Девятая рота. Дембельский альбом

Плевать на лужи — Олег, не глядя, форсирует их по прямой. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Брызги во все стороны, прохожие шарахаются, отпуская в спину ругательства. И на них плевать.

Куда шагал Лютый — неизвестно. Да и какая разница? Куда бы ни идти, всюду тупик. Он брел без всякой цели по улицам, не разбирая дороги, погруженный в невеселые мысли. Ну вернулся он с войны… А зачем вернулся? Что ждет его в жизни, и зачем вообще жить? Какое будущее его ожидает? Раньше, до армии, был детдом — та же тюрьма, только для детей. И когда его подросшие однокашники, не дотянув до призыва в армию, один за другим загремели на зону, он дал себе слово, что больше никогда не даст запереть себя в клетку. Поэтому и в армии на сверхсрочку не остался, хотя были такие предложения. И рекомендацию в партию замполит обещал организовать как орденоносцу, и на учебу послать в военное училище — карьера была бы обеспечена.

Но Олег отказался, потому что главное в жизни — свобода, а для того, чтобы стать и быть свободным, нужно совсем немного — не зависеть от окружающих, от государства, от коммунистической партии, от богатых, от бедных, даже от родных и близких.

Свобода заключается в одиночестве, только оно никогда не подведет и не обманет. И еще один секрет был у Олега. Он никогда не обманывал себя пустыми надеждами. Надеяться — только самому себе врать. Не надейся, и все само собой встанет на свои места.

— Олега! Лютаев! — отчаянно-радостный крик вырвал Лютого из раздумий о дальнейшем житье-бытье. — Олега!

Лютаев вздрогнул и остановился на краю лужи. Дурдом какой-то! Ну кто мог ему кричать, звать его ранним утром в этом ставшем чужим родном городе Красноярске? Но крик повторился. Лютаев поискал глазами и увидел троллейбус, уже проехавший мимо, медленно удалявшийся. Обыкновенный такой бело-голубой троллейбус, ничего особенного — сундук на колесах, да еще с рогами.

Ничего особенного? Как бы не так. Из троллейбуса на ходу — прямо через окно вылезал человек! Точно — сумасшедший!

— Клепа! — заорал в ответ Лютаев, узнав однокашника по детскому дому.

— Лютый! — радостно кричал Клепа, уже выбравшись из окна через форточку и бесстрашно спрыгивая прямо на проезжую часть.

Да, это был Клепа — Васька Клепиков, детдомовский товарищ Лютаева. Они не то чтобы дружили, друзей у Олега никогда не было, но их койки в спальном помещении, похожем на казарму, стояли рядом. И тумбочка прикроватная была одна на двоих.

— Дружбан! Здорово! — радостный Клепиков подлетел к Олегу и крепко обнял. — Какая встреча! Какая встреча! — как заведенный, повторял он.

Вот это номер! Прямо картина Репина «Не ждали». По всем расчетам Васька Клепиков, прозванный детдомовскими пацанами Клепой, должен был еще сидеть, то есть отбывать срок в колонии общего режима где-то под Ижевском, в Удмуртии. Посадили Клепикова за месяц до того, как Олега Лютаева призвали в армию, дали три с половиной года за квартирную кражу. Высокий и тонкий, как жердина, Клепа стал вором-домушником.

В квартиры обеспеченных красноярцев он забирался без особых затей — через форточки, открывал дверь подельникам, а потом они спокойно, как белые люди, выходили из подъезда с добычей. Брали только деньги и сберегательные книжки на предъявителя. И не попался бы он никогда, если бы однажды не очистил от бриллиантов и золота квартиру директора центрального гастронома. На этих побрякушках Клепа и погорел при сбыте.

И вот теперь он вылезает — по давней привычке — через окно троллейбуса.

— Ты как здесь? — удивился Лютый, отстраняясь и рассматривая Клепу. — Ты же на зоне должен срок мотать!

— Отмотал уже! — рассмеялся в ответ Клепиков. — Про УДО слыхал? Условно-досрочно освобожден за примерное поведение! Ну ты красавец! — Он с искренним восторгом окинул дембеля взглядом с головы до ног. — И загорелый какой. Ты откуда?

— От верблюда, — хмыкнул Лютаев. — Из Афгана я…

— Так это же классно! Живой, здоровый… Руки целы, ноги целы, что еще? Это надо отметить. Айда, выпьем за встречу!

— Надо меньше пить, — неуверенно возразил утомленный алкоголем Лютаев.

— Ладно тебе. Я как раз с ночной смены, пойдем ко мне в общагу, — предложил Клепиков. — Там у Ритки самогону — залейся. А закусон у меня найдется.

— А ты что, в общаге живешь?

— Ага, в ней, родимой. Я же не по воровской теперь. Завязал навсегда. На заводе пашу, как Папа Карло, на КрАЗе, черт бы его побрал.

— Ну, пойдем, раз приглашаешь. Веди в свою каморку, Папа Карло!

«Вот и вывезла кривая…» — подумал Олег. Главное, не делать лишних движений. Есть такая афганская поговорка: умей ждать, и мимо пронесут труп твоего врага.

Общага как общага. Кирпичный дом-казарма в два этажа на окраине Красноярска. Длинный коридор и обшарпанные двери по обе стороны. В конце коридора — туалет и душевые. Здесь же — комната-бытовка, в которой можно погладить одежду или зашить-заштопать что-нибудь в случае необходимости. Да еще на первом этаже ленинская комната с красным уголком. По мысли администрации, здесь рабочая молодежь должна самозабвенно изучать нетленные труды классиков марксизма-ленинизма.

— Куда прешься, Клепиков? — зарычал пузатый старик-вахтер, увидев Клепу и Лютого на проходной. — Ты где сей момент должен быть? На заводе? Вот и топай туда прямым ходом, пока коменданту на тебя не настучал.

— Ну чего ты разоряешься, Степаныч? — добродушно посмеиваясь, спросил Клепиков. — Я же кореша своего из детдома встретил! Ты посмотри, какой герой, в орденах весь, в медалях упакованный! И вообще, я сегодня в ночную смену отпахал…

— Отпахал он! — пренебрежительно махнул рукой вахтер. — Тоже мне, пахарь нашелся, не пахарь ты, а пустопляс. А ну, стоять! — Степаныч решительно перекрыл им дорогу. — Сержанта не пущу — не положено.

— Заколебал, — обиделся Клепиков. — Что же ты за человек такой? У тебя сердце есть?

— Было, но рассосалось, — вахтер многозначительно подмигнул и добавил: — Под действием винных паров.

— А если пузырь?

— Литровый, — озвучил комендант таксу. — Литр «Столичной» с винтом.

Клепа и Степаныч ударили по рукам.

— Добро пожаловать! — пропуская парней в общежитие, вахтер расплылся в улыбке…

Устрялов стоял перед начальником отделения мрачнее тучи.

— Ты у меня, капитан, как прыщ на заднице! — полковник Гапонюк нервно расхаживал по своему кабинету из угла в угол, от стены к стене. — Все люди, как люди — делом занимаются, план по раскрываемости преступлений выдают на гора, палки им в зачет идут. А ты говно в ступе толчешь. И толку — ни в голове, ни в жопе. Когда с Быкаловым разберешься, капитан?

— Разбираемся, Трофим Захарович, разбираемся, — виновато потупился Устрялов.

— Да как ты разбираешься? Не морочь мне голову, — отмахнулся полковник. — Ему твои кавалерийские наскоки с обысками и задержаниями что слону дробина.

Устрялов счел необходимым возразить, уж больно несправедливыми были обвинения начальника:

— Дробина не дробина, а по городу он уже с опаской ездит.

— Ты мне это прекрати! — одернул его Гапонюк. — Кончай тут демагогию разводить! Ты хоть знаешь, что последовало за твоим последним свиданием с Быкаловым?

— А что последовало, товарищ полковник? — насторожился Устрялов.

— Заявление от него прокурору города последовало, вот что! А в заявлении — жалоба на противозаконные действия сотрудников уголовного розыска. Как тебе это нравится?

— Я же у людей Быкалова стволы паленые изъял, Трофим Захарович, — возразил Устрялов. — Они со стрелки ехали.

— Так, погоди. Ты, как говорят наши клиенты, совсем фишку не сечешь. Во-первых, стволы у них все зарегистрированные, потому как числятся эти уроды сотрудниками охранного предприятия. Кроме того, оружие, обозначенное тобою как пистолеты Макарова, на самом деле имеют маркировку ИЖ, так что к использованию частной охраной разрешены. А те, которые ты обозначил как ТТ — вообще газовые! Ты мне тут зачем фальсификацией занимаешься? Совсем охренел, капитан? Да я тебя завтра же в участковые переведу! И, наконец, второе: люди Быкалова — не простые люди, заруби себе на носу.

— Для меня, товарищ полковник, как для Уголовного Кодекса, все люди одинаковые, — упрямо мотнул головой Устрялов.

— Ошибаешься! Не все! У него в бригаде одни афганцы. А это совсем другой контингент.

— Афганцы, засранцы… Какая разница? — пожал плечами капитан. — Мы же — власть! Рано или поздно все равно их к ногтю прижмем.

— Ты уже доприжимался, — невесело заметил полковник.

Он сообщил Устрялову, что сверху приказано возбудить в отношении него служебное расследование по факту незаконного задержания Быкалова и сотрудников его личной охраны. И превышения должностных полномочий.

— Вот ты скажи мне, капитан, как тебе в голову пришло стрельбу в городе открывать, да еще из автоматов.

— А как еще тормознуть бандитов, Трофим Захарович, когда они на джипаре, а мы на уазике! Они же на шею нам салятся, а мы с ними поделать ничего не можем! Где справедливость?

— Где справедливость, в этом отдел собственной безопасности разберется, — буркнул Гапонюк не глядя на Устрялова. — А для того, чтобы с бандитами бороться, нужно не по городу за ними с калашами гоняться, а заниматься оперативной деятельностью: расширять агентурную сеть в криминальной среде, грамотно собирать компрометирующий материал, совершенствовать вербовочную работу. Тебя всему этому в высшей школе милиции разве не учили?

— Учили, товарищ полковник.

— А если учили, то почему фигней занимаешься? — уже не сдерживая себя, взревел Гапонюк. — Марш работать, мать твою в дышло!

Капитана Устрялова как ветром сдуло из кабинета полковника…

Гапонюк, успокоившись, перешел из кабинета в примыкающую к нему комнату отдыха. Здесь, от души развлекаясь, ожидал окончания разговора неприметный мужчина лет пятидесяти в темно-сером костюме и невзрачном галстуке.

— Ну ты, Трофим Захарович, даешь копоти! А не слишком ли круто ты с капитаном своим обошелся?

— Да нет, Андрей Станиславович, — Гапонюк присел в кресло рядом, плеснул в рюмки по чуть-чуть французского коньячку. — Этих анархистов надо в ежовых рукавицах держать. Не сомневайтесь, теперь он мне на этого Быкалова чемодан компромата нароет.

— Да я и не сомневаюсь. Столько лет мы с тобой знакомы, Трофим Захарович, и ни разу ты меня еще не подвел. Но сам знаешь, капитан твой прав на все сто: Быкалов — хороший организатор, и мы не можем допустить, чтобы он и его люди подмяли под себя весь город. Конечно, моя контора ими должна заниматься, но команда сверху не поступала. Я думаю, это из-за того, что в горкоме партии у Быкалова мохнатая лапа. Не нравится мне все это. Он доит цеховиков и делится с кем-то в партаппарате. Сам понимаешь, кто у нас в стране всем рулит. И рыба, сам знаешь, с какого места гниет. В этой ситуации мое начальство предпочитает помалкивать в тряпочку. Мы с тобой как честные коммунисты, конечно, молчать не имеем права, а не молчать тоже не можем, потому что дадут нам ногой под зад в лучшем случае. Поэтому давай так сделаем: я попробую узнать, с кем он в горкоме в связке работает, а ты со своими людьми займешься этой бандой.

Гапонюк задумчиво покивал, словно бы соглашаясь с мнением полковника КГБ, но то, что он произнес в ответ, сильно смахивало на возражение.

— Бандой, говорите? — Гапонюк мрачно посмотрел на собеседника. — Это не просто бандиты, это афганцы… Они на войне выжили. А домой вернулись, и никому не нужны. Почти у каждого второго постфронтовой синдром, а в башке обида на родное государство, которое их оттрахало во все дырки, а потом выбросило на помойку. Ни работы, ни профессии, ни уважения. Какое уважение оказывает им наше с вами социалистическое общество?

— Ну, это ты брось, полковник! — возмутился собеседник. — У них и социальных льгот выше крыши, и в институт, пожалуйста, вне конкурса, и пенсии, и квартиры без очереди предоставляются…

Гапонюк удивленно вскинул брови.

— Вам, Андрей Станиславович, лучше других известно, что, например, контузию на медицинской комиссии хрен докажешь, а значит и инвалидность не получить. Квартиры — на бумаге, в домах, которые только лет через пять начнут строить, если вообще начнут. Что касается институтов, то сельскохозяйственный — да, согласен. Только кому это надо? А что касается юридического, медицинского или, скажем, экономического, то там сразу говорят: гуляй, Вася, жуй опилки, не волнует нас твой Афганистан, мы тебя туда не посылали.

— И правильно говорят! У нас что, все афганцы должны в престижные вузы поступать? С какой стати? И потом, сельскохозяйственный институт чем плох? Село тоже должен кто-то поднимать. Вот я, например, тоже из деревни. И ничего, в люди выбился!

— Вы, Андрей Станиславович, срочную службу проходили сержантом Кремлевского полка, в Москве, — довольно ядовито уточнил милиционер. — И оттуда по комсомольской путевке поступили в Высшую Школу КГБ…

— Ну, знаешь что? — Иванов раздраженно отставил свою рюмку в сторону. — Ты мне еще мою биографию расскажи! Значит, так. Слушай задачу. Быкалова этого надо как-то прищучить, а лучше задавить. Вопрос, как это сделать, чтобы нас самих не задавили? Афганцев его — разогнать по углам, как драных котов. И чтоб о них в городе — ни слуху, ни духу. Это же бандформирование натуральное, ты сам-то это понимаешь? Мало того, они решили еще и ассоциацию воинов-интернационалистов зарегистрировать! Да еще и фонд какой-то благотворительный! Бардак устроили… Знаю я эти фонды. Наплодят бандитских притонов, и все дела. Не можем мы этого допустить, Трофим Захарович. Я как коммунист и как чекист прошу тебя: займись всерьез этим вопросом. Я тебя прикрою, но сам понимаешь, возможности мои не безграничны. Моя фирма может вступить в игру только в крайнем случае. Ты меня понимаешь, полковник?

— Понимаю.

— Сделаешь, как я прошу?

— А куда я денусь с подводной лодки? — беспомощно развел руками Гапонюк.

— Вот это правильно, — едва заметно улыбнулся Иванов. — И еще запомни, уберешь с горизонта группировку Быкалова — поспособствую твоему переводу в Москву, в центральный аппарат МВД. В Москву хочется? Ты же оттуда родом!

Фамильярно похлопав Трофима Алексеевича по плечу, полковник КГБ вышел из кабинета.

Гитара в рабочей общаге была так себе, полудохлая. Дешевая фанерка с треснутой декой, прогнувшимся грифом и лысыми медными струнами. К тому же она не строила, упрямо сползая каждые несколько минут на полтона ниже, но это никому не мешало.

Старое доброе блатное кольцо позволяло Олегу исполнять большинство песен его афганского репертуара. Лютаев брал аккорды не глядя, здесь главное не мелодия, а резкий, отрывистый бой и пронзительные, насыщенные чувством и смыслом слова.

Короче, отрывался Олег на полную катушку, рвал струны и голосовые связки, орал до хрипоты, вспотел так, что камуфлированную куртку пришлось снять. Теперь он был в одной тельняшке, демонстрируя накачанные мышцы и сизую татуировку на левом плече — парашют с крылышками, а под куполом парашюта — череп с костями и надпись ВДВ.

С покоренных однажды небесных вершин По ступеням обугленным на землю сходим. Под прицельные залпы наветов и лжи Мы уходим, уходим, уходим, уходим! В биографии наши полдюжины строк Социологи впишут — теперь они в моде. Только разве подвластен науке Восток? Мы уходим с Востока, уходим, уходим! Прощайте, горы, вам видней, Какую цену здесь платили, Врага, какого не добили, Каких оставили друзей! Прощайте, горы, вам видней, Кем были мы в краю далеком. Пускай не судит однобоко Нас кабинетный грамотей!

— Выпить-то дайте, черти! — Лютый, прекратив петь, потянулся за стаканом.

— Олега, еще давай! — пьяно орал Васька Клепиков с противоположного конца стола, он сидел у самой двери, а Олег ближе к окну.

— Дай передохну, а то голос сорву на фиг!

Рядом с Клепой примостилась Наташка — светловолосая девчонка с Красноярского алюминиевого, она работала там в столовой. Пышная, словно калорийная булочка с изюмом. С изюмом, потому как было в Наташке что-то неуловимое, из-за чего невозможно было оторвать от нее взгляда. То ли сами глаза ее васильковые с черными густыми ресницами, то ли ласковое выражение лица так действовали, сказать трудно. В чем изюм, Лютаев так и не разобрался, потому что в тот момент, когда потянулся за стаканом, вдруг почувствовал, как тонкая рука сидевшей рядом Иришки под столом расстегнула его ширинку и скользнула внутрь, словно в знакомую норку…

Иришка тоже работала на заводе — нормировщицей — и жила в этом же общежитии. В отличие от Наташи была она высокой и стройной. Черные прямые волосы ниспадали на плечи, прикрывая длинную тонкую шею. Плечи у нее были изящные и хрупкие, а маленькая упругая грудь соблазнительно выглядывала из расстегнутого до пояса голубого трикотажного платьица на бретельках, больше похожего на длинную майку или комбинацию.

— Ты пей, Олежек, пей! — сладко шепнула Иришка на ухо Олегу. — А я тебе закусить приготовлю.

Как только Лютаев опрокинул в себя полстакана самогона, Иришка тут же остервенело впилась в его губы своим красным влажным ртом.

— Горько! Горько! Горько! — заорал Клепа заплетающимся языком.

— Стой, не гони коней, — прикрикнул на него Лютаев, отрывая от себя жадную до поцелуев девчонку. — Какое на хер горько? Погоди, родная, — повернулся он к Иришке и вытащил ее руку из своих штанов. — Еще не вечер. Давайте, я лучше еще спою.

Еще не время песни петь об этом. Еще не время правду рассказать. Афганистан — взбесившееся лето. Нам перед совестью себя не оправдать. На смертный бой вперед идут мальчишки, Их командиры-мальчики ведут. Писатели про них напишут книжки И, как положено писателям, приврут. Кто был в Афгане, тот душою ранен, Тот тяжкий крест пожизненно несет. И в этом виноват уже не Сталин, А что-то страшное, что нас давно гнетет. А солнца глаз, как медный таз над миром! Как медный таз на голубой стене! За Родину! За дырочки в мундирах! За черный крест над холмиком могилы… По чьей-то милости мы — на чужой войне. Мы — на чужой войне…

— Ой! — капризно воскликнула Наташа, закуривая. — Ну, я не могу так! Повеселее что-нибудь можешь спеть, Олежек!

Лютаев двумя пальцами вынул у нее изо рта сигарету и в несколько затяжек выкурил ее до самого фильтра, а потом снова взялся за гитару.

— Повеселее, говоришь? Конечно, могу.

Снова сон, и солнце над Кабулом Накаляет металл брони. Снова сон, и чую сзади дуло, И молю: Бог меня храни! Снова сон, и перевалом горным Мы идем в наш последний бой. Снова сон, и вот Тюльпаном Черным Едет к маме Андрей домой! Что мне орден, коль нету ног? И ушел навсегда Андрей! Сделал все я, что только мог, И не жалей меня, не жалей! Что мне льготы — без ног — к врачу, Если там из свинца дожди? Если каждую ночь кричу: Подожди, Андрей, подожди!

— Эй, народ! — Васька Клепиков, шатаясь, встал со стула и мутным пьяным взглядом осмотрел стол. — А бухла-то больше нет! Вот засада! Чего делать будем?

Закуска на столе была просто-таки царская: домашнее соленое сало, присланное Наташке из деревни матерью; две банки говяжьей тушенки, которые Наташка же умудрилась спереть из заводской столовой; Иришкины — собственного приготовления — соленые огурцы и даже жареные «ножки Буша». После того, как Клепа пообещал познакомить ее сегодня вечером с героем-афганцем, Ирка опрометью понеслась в магазин к знакомой продавщице и умолила ее продать пару-тройку окорочков из-под полы.

— А если к Ритке за самогоном еще раз зайти? — предложила Наташа.

— Нет, — покачал головой Васька Клепиков. — Маргарита больше не даст.

— Почему это не даст? — удивилась Иришка.

— А потому, — пояснил Клепа, — что я ее сукой назвал за жадность. Она же мне вчера литр за пять рублей продала! А сегодня, когда узнала, что у меня гости, в два раза подняла цену. Ну не сука разве?