Петр Чайковский, или Волшебное перо

Но, о, ужас! (Ужас, стыд, и настоящий позор, — добавим мы!) Внезапно вверху над сценой что-то лопнуло. И стал оседать вниз на танцующих едкий желтый дым. Все танцоры остановились, как вкопанные. Правда, играл покамест ещё оркестр. Но и он стал спотыкаться, утихать, глохнуть… Это принялся за работу братец-Грех. И тут же полезли на сцену и в оркестровую яму какие-то безобразные твари.

Вот огромная сороконожка заползает в раструб длинно-красного фагота! Фагот жалко хрюкает и замолкает. Вот бурая жаба шлёпается в широкое горло лесного рога — валторны. Правда, валторна борется, издает какие-то слабые звуки. А рядом — шевелящаяся серая паутина залепляет скрипки, виолончели. Их свежий напев становится гаже, суше. Тут же на малые барабаны и на литавры — похожие на громадные, обтянутые кожей котлы — посыпались рогатые жуки.

Музыкант-барабанщик бьет их палочками, гонит колотушками! Но мелкая нечисть все равно рвёт-дырявит барабаны, там-тамы, литавры. И ползёт, ползёт, ползёт!

Страшная путаница здесь объяла оркестр. И почти доконала его, рассыпала. Напрасно перепуганный дирижер, словно фокусник-китаец, дергал своей дирижерской палочкой. Напрасно, потому что многие музыканты побежали из ямы вон. А некоторые даже полезли со страху под стулья.

В это же время Хандра и Зависть стали летать по залу и обрызгивать публику чем-то невидимым, но сильно отдающим смолой и серой.

Правда, отвратительные их ухищренья в зрительном зале мало кто заметил. Оттого, что каждый, как уже говорилось, был занят своим делом: Император всё еще зевал, Императрица по-прежнему бранила фрейлин, генералы сладко посапывали.

Но остальная публика стала кое-что замечать, стала о кое о чём догадываться. Стали раздаваться возгласы недоумения, даже недовольства.

И здесь трубач оркестра, так и не покинувший своего поста, несмотря на то, что в трубу его заполз огромный тарантул, — неожиданно взял несколько высоких и пронзительных нот. Это были особые ноты. Главные ноты одной из симфоний Петра Ильича. (А симфонии — это самые длинные и сложные, но зато и самые почтенные произведения для симфонического оркестра). Так вот: это были звуки из симфонии Чайковского. И назывались они — темой Сладкой Печали.

И как только прозвучала эта тема, всё сразу стало на свои места. Принц Дезире протер глаза и сделал шаг вперед. Охотники затрубили в рога. Музыканты вылезли из-под стульев и чинно на них расселись. Император наклонился к Императрице и сказал: «Душа моя, нам пора…»

Звуками трубы была разбужена и Спящая красавица. Её не удалось усыпить навсегда! Под стрекотанье струнных и ритмичное постукиванье барабанов поплыла она в быстром и легком танце. И некоторым зрителям даже показалось, что Спящая Красавица — это сама музыка, сошедшая с театральных, а может, и вполне натуральных небес…

Ну а жуки, тарантулы, пиявки и прочие химеры исчезли так же быстро, как и явились. И никто их в тот вечер больше не видел. Только старый капельдинер, приставленный охранять пожарную лестницу, успел краем глаза заметить, как прошмыгнули и скрылись в театральном подземелье три удивительные тени: одна тонкая, как щепка, другая раздутая, как пузырь, и с ними третья — огромная и неуклюжая, согнутая буквой «Г»…

Пораженный всем этим Петр Ильич стоял в это время за кулисами. И, если честно сказать, смотрел в потолок. Ему казалось, что там, в вышине, меж крючьев, канатов и рей, плещется белое платье феи. Феи Сладкой Печали…

Да, да! Фея улыбалась ему и махала кружевным платком. Улыбалась до тех пор, пока счастливой свадьбой не закончился балет. Пока публика не стала неистово кричать: «Браво!», вызывая на сцену автора…

Вот как раз в это время фея и исчезла. Видимо, испугавшись криков. А может, и по какой-нибудь иной причине. Петр Ильич же был выведен на сцену. И кланялся публике. И хоть и был он счастлив, — на ресницах его дрожали слезы. Наверное, оттого, что нигде — ни в зале, ни за кулисами — не мог он отыскать свою ненаглядную фею, свою лучшую и вернейшую любовь…

Ну а публика продолжала неистовствовать! Она хотела видеть и лобызать автора! Хотела вдоволь насладиться его чудаковатостью и смущением!

Однако Петра Ильича в театре уже не было. И куда он подевался в тот вечер, никто не знал. Говорили, правда, потом некоторые несерьезные люди, что видели какого-то чудака в длинной бобровой шубе, но без шапки. И будто чудак этот, как провинившийся школьник, прятал лицо свое от редких прохожих в воротник шубы. А за ним по слякоти и снегу ехала карета. Из кареты же то и дело высовывался кто-то гнутый в дугу. И приглашал чудака в карету войти. Тут же на запятках кареты стояли две дамы в полумасках. Одна была тонка, как щепка, и противно поскрипывала корсетом. Другая — всё раздувалась и раздувалась: словно грязновато-серый пузырь…

Ну да, было так или не было, — теперь проверить трудно! Ведь прошло с тех пор более ста лет. Так же, как между первым и вторым актами балета «Спящая красавица», о котором говорили, что эта сама Музыка. Та музыка, которая остается порой несыгранной, не разбуженной. Как принцесса Аврора.

А ведь стоит этой музыке, этой принцессе, по-настоящему уснуть — и мир лишается красоты, становится грубым и злым. Стоит пробудиться, и мир снова становится восхитительным и прекрасным…

Итак, прошло более ста лет с тех пор, как в Петербурге, в Мариинском театре, был представлен балет «Спящая красавица». И так ли всё было, как здесь рассказано или нет, проверить трудно.

Но вот зиму-то слякотную и проверять не надобно! Хандру петербургскую и ворошить нечего! Они-то, без сомнения, были!

И наваливались, как сон, как болезнь на дивную северную столицу.

Наваливались до тех пор, пока вконец не залепили сизой ватой театр, зрителей, оркестрантов, танцовщиц…

И одинокого чудака в шубе, но без шапки, преследуемого разбитой, гремящей на поворотах всеми своими сочленениями каретой…

Глава шестая.

Волшебное Перо и Дама Пик

А после хандры и тумана — зима! И нет тусклых фонарей, нет слякоти, нет Петербурга! Замело всё, засыпало! Лишь полыхает огнями над огромным сугробом верхний этаж одинокого барского дома.

Это Подмосковье, городок Клин, дом, который нанимает сочинитель музыки господин Чайковский.

В прихожей верный слуга и домоправитель Алексей Сафронов, только что выбегавший на улицу, топает ногами и трёт щеки. Мороз! Круглолицый, аккуратно одетый Алексей с удовольствием прислушивается к шуму, доносимому со второго этажа, из гостиной.

А в гостиной оживление и беготня. И если заглянуть в щёлку двери — видно, как снуют по деревянному паркету господа и дамы в самых невероятных костюмах. Однако Петра Ильича среди них нет. Он сейчас только должен возвратиться со своей ежевечерней прогулки, на которую никогда никого не берет. Его-то как раз и выбегал встречать Алексей Сафронов.

Наконец слышатся шаги. Слышно, как Чайковский стряхивает с себя на крыльце снег. Как снимает в передней шубу. Как притопывает замерзшими ногами, как поднимается по лестнице на второй этаж в гостиную.

И тут же изо всех углов гостиной, увешанных фотографиями родственников и портретами музыкантов, бросаются к нему какие-то незнакомые люди. Здесь офицеры в роскошных мундирах и франты во фраках, со шляпами-цилиндрами в руках. Здесь боярин в долгополом кафтане и кузнец в кожаном фартуке, с рыжей огненной бородой. И даже чёрт с длинным хвостом и коровьими ушами!

В первое мгновение Петр Ильич теряется. Но затем замечает что-то знакомое во всех этих людях с масками на лицах. Внезапно он понимает: «Да ведь это ряженые! Только обряжены они не в деревенскую одежду, а в костюмы персонажей из моих собственных балетов и опер. Вот печальный поэт Ленский из «Евгения Онегина». Он, как и пристало поэту, в черном плаще, с томиком стихов в руках. А чуть подальше — отвратительный мышиный король с тремя головами из балета «Щелкунчик». Ещё дальше, в углу кто-то оседлал самого черта и скачет, и скачет на нем! Ну, прямо, как в опере «Черевички»!»

— Приветствую вас, друзья! — восклицает Петр Ильич. И узнанные персонажи отвечают ему радостными криками. А затем начинают петь и разыгрывать настоящую оперу. Оперу о самом Петре Ильиче. О его жизни. О том, как сильно воздействует его музыка на людей.

Быть может, эта наспех сочиненная опера была не слишком умелой, но зато играли и пели ее весело и от души!

А в конце музыкального спектакля кузнец в кожаном фартуке и боярин в кафтане поднесли Петру Ильичу настоящее Золотое Перо. И тут все сняли маски и зааплодировали. И оказалось, что дородный боярин — это издатель произведений Чайковского и верный его друг — Петр Иванович Юргенсон. А офицер — брат композитора Модест Ильич. А кузнеца Вакулу изображал лучший ученик Петра Ильича профессор Московской консерватории — Танеев. Все они специально приехали в Клин, чтобы немного отвлечь Чайковского от непрерывных занятий и встретить с ним вместе Рождественский праздник. И, конечно, вручить ему подарок: Золотое — и как все дружно и враз закричали — Волшебное Перо. Перо, которым Петр Ильич будет продолжать писать свою волшебную музыку!

И вот веселый вечер закончился. Умаявшиеся гости уснули в отведенных им комнатах. В огромной гостиной остался один Петр Ильич. Он подошел к роялю и смотрит на игру отражений в его черной полированной крышке. Он смотрит на блуждающие огоньки и вспоминает свою жизнь.

Да, кажется, всё у него есть: и почёт, и слава. Даже Волшебное Перо, о котором шептала фея Сладкой Печали, ему подарено. И вдохновение теперь почти всегда с ним! Но… Но…

Гримасничает на письменном столе фарфоровый Пьеро! Принц грусти. Владетель подземных кладовых печали. И обдаёт сочинителя музыки холодом дыханья, пугает блеском своих богатств.

Нет, нет! Скорее спать! Согреться в теплой постели!

Однако за окном уже разгулялась Рождественская ночь. И Петр Ильич на одну лишь минутку присаживается на цветастый диван с высокой изогнутой спинкой, чтобы получше вслушаться в эти ночные звуки. И прикрывает глаза. Но вместо того, чтоб слушать — вновь думает. Думает о том, что всё бы ничего… Да вот только стала являться ему по ночам одна злая и крикливая старуха, — Дама Пик.

А надобно тебе знать, что незадолго до описываемой нами Рождественской ночи, сидя безвыходно на вилле Боччони, что близ итальянского города Флоренции, композитор написал оперу. Всего за 44 дня написал! И оперу эту поставили в Петербурге. А затем в Москве. И называлась она «Пиковая Дама». В опере этой был офицер Германн, который играл в карты, и его возлюбленная — Лиза. И была старая графиня, мучившая свою воспитанницу Лизу и знавшая секрет трёх карт, но не желавшая этот секрет открывать. Были и многие другие, те же почти лица, что и в повести Александра Сергеевича Пушкина.

И вскоре музыку эту, эту оперу сыграл оркестр, и спели певцы. И слегка протанцевали танцоры. Опера всем очень понравилась. И самому Петру Ильичу тоже понравилась. Так понравилась, что стал он даже жалеть: отчего нет у оперы продолжения? Продолжения и вправду не было. Да и быть, конечно, не могло. Но вот, вместо продолжения, стал сниться композитору один неприятный сон. И во сне…

— А! Вот, опять!

Сквозь всхлипывания и завывания Рождественской метели послышался стук, и загремело что-то.

«Должно быть, кому-то из гостей не спится», - подумал Пётр Ильич. Только он это подумал, как за дверью кто-то тонко и пронзительно крикнул:

— Дама Пик!

Не успел отзвучать этот вызывающий и нелепый крик, как дверь в петербургской квартире Петра Ильича, в прекрасном доме с львиными головами и крохотными балкончиками, на Малой Морской клице, — отворилась. И в отворенную эту дверь вступила старая графиня. А с ней — целый выводок чванливых карлиц, шутов в крапинку и приживалок в полосочку. Сзади них мыкались какие-то тени, очень напоминающие сестрицу-Зависть и братца-Греха…

Пётр Ильич тотчас встал с дивана и поклонился.

А графиня опустилась в кресло и долго и тяжело дышала, запрокинув голову и закрыв глаза. Внезапно она разлепила веки и дребезжащим, как разбитый возок, голосом сказала:

— Ты, Пётр Ильич, хотел продолжения?

— Да, ваше сиятельство, — ответил композитор. И снова учтиво поклонился.

— И ради этого ты тревожишь меня в моем собственном доме?

— Помилуйте, ваше сиятельство. Нанимая эту квартиру, я ничего такого не предполагал…

— Так знай же: я жила здесь. И раз уж ты сюда попал, то так просто тебе отсель не выбраться. Будет, будет тебе продолжение, да только не такое, какого ты желал!

И графиня, вмиг приободрившись, трижды хлопнула в ладоши. Тут сразу всё перевернулось, переменилось…

И оказался Петр Ильич снова, в Мариинском театре. На генеральной репетиции своей «Пиковой дамы». Заторопились к своим пюпитрам музыканты. А певцы, прочистив горлышки, изготовились, как это и положено в операх, исполнять дуэты и арии. Дирижер взмахнул своей палочкой.

И… поехал по мостовой воз с битыми горшками! Загремели кованые колеса. Завизжали плохо пригнанные друг к другу доски. В общем, началась не музыка с пением, а ерунда со скрипением! И все, кто был на сцене и за кулисами, в недоумении замерли. Тогда дирижер решил начать всё сначала. И снова взмахнул палочкой. И опять покатилось железо по битым горшкам!

Здесь не выдержал Петр Ильич. Ведь никогда такого в его операх не бывало! Подбежал он к дирижеру, стал смотреть в ноты, в партитуру. Святые угодники! Ничегошеньки из того, что он писал, — в нотах нет! А есть белиберда, есть сор и разброд какой-то! И на каждом нотном листе вместо вступления, вместо дуэта Лизы и Полины, вместо иных-прочих авторских красот записано: ария графини, выход графини, куплеты графини…

Из всех углов и заулков торчит пучком чертополоха: графиня, графиня, графиня!

Но всё ж отыскалось в нотах одно чистое, живое место. Это была сцена в казармах, где жил герой оперы офицер Германн. И вот по указанию Петра Ильича быстренько переменили на сцене декорации. Появилась комната Германна. Комната весьма просторная, в ней — стол, кровать, шкаф.

Появился в этой комнате и сам Германн. Он стал перечитывать письмо от своей невесты Лизы. В этом письме Лиза просила его прийти на свидание. Прочитав письмо, Герман стал снова вспоминать обо всём, что с ним приключилось. Вспомнились ему карточные столы, полные денег. Вспомнились ухаживания за прелестной Лизой. Вспомнилось, как вместо того, чтобы встретиться с Лизой, он, пытаясь выведать тайну трех карт, прокрался к старухе-графине. И как скупая и жадная старуха тут же умерла от злости.

В этом месте по распорядку оперы должен был явиться Германну призрак графини. Но вместо призрака, обряженного в ловкую прозрачную кисею театральными художниками, обрушилась вдруг на сцену. Мариинки… сама графиня! Вместе со всеми своими шутами и карлицами обрушилась. Обрушилась и крикнула:

— Три карты, три карты, три карты!

И тут всё в театре перевернулось вверх дном. Упал на сцене Германн. Раскрошился и перетёрся в пыль оркестр, разорвались, как бумажные листы, декорации. Словно игрушечные, стали шататься и трескаться стены.

А графиня направилась прямиком к композитору:

— Вот мы и встретились! — проскрежетала она. — И оперу твою я по своему переделала! Но ежели хочешь, — можем с тобой договориться, — продолжила старуха. — Ты отдаёшь мне в полное владение всю свою музыку (очень уж она кой-кому не по нраву!) и в придачу свое Волшебное Перо. А я тебе взамен — жизнь, вольную волю и — какие пожелаешь — богатства. Да вот они, твои жизнь с волей да с богатством, на этих трёх картах…

Старуха вынула из-за спины и показала Петру Ильичу три огромные, с живописный портрет величиной, карты. Причем на всех на трёх подпрыгивали и дерзко кривлялись три совершенно одинаковые карлицы.

«Ну уж нет…» — подумал, холодея, Пётр Ильич. А вслух, покраснев, оттого что приходится лгать, сказал:

— Я должен подумать… Позвольте мне немного подумать, ваше сиятельство…

— Ну думай, думай, — неодобрительно улыбнулась старуха. — Да вот еще, — крикнула она спешившему к выходу композитору, — не называй меня «ваше сиятельство». Я ведь сама — из приживалок. Все, знаешь, одному князю прислуживаю…

Но Петра Ильича уже вынесло вон из театра. Не слыша последних слов Дамы Пик, он вскочил в свою карету, крикнул кучеру: «Домой, на Морскую!»

И карета тронулась, покатила, полетела!

Но оглянулся назад Петр Ильич и увидел: рушится, словно карточный домик, театр. Вмиг от театра ничего не осталось. Рушатся дома и церкви близ театра. И стелятся эти разрушения именно за ним, за Петром Ильичом! А дальше, впереди, справа и слева, раскинулся перед изумленным композитором совершенно обезлюдевший Петербург. А позади… Позади, по ровно-точным снайперским улицам, громадным комом сора несётся ему вослед графиня со своей свитой…

Тут понял Петр Ильич: на Малую Морскую ехать ни за что нельзя! Там-то графиня его как раз и настигнет…

И полетела его карета к петербургским окраинам. Где-нибудь там, в садах и парках, прекрасных осенью, прекрасных и зимой, думал укрыться от Дамы Пик напуганный до смерти композитор! Но вот беда: куда ни свернет карета, везде вырастают одни казармы, — одноэтажные, обшарпанные, мрачные… А из подслеповатых их окошек — какие-то хари торчат. И смеются! Гибельным смехом смеются! А поверх казарм вновь вырастает силуэт графини. Ну а с ней, конечно, и Зависть, и Хандра, и Грех, и гадкий Софир из полузабытых детских грёз…

Тем временем карета Петра Ильича неслась уже вдоль загородной, не окованной по берегу гранитом Невы.

Вот карета поравнялась с какой-то громадной каменной глыбой. И внезапно, зацепившись за выступ этой глыбы, опрокинулась. И Петр Ильич, вывалившись из кареты, затеял зачем-то через глыбу эту перелезать. Но не удержался и стал скользить по ней ниже, ниже, в пропасть, в Неву…

И в тот же миг — грянул выстрел. Это ударила пушка с Петропавловской крепости.

Ударила пушка, и вся наволочь в один миг схлынула. А Петр Ильич хоть и с немалым трудом, а разлепил глаза. И увидел, что сидит он одетый в своей гостиной, в кресле, под Москвой, в Клину. И никакой старухи рядом нет и в помине. Только на полу, у стола лежит пиковая дама из игральной колоды, насквозь пробитая подаренным накануне Золотым Пером.

И еще увидел Петр Ильич дрожащий в окне рассвет. И подумал, что и вся его жизнь такой же вот зыбкий, рассветный сон. А не сон лишь далекий Воткинск, где он впервые услышал грозную и так никогда полностью и не записанную им музыку.

Но раз есть Воткинск, значит, есть и другая, всамделишная жизнь, где за прозрачной кисеей всё длится и длится Рождественская ночь, пишется и поётся хрупкая и драгоценная музыка.

А коли так — долой тоску и хандру! Пусть владычествует над всем крепкая, сахарная, накрепко вмерзшая луной в рассветное небо — радость!

Вот и всё, что хотел я тебе рассказать. А уж сказка это или история, решишь ты сам, когда станешь взрослым.

Но только знай: Волшебное Перо — существовало! Потому что только таким Пером можно было записать всю ту музыку, которую услышал грустный Петр Ильич, наш несравненный Чайковский…

Хронология жизни и творчества Петра Ильича Чайковского

1840 год. Петя родился в Воткинске, на Урале, в семье горного инженера. Мать, Александра Андреевна, широко образованная женщина, занималась воспитанием детей и племянниц. Вспоминая о детстве, Чайковский писал позже: «…Я вырос в глуши, с детства, самого раннего, проникся неизъяснимой красотой характеристических черт русской народной музыки…» Любимым романсом Пети был «Соловей» Алябьева.

1850 год. Семья переезжает в Петербург. Десяти лет Чайковского отдали в училище правоведения. Именно здесь он параллельно с основными занятиями, начал серьезно заниматься музыкой, которая преподавалась для желающих.

1859 год. Училище закончил, получил чин титулярного советника и место в министерстве юстиции.

1862 год. Петр Ильич поступает в только что открытую Петербургскую консерваторию. По настоянию А. Рубинштейна Чайковский оставляет службу и посвящает себя целиком музыке.

1865 год. Оканчивает консерваторию и поступает на службу в Московскую консерваторию.

1866 год. Он пишет свою первую симфонию «Зимние грезы». Знакомится с выдающимися русскими музыкантами, литераторами и артистами. Помимо педагогической работы Чайковский также выступает на страницах газет и журналов как музыкальный критик. В последующее десятилетие им было сочинено множество произведений: Увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта», Первый фортепьянный концерт, «Меланхолическая серенада» для скрипки, фортепьянное трио, квартеты, Вариации на тему рококо для виолончели, оперы «Воевода», «Опричник», «Ундина», «Кузнец Вакула», балет «Лебединое озеро», цикл пьес для фортепьяно «Времена года», много романсов.

1877 год. Петр Ильич женится. Вскоре уезжает в Швейцарию, в Кларан, где живет вместе с братом Анатолием.

1878 год. Закончена Четвертая симфония, которую Чайковский посвятил своему «лучшему другу» — Надежде Филаретовне фон Мекк. Написаны опера «Евгений Онегин», Концерт для скрипки с оркестром, «Детский альбом» для фортепьяно, Литургия св. Иоанна Златоуста. В это время Чайковский часто ездит за границу, выступает как дирижер.

1881 год. Чайковский создает трио для фортепьяно, скрипки и виолончели «Памяти великого артиста», посвященное А. Рубинштейну, замечательному русскому музыканту, дирижеру и пианисту.

80-е годы. Сочинены «Итальянское каприччио», «Торжественная увертюра 1812 год», оперы «Орлеанская дева», «Мазепа», опера «Чародейка» на сюжет из русского народного быта, программная симфония «Манфред» (по Байрону), Пятая симфония, балет «Спящая красавица». Написано «Всенощное бдение», которое и поныне поют в православной церкви.

1890 год. Сочинена опера «Пиковая дама» по повести Пушкина. Это лучшая опера XIX века!

1891 год. Опять гастроли, на этот раз композитор поехал в Америку, где американские музыканты оказали ему восторженный прием. В этом году он пишет оперу «Иоланта».

1892 год. Написан балет «Щелкунчик» по сказке Гофмана.

1893 год. Композитор пишет самую знаменитую Шестую симфонию — «Патетическую». Последние годы жизни Чайковский чаще живет под Москвой — в Майданове и Клину. О его упорной творческой работе говорят его произведения.

16 октября 1893 года. В Петербурге Чайковский дирижировал первым исполнением своей Шестой симфонии.

А через несколько дней заболел холерой. От холеры же тогда лечить не умели…