнит, и я ничего не забыл — оба помним Веру Пашенную. Ведь если кому-то кажется, что утесы навсегда пропадают в далях, то это не так. Зритель понимает, что такое Доронина сегодня, что такое «контактное» переливание крови, что такое искусство без «маргарина», когда, вместо акробатики, физкультуры и фитнеса, на сцене появляется космический луч. Сама актриса говорит, что на такие спектакли сил у нее хватает лишь раз в месяц.

Пишу я об этом не для того только, чтобы доставить еще раз радость от перечисления редкостных явлений искусства. Хочется обратить внимание вот на что. В обеих передачах Вульф говорил о некоем, как я понял, заговоре интеллигенции, оттеснившей и ту и другою фигуру на периферию сегодняшних обсуждений, высказываний и вообще общественного мнения. Правда, так называемое общественное мнение газет и телевидения не надо путать с любовью народа. Было произнесено слово «зависть». От себя замечу, что, конечно, очень удобно двух таких гигантов русской культуры держать в запасниках жизни… Когда я впервые, сидя в первом или втором ряду партера во Дворце спорта в Лужниках на Московском фестивале, смотрел одну из частей «Войны и мира» — я не мог понять, почему интеллигенция считает, что это для нее плохо или недостаточно хорошо. Почему считается, что плохо играет Ирина Константиновна Скобцева или не так хорош Вячеслав Тихонов, не так величествен и правдив сам замок великого толстовского произведения в фантазиях Бондарчука. Признавалось только то, что уже и тогда казалось бесспорным: его батализм. Последние годы я не могу понять, почему МХАТ им. Горького как бы театр на обочине Тверского бульвара? Я хожу туда, меня потрясает и «Лес», и «Васса Железнова» и другие спектакли, где играет Доронина, и не одна она. Не могу понять, почему люди, никогда не переступавшие порога театра, бывшего ранее под эгидой всемогущих железнодорожников, считают, что не так хорош Театр Гоголя, теперь руководимый Сергеем Яшиным, где играет, кроме знаменитой Светланы Брагарник, еще невероятно тонкий — Олег Гущин и куда приезжает на роли Светлана Крючкова из Ленинграда. В этих театрах энергия со сцены непосредственно попадает в зрительный зал, разве это плохо? А почему, не глядя, критики стороной обходят последние достижения замечательного режиссера и актера Владимира Андреева в другом театре, находящемся совсем рядом с Красной площадью, в Театре Ермоловой? Почему всех так не радуют неброские, но мощные достижения русской классической театральной школы? Согласимся, что иногда следовать традиции это отвага и героизм.

Но, кажется, я ушел от темы. И если говорить проще и опять вернуться в русло рассуждений, то можно сказать: мягкий, пушистый и добрый Вульф протянул лапу и, как он делал уже неоднократно, — ударил!.. И как же это хорошо, когда в искусстве некоторые люди обладают мужеством сказать правду об истине.

31 марта, пятница. С утра опять ходил в отдел охраны перезаключать договор. Уже ученый жизнью и обстоятельствами, пришел к половине десятого, но и то был четвертым и, по моим расчетам, процедура для меня закончилась бы часа через полтора. Коридорчик, в котором мы ожидали решения своей участи, небольшой, тесный, с четырьмя стульями, я сидел на пятом, который сам же и собрал. Потом народ еще подвалил, а в четверть одиннадцатого появился Константин Яковлевич Ваншенкин. Вспомнили общих знакомых, посетовали на плохую организацию дела у нас в стране. Но я все время держал в уме его возраст и думал: отстоит ли он очередь, хватит ли сил и терпения? Сам-то пройду, а он еще часа два-три будет ждать. С этими мыслями вошел в кабинет, где все волшебным образом разрешилось.

Женщина, которая стала заниматься мной, была внимательна, вежлива, ответила на все вопросы. В частности, сказала, что охранный прибор в квартире пока можно и не менять, но сделать это будет нужно, когда придет извещение, что районная телефонная станция переходит на цифровую систему. Но я все время думал о Ваншенкине. И в конце процедуры сказал ей: «За дверью в длинном хвосте стоя ждет очень немолодой человек, который написал слова к самым знаменитым песням, которые мы с вами пели всю жизнь. В частности, «Я люблю тебя, жизнь». Может быть, вы вызовете его без очереди?». — С этими словами подаю ей бумажку с фамилией и именем-отчеством поэта. И эта замечательная женщина вышла со мною, и безапелляционным тоном, не позволявшим никаких возражений, молвила: «Константин Яковлевич, вы, как всегда, пропускаете свое время для разговора со мной…» Поэт стал неловко извиняться.

1 апреля

1 апреля, суббота. Если кто-то умеет хранить тайну — то это Владислав Пьявко. Мой сосед по дому, Станислав Бэлза, тоже хорош: увидел меня, сидящего в первом ряду, как раз против него — он на сцене, за специальным столиком, всё это происходит в зале у Паши Слободкина, и ни одного взгляда, ни поднятой брови, никакого намека. Правда, я и сам мог бы догадаться, меня смутили мои билеты: первый ряд, 9 и 10 места. Но, с другой стороны, все-таки во мне силен дух предчувствия: на этот раз я взял с собою Диму Михайлова, фотографа, который теперь работает вместо Саши Волоховского. Так вот, сидим мы вместе, как на углях, потому что весь этот вечер у меня строго расписан, и я отчетливо понимаю, что остаться до конца концерта и церемонии не смогу. Но надо рассказывать сначала.

Суббота эта, текущая, как я знал заранее, будет очень загружена. Дня за два до этого позвонила Зинаида Ивановна, помощница Т.В.Дорониной. Дорониной все-таки собираются вручить орден «За возрождение Отечества» — высшая общественная награда, вызревшая где-то в недрах кладовых мэра. Потом позвонила Алла Корнеевна Пеняева и обе они оказывается — и Т.В. и Алла Корнеевна, хотят, чтобы обязательно вручал этот орден я. Я, сразу предупредил, что мне это будет тяжело, так как 1-го апреля состоится вручение наград в Фонде Ирины Архиповой, и я дал уже обещание быть там. Я колебался-колебался, но, конечно, отказать никому не сумел, надо войти в положение… В этот день во МХАТе на Тверском премьера «Рюи Блаз», в постановке Бейлиса. Потом, после спектакля, чествование Коли Пенькова, у которого образовалась дата. В общем, явка обязательна. Вот так складывался день. А утром я поехал за дешевыми продуктами в «Ашан». Недавно я где-то прочел, что это самый посещаемый в Европе магазин. Машин и народа тьма, это понятно, наш средний класс — это класс средненький, выбившийся только что из маргиналов, в «Ашане» его представление о роскоши, Европе, его стесненные возможности, которые начинают казаться не вполне стесненными, «Ашан» это еще и его культура. А что этому не среднему классу еще делать? Купил еще также в соседнем с «Ашаном» «Икеа» стеллаж для книг, порадовавшись тому, как ловко, конструктивно, грамотно шведы делают подобные вещи, а мы, русские, платим за них деньги, уходящие в зарубежные банки. А ведь из чего они делают? Из обычной, может быть даже русской, сосны. Так вот, привез все вещи домой, разложил продукты по холодильникам, чуть отдохнул, завел машину и поехал в большое культурное странствие. Я всегда злюсь на себя, что торопливо составляю планы и толком ничего не знаю.

Фонд Архиповой всегда вручает свои награды первого апреля. Но о Фонде чуть позднее. Однако я никогда не знал, что дата эта связана с тем, что в 1956 году состоялся дебют Ирины Константиновны Архиповой — Боже мой, 50 лет тому назад, она выступала в роли Кармен. Теперь о Фонде. Я уже давно увидел, что некоторые организации каким-то образом вытягивают деньги из наших богатеев, чтобы продвигать вперед искусство. Здесь проявляется непонятная черта русского характера: ну зачем прославленной актрисе, которая может жить на свою славу все оставшиеся дни, всё это? Зачем это Владиславу Ивановичу, который каждый день мог бы сидеть и слушать записанные на диски свои собственные оперные партии? Но он все время что-то предпринимает, звонит, выпускает диски иных певцов, выпускает книги.

Открылся занавес — Ирина Архипова и Владислав Пьявко стояли рядом. Владислава я уже видел прежде — в черном костюме, с медалью, в бабочке, но Архипова была как легенда о самой себе: в каком-то черном змеящемся платье, с переливающимся мехом на плече, картина невероятная. Действие было придумано замечательно, вел Бэлза с какой-то дамой. Концерт был посвящен русскому романсу. В перерыве между номерами вручали награды. Я не помню всех имен и фамилий, кроме певцов были еще деятели искусства, женщины, занимавшиеся музыкой в провинции, журналисты, освещающие творческий процесс. Если о сильных впечатлениях — то было нечто, что исчезло теперь из нашего обихода: это романсы— дуэты, совместное музицирование, когда два голоса сливаются и расходятся, как воспоминание о любви, это как эхо былого… Были очень интересные певцы, в частности Денисов, баритон из «Новой оперы», который поразительно артистично пел песни Тихона Хренникова. Музыка вся знакомая с детства — но вот она уже стала классикой! «С треском лопаются бочки…». В антракте я, поставив в сноп цветов свои скромные гиацинты, которые я прикупил еще в «Ашане», через сцену сказал Владиславу Ивановичу, что скоро уезжаю, а он мне в ответ: «Сиди!» Тут я догадался, что-то должно произойти, что-то произойдет. Когда в середине второго акта выкликнули на сцену меня, я потопал вверх по ступенькам, по пути показав кулак своему соседушке Бэлзе, дескать, мог бы меня предупредить. Я уже был готов, как-то сама по себе возникла речь. В моей жизни это не первая премия, не первое лауреатство, но самое важное — из чьих рук оно получено. А здесь получено из рук Архиповой, как бы из рук самой Афины-Паллады, или, или по-римски — Минервы… Я сказал о концертах, на которых бываю в течение многих лет, и которые прорываются сквозь толщу современной псевдо-музыкальной жизни. Объективно вся эта попса, кричащий телевизор и воющие диски — объективно затягивают человека, они громче и, может быть, ярче того, что предлагает живой голос певца. Но эти концерты у Архиповой — как бы воспоминания об уровне других отношений и других чувствований, прекрасных и возвышенных самих по себе, это воспоминания о том, что мы должны чувствовать ежедневно. В общем, я получил из рук Архиповой диплом, букет, потом запечатанный скрепками конверт, который открыл только дома. Тоже неплохо, рука дающего — не оскудевает, придется раскошелиться и что-нибудь придумать по этому поводу. И тут я себя, сукина сына, ругал: что деньги, они меня никогда особенно не волновали, а почему я не купил большой букет?.. С другой стороны, зачем и кому этот большой букет нужен? Но теперь что-нибудь придумаю, изобрету.

Во МХАТ успел к последней сцене спектакля. Доронина сидела в ложе дирекции. Огромная ложа в полутьме казалась таинственной. Я сел рядышком, положил цветочки на пол. Много позже, после всех церемоний, когда в кабинете дирекции осталось человек 12, так сказать, свои людей, началось празднование. Доронина рассказала историю одной своей поклонницы, которая ходит на все ее спектакли в течение многих лет. Каждый раз та приносила цветы. И вот началась перестройка, все рухнула, а эта учительница все ходила и все приносила цветы, теперь уже выкраивая деньги из своей ничтожной пенсии. И вот как-то, получая цветы, Т.В. прошептала ей: «Ну, ходи ты хотя бы без цветов!» И как же эта старая учительница ее позже в письме отчитала! Вот оно — чувство достоинства у русских людей, никого не волнуют цветы как товар, а только как факт признания.

Итак, мы досматривали спектакль, испуганный Дима примостился где-то в уголочке. И я вспомнил, как много лет назад тот же Бейлис поставил в Малом театре спектакль, пьеса называлась «Тайны Мадридского двора». Роскошные декорации, много золота, но почему-то спектакль не стал кассовым. А тут я почувствовал, что это будет не только хороший, но и кассовый спектакль. Боже, как внимательно все слушали романтические перипетии в стихах! Как мы соскучились по возвышенным ощущениям и такому вот пониманию жизни! Значит, в России что-то еще живо, что-то еще готово расцвести, как только уйдут снега.

Второе, что меня взволновало, это закрытая какими-то щитами огромная ложа через зал напротив директорской. В какой из этих двух этих лож в свое время Брежнев смотрел спектакль по пьесе Шатрова «Так победим!», откуда неслись его нелепые реплики, запомнившиеся всему залу?

Дальше все было привычно, зал, как это ни странно, не разошелся, происходило чествование довольно долго. Николай Пеньков отыграл замечательную сцену. Потом уже мы, со своими орденами, букетами, речами выступали, а я подумал, что скоро удивлю этот театр своей новой статьей, которую сдал в «Литературную газету». Жизнь идет. Началось на пятом этаже застолье, обычная простая еда, семгу и осетрину никто не ел, а налегали на картошку и селедку. Сидел рядом с Дорониной, в какой-то момент, из разговора с ней, я понял, что она внимательно прочитала мой «Марбург» и ее заинтересовало — кто прототип писателя. Но это заинтересовало многих. Она еще спросила: как поживает моя собака. Я не сказал ей, что собаки больше нет, и, что я собаку до сих пор вспоминаю. Еще одно впечатление: когда сияющая Доронина выходила на сцену и своим поразительным голосом произносила приветственные слова Пенькову, а потом катила за собой свой газовый шлейф — как только она входила за кулисы, она тотчас превращалась в требовательного и строгого менеджера, следящего, чтобы все происходило по правилам и точно. Сколько же в нас всех живет разного, и чем больше этого разного в человеке, тем он сильнее, интереснее и значительнее.

2 апреля, воскресенье. Придуманный БНТ «День открытых дверей», к счастью, получился. Сыграет ли это свою роль при наборе, не знаю. Когда я, чуть позже, после общего собрания в конференц-зале, уже наверху, в 23 аудитории, давал консультацию, а, практически, кроме решивших поступать на перевод, здесь собрались все, вот тут-то я и провел опрос: ни одного человека, который уже бы подал документы, среди присутствующих не было. Разведчики? Пришли узнать, можно ли поступить на халяву? Отметим, что ребят было очень мало, в основном молоденькие, с родителями девушки. Тем не менее, все прошло очень складно. На общем собрании говорил в основном я, но это и понятно, БНТ поднимал меня три раза: по поводу кафедры творчества, где я рассказал о впервые сформулированной мною идеи двух потоков. А так оно и есть: все должно сливаться, общеобразовательные дисциплины со специальной, мастерством — именно во время творческих семинаров. Потом пришлось говорить о системе отбора, здесь все легко, а напоследок, чего я не ожидал, о принципах собеседования. Здесь я немножко материал попридержал: не хотел давать наводку. Навыки и приемы собеседования нарабатываются годами, и все сразу выложить невозможно. После небольшого перерыва, как я уже написал, провел наверху консультацию от имени кафедры. Помогали Рекемчук, Гусев и Киреев — все говорили хорошо. Надо вообще отметить, что с моим уходом с ректорской должности, я стал больше бывать на кафедре, отношения стали легче и сердечнее. Во время консультаций мы представили и наших «знаменитых» студентов — Димахина и Антона Тихолоза, и наших молодых преподавателей — Арутюнова и Тиматкова.

После всех мероприятий беседовал с В.И.Гусевым. В качестве пробного шара предложил выдвинуть меня на «Премию И.Бунина». В.И. об этой «профессорской» премии ничего не знал. Я буквально увидел на его лице следы работы. Потом он, не придумав, кому эта премия могла бы пригодиться, уклончиво сказал: подумаем.

Вечером часов в девять-десять лег спать, но до этого посмотрел передачу Познера, разговоры вокруг недавнего оправдания судом присяжных ребят, связанных со смертью девятилетней таджикской девочки в Ленинграде, а потом и скинхедов. Народ был интересный. Жириновский все время талдычил об угнетении и геноциде русского народа. Это неискренняя популистская болтовня, замешена, конечно, на действительном положении дел, но в его исполнении, она раздражает и не приносит ожидаемого понимания и мира. Был Иван Дыховичныйпозиция которого была взвешена, терпима и гуманна, Саша Проханов, который говорил хорошо, но повторялся со своим тезисом об Империи, а также Барщевский и Нарусова в новой прическе, но агрессивно-пустая. Кстати, выяснилось, что она председатель комиссии Совета Федерации по информационной политике: значит— мать и дочь — заняли ведущие места в этой области, и обеих не столкнуть. Одна на законодательном Олимпе, другая — в логове практики. Самое интересное, что в этих разговорах всплывали подробности, которые заумалчивались прессой. В случае с девочкой, кажется, это нападение объясняли, что семья распространяла наркотики, и брат главного подозреваемого от этих наркотиков пострадал. И еще была деталь, которая сыграла на оправдательный приговор — «прокуратура не позаботилась о доказательной базе» (это, кажется, Барщевский) никаких докзазательств, кроме того, что предполагаемый убийца «левша», не было.

3 апреля, понедельник. Проснулся в четыре утра, сварил грибной суп, работал с дневником. В Союзе Писателей забрал пригласительный билет на завтрашний Собор. Можно даже не загадывать: если сегодня Собор, то завтра будет Пленум. Из экономии ли так устраивается или по каким-то идеологическим причнам, я не знаю. Из Союза поехал в ИМЛИ к С.А. Небольсину. Поговорили с ним об институте, потом о живом литературоведении, которое, по его мнению, я и представляю. В институте все тихо и спокойно. БНТ уехал куда-то на пару дней в командировку. Вернулся домой к шести и сразу же сел за врез к статье Н.В. Матрошиловой, написанный С.П… Пока правил и добавлял все время перезванивался с С.П., я только оформлял его мысли, потом по статье пройдется он. Так оно и получилось.

Феномен частного письма.

На этих страницах читатель найдет два письма. Оба они написаны о литературе и по поводу литературы. А если быть точнее, одно написано читателем, а другое писателем. Но дело в том, какой читатель и что он сумел сказать писателю. Писатель хорошо известен и широкому кругу, если такой круг еще остался, поклонников литературы, и в Литературном институте, потому что до недавнего времени именно он, — Сергей Николаевич Есин — возглавлял это учебное заведение. Ректором он пробыл три сорок: с 1992 по декабрь 2006. Библиографию С.Н. Есин можно и не представлять, она тоже хорошо знакома. Есин автор почти десятка романов, один из которых «Имитатор», вышедший в «Новом мире» в начале перестройки, привлек особое внимание публики. Из последних произведений известны «Дневники ректора», удостоенные ряда премий и теоретические работы о литературе и искусстве писателя. Два тома «теории» выпущены издательством «Литературная газета». Внимание к теоретизированью понятна, с годами художественная, изобразительная сторона творчества, как правило, угасает, писатель сосредотачивается на исследовательской и мемуарной работе. В данном случае все оказалось не совсем по правилам: в конце прошлого года, в 10 и 11 номерах все того же «Нового мира» был опубликован новый роман у бывшего ректора Литинститута, а ныне заведующего кафедрой Литературного мастерства «Марбург». Почему «Марбург», а не, скажем, Франкфурт-на-Майне, тоже литературный город? История эта длинная, частично она изложна и в самом романе, частично в представляемых читателю письмах, но отметим также, что сам роман посвящен одной из жительниц Марбурга, немецкой славистке Барбаре Кархоф.

Теперь о читателе — о, он тоже не так прост. Во-первых, — это женщина, потому что именно женщины в наше время находят время и имеют терпение что-то читать. Чтобы читать, а не только смотреть телевизор надо еще обладать внутренней жизнью. Но, впрочем, так, наверное, было всегда. Имя это читательницы — хорошо известно по крайней мере специалистам. Это Нелли Васильевна Матрошилова, обладательница редкой для женщины профессии — философ. Ну, естественно, профессор, доктор наук и — писатель. Последнее важно. Кажется о «устные» философы закончились на Сократе. Библиография этого автора, наверное, более значительна, чем у предыдущего. Ее перу принадлежит ряд работ, связанных с историей немецкой философии. Назовем несколько, дабы соблюсти паритет. «Принципы и противоречия феноменологической философии» (1968), «Познание и общество. Из истории философии ХУП — ХУШ вв.»(1969), «Путь Гегеля к «Науке логики» (1984), «Социально-исторические корни немецкой классической философии» (1990), «Рождение и развитие философских идей»(1991), «Идеи» Эдмунда Гуссерля как введение в феменологию» (2003). Последняя, знаковая для нас книга Н.В. Матрошиловой — «Мыслители России и философия Запада» 2006). Но здесь уж ничего не поделаешь, писать приходится много, как говорится, положение обязывает — Н.В. Матрошилова заведует отделом историко-философских исследований Института философии Российской академии наук.

После представления участников переписки, можно порассуждать о частном письме. С появлением телеграфа, телефона Интернета оно почти забыто. Однако, оказывается, есть еще люди, которые переписываются между собой и даже не на компьютере, а «от руки».

Сколько же частное письмо дало нашей и мировой литературе, сколько выросло из него сюжетов, сколько выпестовало оно мыслей. А в наше время угасания текущей и фундаментальной критики, оно может послужить теоретической частью литературы. Именно это и понуждает напечатать частную переписку наших авторов. Они не проявляли радости по этому поводу, но, как люди, достаточно много печатавшиеся, согласились: коль нужно, так нужно. Все остальное читатель поймет сам.

Теперь надо приниматься за собственное, ответное письмо.

4 апреля, вторник. Утром, за два часа до открытия, я отправился на X Русский Народный Собор. Диктую эту страничку В.Я. сразу, как только вернулся, душа еще горит — ведь сложность Дневника заключается в том, что почти немедленно детали перегорают, кажутся не такими важными и нужными. А в искусстве — деталь это бог. Но о технологии потом, по надиктованному тексту все что-то добавляю и уточняю. Времени уходит даже больше, чем если сначала писать пером, а потом перепечатывать на машинке.

Зная московские порядки и тесноту на улицах, машину поставил на Пречистинке, метров за 800 от Храма Христа Спасителя. Думал, что попаду ко времени, потолкаюсь, поговорю со знакомыми. Очередь в зал Церковных Соборов меня не смутила, но я забыл, что это русская очередь. Конечно, очень приятно — кругом свои люди. Они старались каждый найти знакомого, и поэтому, медленно двигаясь вперед, очередь расширялась, как удав, съевший кролика. Появлялись какие-то дамы во вполне приличных шляпках, какие-то мужчины, с патриотическими разговорами о родине, о православном духе. Я стоял и думал, что они-то и должны создать ту ситуацию, те правила, по которым будет потом жить народ. Когда приблизились к калитке, долго наблюдал, как в нее все время входили группки непонятных мне людей. Это не были чиновники, чиновники давно были внутри, а какие-то знакомые, свои.

Собор открыл Патриарх, говорил достаточно обще и не очень интересно. Я сидел рядом с Бориславом Милошевичем, он знает меня, я знаю его. Чуть-чуть поговорили о его брате, потом подошел Дмитрий Жуков, долго стоявший в очереди и мечтавший найти место хотя бы на галерке. После Патриарха выступал митрополит Кирилл. Тема — свобода современного человека, права, церковная ответственность. Доклад оказался менее интересным, чем я ожидал. Хотя говорил он, по сути, правильные вещи — относительно абортов, эвтаназии, игорных автоматов, нетрадиционного секса, винопития; о язвах современной жизни, которые распространяют современные средства массовой информации. В остальном же речь была в духе тоталитарной церковной практики. Он уповал на инструменты — государства — законы, нормативы, запреты. Лучше было бы затронуть — голос Бога в душе каждого человека. Митрополит Кирилл говорил и о пропорциональном введении в армию священнослужителей различных конфессий. А кто будет определять пропорции? И о религии в школах — нельзя же держать в одной школе и православного священника, и муллу, и раввина…

Все эти мысли прокручивались в моей голове, когда я возвращался в институт.

Прочел две работы, поступающих в институт ребят. Девочка, кажется, из Москвы — Николаева Ирина. В рецензии я написал так: «Довольно уверенное без всплесков письмо. Небольшие рассказы-притчи, есть «волшебное», точнее, неземное, сверхъестественное, но, в отличии от других подобных работ, на русской почве, с русскими именами и русскими обстоятельствами. Девочку интересует моральная тема, меня это в ней привлекает, но делает все она в «обсказе». До экзаменов, пока, допускаю «да», но во 2-м эшелоне». Паренек — Ким Дима, кажется из Приморского края. Вот рецензия на него: «Обидно, что, видимо не без способностей, паренек пишет «волшебную» чушь: маги, иностранные имена — Гарри Потер шагает по стране, да здравствуют наши масс-медиа. Скорее всего «нет». Наш институт ориентирован на другое». Дети, которых неверно направляет школа и телевизор.

5 апреля, среда. С утра устроил себе день здоровья, был утром в бане, где и начал писать конец главы в новый роман. Я уже знаю, когда у меня в голове возникает некий затор и дальше не пишется, надо идти в спортзал или в баню. К трем часам успел в институт, где БНТ собрал встречу с редакцией «Нового мира». Зал был почти полный, но довольно быстро все начали рассасываться. Уверенно и интересно вел встречу Андрей Василевский. Сидели за столом Михаил Бутов, Руслан Киреев, Ольга Новикова, о которой я, оказывается, написал в дневниках «умная баба». Это выяснилось, когда, уже после встречи, я с нею заговорил. Меня неизвестно почему, она интересовал больше всех других присутствующих. Говорили интересно. Поважнел за последнее время Юрий Кублановский. Отдел критики и публицистики основательно рассуждал об отсутствии цензуры, даже внутренней. В качестве примера приводили именную «Книжную полку»: она, дескать, изначально не подвергается никакой цензуре. Здесь я позволил себе отпустить реплику: а какая же может быть цензура, когда вы заказываете, обзорную статью или «полку» Алле Латыниной, а не Капитолине Кокшеневой? Бутов много и точно говорил о поведении начинающего писателя. Когда все закончилось, через некоторое время я заглянул в ректорат. Там, оказывается, устроили для гостей чай. Меня на него не позвали. Это со стороны БНТ не очень славно, хотя бы потому, что я один из известных авторов «Нового мира». Я в подобных случаях звал всех заведующих кафедрами. Вечером у нас был у нас Леня Колпаков, говорили о его только что рожденном внуке Артеме и наших литературных делах. Алексей Слаповский, с которым было все обговорено, от преподавания отказался, похоже, что откажется и очень занятый и небрежный Кублановский. Как в конце жизни писатели пекутся о своей славе!

6 апреля, четверг. Утром ездил в Киноцентр на Краснопресненскую, в Благотворительный фонд. Валя хотела бы опять съездить в Матвеевское, в Дом Ветеранов кино, и фонд дает ей бесплатную путевку на 5 дней, остальное придется оплачивать самим. Но это единственная возможность ей пообщаться с людьми, сменить обстановку, больше гулять, отдохнуть от меня в конце концов. В Центре все великолепно, но оттуда недавно выехал Музей кино, я услышал в коридоре разговор, из которого понял, что готовятся вывозить и еще какие-то вещи Союза кинематографистов. Положение с собственностью здесь похожее на ситуацию в писательских союзах, но похоже, что кинематографисты отчуждают бывшую государственную собственность в свою пользу (словом воровство не пользуюсь) более решительно. В метро, ожидаю, пока милые женщины из Фонда откроют контору, читаю абитуриентку. Девочка из Москвы — опять нечто волшебно-фантастическое.

«Банальная беллетристика, выдуманные сюжеты — заказанная «влюбленность», «девушка со свойствами» — невыразительное слово, плохие диалоги, «неглупая девочка хочет стать писательницей». Пока скромно «да», последний эшелон, а может быть, потом и «нет». Нужна вторая селекция».

Пообщавшись с народом, я подумал, что хорошо бы написать рассказ «Мститель». Интеллигент, встречаясь с необязательностью обслуги быта, принимается мстить виновникам этих неудобств, притворяясь то врачом, то экстрасенсом, то автослесарем, то фининспектором или таможенником.

К трем часам, как было уговорено, поехал встречать Г.Д. Гачева на площадь Гагарина к новому зданию Академии. Несмотря на возраст — на семь или восемь лет старше меня — он человек предупредительный и внимательный: накануне созвонился с кем-то из своих знакомых автомобилистов и сообщил мне место явки — на троллейбусной остановке седьмого маршрута, если ехать из центра. Отправились на моей машине сначала в ИМЛИ, где и у Гачева были дела, и я должен был забрать отзыв на диссертацию у С.А. Небольсина, дальше у нас был план: пообедать и дернуть на спектакль театра Виктюка в Доме музыке на Павелецкой.

С Гачевым меня многое сближает — творческая манера, взгляда на окружающее, любовь к простой жизни. Главная его работа — огромный труд о ментальностях народов мира. Несколько томов опубликовано, но многое еще лежит в рукописи. Меня поражает: у человека с таким именем что-то лежит не востребованное! В то время, когда никого, и его тоже, не выпускали за рубеж, он, создавая книги о странах и народах — таким образом, он путешествовал. Здесь форма удивительно сплавлена с личностным началом, форма дневников забирала научные сведения и переплетала их с назидательными собственными историями. Он, мне кажется, как и я сам, человек всем удовлетворенный и никому не завидующий. Месячный оклад старшего научного сотрудника и доктора наук в институте, где он работает, составляет 4500 рублей. Как и меня, его тревожит слабая востребованность. «Мои читатели все поумерали». Боюсь, что мои тоже. Мы не тусовались, не бегали по вечеринкам, не шушукались по кухням, проза и научная работа требуют большого времени. Свой кайф словили, когда писали свои книги, и вот — результат.

Сережа Небольсин, как и обещал, не тольконаписал свой пятистраничный отзыв, но еще и прочел роман. Как человек литературный даже оставил об этом некое свидетельство.

«Батенька! Сказал — прочту единым залпом, и прочел. Там слоев несколько.

Мне был близок тот, что соотносим со «Скучной историей» Чехова (или как там это?) Кстати, в силу того «Марбург» твой — НЕ роман.

О других слоях. Еще раз ощутил беспомощность бондаревского иностранничания в его повести про Эмму Герберт в 1945 и потом. В сравнении с твоим эта его детскость напыщенная вопиет.