Помоги проекту - поделись книгой:
Петр Ильич взял в руки тяжелый и холодный металлический ящичек. И без особой охоты, надо сказать, припал глазами к двум круглым, с грецкий орех величиной, отверстиям…
И поплыли перед глазами его серо-зеленые волны. Вспыхнул серебряный, залепленный со всех сторон туманом город. Стал этот город налетать, приближаться. И увидел Петр Ильич: это Петербург! Но только какой-то игрушечный, что ли. Бегают туда-сюда чинодралы с портфелями. Ходят, как заводные, офицеры в золоченных мундирах. Орут торговки на рынках. Тумбами сидят бородатые извозчики на козлах. Но все фигурки эти — угловатые и уменьшенные, словно в кукольном театре.
Разглядел Петр Ильич и себя самого. Видит: стал он важным чиновником. Знакомство водит с придворными, с министрами. С самим Императором видится. Вот однажды при встрече во дворце Император и говорит ему:
— Хотим тебя, хм-мм… Петр Ильич, за беспорочную службу наградить Большим Чиновничьим Пером с цепью. — И хлопает трижды в ладоши.
Тут же адъютант вносит на фиолетовой атласной подушечке это самое Перо: огромное, блестящее, с морской кортик величиной! А к перу ещё цепь: жёлтая, тяжеленная. Все это переливается, горит. Даже сам Император залюбовался. Налюбовавшись же вдосталь, говорит:
— Ну теперь ты, Петр Ильич, наверное, еще лучше служить нам станешь. А в свободное от службы время этим самым Пером можешь свою любимую музыку писать. Что-нибудь, знаешь, этакое: полковое, манежное!
Взял Петр Ильич Большое Перо с цепью и покатил в роскошной карете к себе домой.
А приехав домой, решил сразу же попробовать этим Пером музыку писать. Попишет за столом немного, потом перейдет к роялю. Сыграет то, что написал, — и опять за стол. И, — чудно получается! Все пишется быстро, легко, как уж давно не писалось. Пишется-то — легко, да вот потом, что ни сыграет Петр Ильич, все ему не по сердцу. Вертит он Пером так и эдак, марает разлинованную бумагу и перемарывает, — а всё выходит какая-то скучная военная музыка. Музыка выутюженных мундиров и начищенных до блеска шпор.
И так изо дня в день. А потом — глядь! И вовсе Перо с цепью к руке приросло. Ни оторвать его, ни отбросить! Только и удается, что на людях в рукав мундира спрятать.
А тут еще специально приставленный надзиратель стал каждый вечер в карете приезжать:
— Цело ли императорское Перо? Хорошо ли Петру Ильичу им пишется?..
Так с тех пор и пошло: служба идет, музыка пишется, надзиратель в карете приезжает, Император справляется. Да только понимает Петр Ильич — ерунда все это! Никак не удается ему и чиновником быть, и музыку стоящую писать. А тут еще кто-то невидимый будто в ухо шепчет: «Ты Перо это фальшивое брось. Цепь с руки оборви. Не то худо будет!»
И хочет Петр Ильич от руки Чиновничье Перо с цепью оторвать, да никак у него не выходит!
А внизу уже карета стучит, надзиратель едет…
Однако нашел в себе силы композитор, оторвал Перо! И брызнула враз перед глазами его зелень, разлетелся на кусочки Петербург с чиновниками, площадями, домами… И оказался Петр Ильич снова в Москве, в доме писателя Одоевского.
Старый кудесник улыбнулся ему и сказал:
— Ну что, Петр Ильич, перехотелось в чиновники возвращаться?
И захохотал старый князь. Да так, что заходили ходуном стены, шкафы и старинные книги в этих шкафах. Ещё острей замерцали из углов стеклянными глазами чучела невиданных зверей, запылали под светом керосиновой красноватой лампы пузатые склянки, зазвенели железки…
В тревоге и смятении покинул Чайковский таинственный дом. Покинул, даже не успев поблагодарить князя за науку. Покинул и оказался на одной из шумных московских улиц.
А Москва в те годы и впрямь была сказочной! Ты только вглядись повнимательней! Кренделя горками и расторопные сбитенщики со своим сбитнем на улицах. Настоящие пряничные домики и крутые леденцовые горы! Серые в яблоках орловские рысаки бьют копытами по булыжнику. А здесь… взгляни-ка! У новенького трактира раскинул шатры настоящий балаган!
Петрушка выскакивает из-за голубеньких занавесок и кричит козлиным голосом. И рассказывает уморительно-смешные истории про солдата и сыщика. И подтрунивает над недотёпами-зрителями. А вокруг дома, дома! Да на курьих ножках! Да с петушиными гребешками, да с перьями соколиными по фасаду. Ну, словом, как у тебя на картинке.
Так не сказка ли это? Вот такую-то сказку и захотелось Петру Ильичу немедля переложить в звуки, записать нотами. Зашел он в трактир «Великобритания»(а раньше в хороших трактирах можно было и поесть, и почитать книгу, и записать что-нибудь). Так вот, зашел Петр Ильич в трактир, достал записную книжечку и стал (правда, не Волшебным Пером, а обычным карандашиком) записывать: как зимой снег идет, да как ямщик поет, как березы растут, да как Москва шумит, разгулялась!..
Словом, пишет он в этот миг в трактире свое первое крупное музыкальное произведение! Первую симфонию. Пишет симфонию и покидает вместе с ее звуками Москву сказочную. И оказывается у начала широкой, чуть припорошенной снегом дороги: ведь предстоят ему годы странствий…
Глава третья.
Времена года. «Баркарола»
Много ли времени прошло, мало ли, много ли дорог зимних и летних исколесил Петр Ильич, мало ль, но только оказался он как-то в Италии, в городе Венеции. В те времена попасть в чужие страны было совсем нетрудно. И вот Петр Ильич сел себе в поезд да и поехал! Вернее, даже не поехал, а просто убежал. Убежал от неудачной женитьбы. От глупой и сварливой жены. Убежал от собственной своей грусти. Убежал, потому что подумал: «Вдруг там, в Европе, в Венеции, придут новые образы и мысли? Ведь уже середина жизни (а Петр Ильич сейчас как раз в середине жизни) а как мало ещё сделано!»
И вот оказался Пётр Ильич в Венеции. Но как только он там оказался — сразу же и затосковал по России.
Правда, это почти всегда с ним случалось: только исчезнет за поворотом последний полосатый столб границы, как снова подкатят к сердцу грусть да печаль. Тут же вспомнится зимняя сказочная Москва, пушистые снега, а сразу за Рождеством — лютые крещенские морозы.
Но — что теперь что поделаешь? По правую руку вместо снега — серые дома. По левую — краснокирпичные. А впереди и сзади — вода каналов. Темная, тяжелая, маслянистая. В дрожащих отсветах газовых фонарей… Словом — скука!
Но ведь Петр Ильич сюда не скучать приехал. Музыку писать приехал. А она-то и не пишется!
Ну, не пишется — так не пишется. И решил Петр Ильич по Венеции гулять. Но как гулять по этому странному городу? Тут и улиц-то настоящих нет! Одни каналы. Стало быть, гулять по ним можно только в лодке. Лодки же здесь гондолами называются. У них острый загнутый нос и красивая резная корма. Правит гондолой, с помощью одного длинного весла, — гондольер.
Вот такую-то гондолу недалече от своей гостиницы Петр Ильич и нанял. И удобно устроился в серединке ее под навесом. А гондольер со своим тяжелым веслом поместился сзади.
Гондольер поет, радуется чему-то, гребет. Лодка по воде скользит. Петр Ильич по сторонам смотрит. Все вроде хорошо. Попетляв по каналам, обогнув высокую колонну с крылатым львом, выплыли они в море. И здесь песня гондольера стала меняться. Из задумчивой баркаролы, какую поют все гондольеры в Венеции, она стала превращаться в какую-то разбойничью песню. Тут Петр Ильич обернулся и посмотрел на гондольера внимательней: батюшки-светы! Корсар! Настоящий морской разбойник и душегуб! Со лба красная повязка свисает. Глаза смоляные, жестокие. В правом ухе медная серьга болтается! И если до этого Петр Ильич не слишком-то слушал, о чем поет гондольер, то теперь стал слушать очень и очень внимательно. Тем более, что по-итальянски он хорошо понимал.
А гондольер, видимо, думал, что катающийся иностранец ничего не понимает: гребёт себе, поёт. И поёт не просто песню, а словно бы целую историю складывает. О том, как полюбил лодочник Джакомо девушку по имени Мария. И как захотел ее у него отнять богатый судовладелец Труффалони. И как поклялся гондольер судовладельцу отомстить, а Марию, несмотря ни на что, все-таки взять в жены. Но что сделаешь в этом позеленевшем от воды и злости городе без денег? И чтобы деньги добыть, остается одно: деньги эти украсть. Но у кого украдешь? Рядом одни бедняки. А время не ждет! Еще немного, и достанется Мария старому, сморщенному, как компотная груша, негодяю Труффалони! Но сегодня Бог, видно, смилостивился над Джакомо. Послал ему богатого иностранца. У иностранца красивая бородка и доброе лицо. Но его одежда и золотые часы с цепочкой стоят больших денег…
И Джакомо решился — сегодня или никогда!
Гондольер пел и пел. Постепенно темнело. Лодка, сделав круг, возвращалась в город.
«Бежать! — думал потрясенный Петр Ильич. — Бежать! Но, конечно, не здесь, не в море, а где-нибудь в изгибах городских каналов!»
Гребки гондольера становились все резче и нетерпеливей. На полном ходу влетели в город.
«Нужно решаться, пока не поздно», - подумал Петр Ильич.
Тут же гондола стала поворачивать в один из узких боковых каналов. Блеснули отражения газовых фонарей в воде, приблизились замшелые стены. Внезапно Пётр Ильич подался чуть вперед и мигом перевалил через высокий борт лодки…
Все завертелось у него перед глазами. Обожгла холодная вода, пресеклось дыхание. А затем что-то тяжелое и страшное с шумом и звоном обрушилось на несчастного. На минуту он потерял сознание. А очнувшись, увидел прямо над собой бешеное лицо гондольера.
— Руссо диаволо! — рычал тот, расстегивая сюртук композитора. — Руссо диаволо!
И в тот же миг где-то рядом раздался резкий и властный окрик:
— Эй, на гондоле! Что там у вас происходит? Я — капитан Симпсон. Отвечайте!
Окрик раздался дважды, по-английски и по-итальянски. А затем послышалось щелканье взводимых курков. Руки гондольера сразу обмякли.
«Я спасён», - подумал Петр Ильич…
В гостиницу Чайковский вернулся поздно. Обеспокоенный хозяин, увидев бледное лицо и мокрую одежду гостя, всплеснул руками:
— Ах, синьор Пьетро! Что это с вами? Что стряслось?
— Ничего особенного, — хрипловато и недовольно буркнул Петр Ильич и велел поскорее подавать ужин.
А после ужина пришли шарманщики. И попросили позволения исполнить несколько песен для знатного иностранца. Это были отец и дочь. Шарманка у них была плохонькая, старая. Ручка ее вращалась с трудом.
«После песни гондольера мне не хватает только песни шарманщика!» — горько подумал композитор. Но прогонять бедолаг не стал. И они, устроившись посередине гостиничного двора, завели нескончаемую песню.
А Петр Ильич сидел в своем не слишком роскошном номере перед раскрытым окном и думал. Думал о том, что и здесь, в Италии, не найти ему покоя и вдохновения. Не найти и обещанного Волшебного Пера. Да и вообще Петр Ильич почти перестал верить в то, что когда-нибудь это Перо отыщет. Слишком уж трудная задача. По плечу разве какому-нибудь сыщику. А ведь Петр Ильич не сыщик. Он русский композитор! И хоть и трудненько писать музыку, но все ж легче, чем искать какое-то, может, никогда и не существовавшее Перо. Как оно, кстати по-настоящему, а не понарошку выглядит, на что похоже? Не на ту ли дальнюю венецианскую башенку? Хорошо бы на неё!
Башню, однако, не возьмешь с собой! Не возьмешь с собой и Венецию!
Венецию не возьмешь, а вот музыку о Венеции взять можно. Особенно эту вот медленную, набегающую волной песню, которую поют под окном бродячие шарманщики. Взять эту песню, а может, и кусочек той баркаролы, что пел морской разбойник. Взять их, и дальше, дальше, в путь! И прощай, Венеция! Узкие каналы, прощайте! Золотой лев и крылатые лошади на соборе святого Марка — прощайте тоже! Может, в пути зазвучит наконец его собственная, ещё никогда и никем не слышанная музыка. И схлынет всегдашняя грусть, улетит меланхолия, волшебное вдохновение короткой молнией ударит в руку, — и ляжет на нотную бумагу всё, что случилось здесь, в Венеции…
А пока, смотри: он уезжает. Он снова уезжает, этот странный человек! Верный слуга Алексей Софронов укладывает чемоданы в наемную карету, и Петр Ильич сходит с крыльца сырой, пахнущей плесенью венецианской гостиницы. Он одет в широкий плащ, прихваченный на груди застежкой. Осанка и лицо его полны благородства, а борода еще не стала белым невесомым пухом.
И если правда, что жизнь человека делится на четыре времени: весну, лето, осень и зиму, — то лето, или середина жизни, для Петра Ильича здесь, в этой главе, кончается. И начинается другая глава. И называться она будет «Осень».
Глава четвёртая.
Времена года. «Осень»
Но прежде чем ты прочтёшь главу «Осень», хочу тебя спросить: Знаешь ли ты «Детский альбом» Чайковского? В этом альбоме есть замечательные пьесы. Тут тебе и «Марш деревянных солдатиков», и «Шарманщик поёт». Есть в альбоме и «Песня жаворонка», и «Баба-яга», и «Болезнь куклы», и «Молитвенное размышление», и «Игра в лошадки», и «Сладкая грёза». Такой же альбом Пётр Ильич написал и для взрослых. И назвал его — «Времена года». В нём пьесы — одна другой лучше: и «Подснежник», и «На тройке», и конечно «Осень»…
Многие пьесы из «Детского альбома» и из «Времён гола», Пётр Ильич сочинил в деревне Каменка, что на Украине, близ Киева, в имении своей сестры Александры Ильиничны. Каждый приезд в Каменку был для композитора. Событием. Ещё бы! Ведь в Каменке бывал сам Пушкин, которого Пётр Ильич горячо любил. Да и кроме того все эти украинские места были напоены поэзией, наполнены легендами, преданьями, сказками.
Правда голос Пушкина давно умолк. И теперь под сводами дома слышней всего голоса детей. Это племянники и племянницы композитора. И хотя они часто шумят и проказничают — Петру Ильичу это нравится. Ведь у него нет своей семьи. Нет детей.
Для одного из племянников — Володи Давыдова — сделавшего особенно большие успехи в игре на фортепиано, Пётр Ильич и написал свой «Детский альбом». Хочешь, войдём в одну из пьес этого «Альбома»? Покачаемся на басах, взберёмся на звонкие нотные верха? Словом, поживём в пьеске немного.
Вот как раз и подходящая пьеса — «Нянина сказка». Стоит приоткрыть ноты и прикоснуться к фортепьянным клавишам — зашелестит осень. Зашумит под окнами быстрая речка. А в одной из комнат барского дома мы увидим нестарую ещё няню Дорофеевну с вязаньем в руках. Вокруг — стайка притихших детей. А в кресле в дальнем углу — тридцатипятилетний, еще не слишком седой, держащий спину удивительно ровно Пётр Ильич.
Послушаем же, о чём рассказывает няня.
«Давным-давно это было. Скакал казак через долину. И заехал в сырой дремучий лес. А в лесу на поляне шалашик из камыша стоит. Зашёл в него казак отдохнуть, трубку покурить. И не заметил, как заронил в камыш искру. Вспыхнул камыш, а казак, конечно, из шалаша выпрыгнул. Только вдруг слышит, кто-то сзади из пламени кричит:
— Казаче, добрый человече! Избавь меня от смерти!
Присмотрелся казак внимательней. Видит — в огне девица-красавица горит.
— Как же я тебя от смерти избавлю? — говорит казак. — К тебе и доступу нет.
— А ты протяни в огонь свою пику. Я по ней и выберусь.
Протянул казак пику в огонь. А девица змеёй обернулась, скользнула по пике и прямо казаку на шею! Испугался казак, а девица-змея и говорит:
— Не бойся меня, казаче! А за то, что спас меня, я тебе добрую службу найти помогу. Ступай мимо топкого болота да за белую речку, Там увидишь замок Слепого Царя. Наймись к нему служить. Не пожалеешь. А меня в болото брось! А как понадоблюсь тебе, крикни только: «Девица-змея! Обкрутись вокруг меня!» — Тут я и явлюсь, помогу тебе.
«Девица-змея! Обкрутись вокруг меня!» — Повторяет про себя Пётр Ильич. Здорово! Вот так бы и в жизни!»
Няня рассказывает, время бежит, дети закрыли глаза, не дышат. А Пётр Ильич знай себе, записывает что-то в записную книжечку.
Несколько раз слушал Пётр Ильич эту сказку. И так она его захватила, что захотел он переложить её в музыку. Но потом вдруг раздумал. Раздумал, потому что прямо в окна барского дома заглядывает осень. И шевелит лапой одинокого жёлтого клёна. И это хорошо, потому что осень так и просится в музыку, в альбом «Времена года»! Но это и грустно. Грустно в первую очередь потому, что нет у композитора собственного дома, где бы такую пьесу из альбома можно было бы не торопясь и со вкусом исполнить. Грустно оттого, что не с кем порой композитору поговорить по душам. И оттого, что вся его жизнь одна лишь непрерывная работа. И её трудно назвать сказкой! Ведь в ней так мало беззаботного веселья и весёлых приключений.
Чтобы развеять эту грусть Пётр Ильич выходит из дома. Он идёт по пустынным лужайкам к маленькой, чисто белёной хатке. В этой хатке, в одной из комнат он спит. А в другой — сочиняет музыку. Здесь же стоит едва протиснувшийся в окно рояль.
Протяжная украинская песня за окном смолкла. И вместо неё на ум Чайковскому приходят давно полюбившиеся строки:
Именно эти строки он предпослал пьеске «Осень» из альбома «Времена года».. Но сейчас, кажется, наступает всамделишняя, а не музыкальная осень: его собственная. Однако не стоит обращать на неё внимания! Надо сесть к роялю и попытаться что-нибудь сочинить. К примеру, давно задуманное вступление к балету «Спящая красавица» по сказке Шарля Перро.
Глава пятая.
Спящая красавица
Только подняли тяжелый бархатный занавес, как на сцену высыпали легчайшие балерины в белых платьицах. Они разбегались в разные стороны и сбегались вновь, подпрыгивали и ловко вертелись на месте. Позади них на огромном холсте бил нарисованный фонтан. За фонтаном видны были аккуратно подстриженные деревья. А еще дальше — изящно вытянувшийся в длину дворец с голубым куполом посередине. Стерегли все это два строгих каменных льва, улегшихся близ фонтана.
У самого края сцены, в специальном поместительном углублении, которое называется оркестровой ямой, сидели оркестранты. И оркестр, как маленький вулкан, выбрасывал вверх, а затем со всего размаху опускал вниз, на зрительный зал, пригоршни и слитки звуков: звуков мелких и быстрых, похожих на просыпавшуюся медь, звуков долгих и тягучих, как охотничий рог в пустых полях.
Итак, на сцене и в оркестровой яме всё кружилось, сверкало, звенело. А в это же время в одной из лож левого яруса происходил такой разговор:
— Мы должны, должны помешать этому!
— Как помешаешь, сестрица! Весь Петербург здесь! И полиции — тьма.
— Но ведь мы, сестрица-Зависть, за тем и посланы, чтобы балетному этому спектаклю — непременно помешать! Вот увидишь: явится братец-Грех, и все пойдет как по маслу.
Так говорили две дамы в черных длинных платьях и таких же черных, закрывающих не только глаза, но и верхнюю часть лица полумасках. Одна из дам была тонка, словно щепка. Другая, — раздулась, как пузырь.
— Хорошо, когда бы так, — скрипела щепка. — А то, что же, сестрица-Хандра, получается? Научатся люди побеждать кривду и смерть в театре, а там, глядишь, и в жизни — научатся! Так что пускай эта музыка уснет! Как Спящая красавица! А не то солоно нам всем придется!
— Это верно, — подтвердила Хандра. — Ну да нам бы только братца дождаться…
А на сцене тем временем принцесса Аврора (вспомни-ка сказку Шарля Перро!), уже укололась веретеном и уснула. И все, кто танцевал вместе с нею в балете, пришли в замешательство, а потом и в отчаяние. И стали метаться по сцене, заламывать руки, закидывать головы… А потом, все разом, — тоже застыли без движенья. Заснули. Но в зрительном зале никто особенно не расстроился: все знали сказку француза Перро. Знали, что принцесса, которую полюбит принц Дезире, хоть и через сто лет, а проснется. И всё закончится веселой свадьбой. Поэтому зрители спокойно ждали последнего действия. Чтобы еще немного насладиться гениальной музыкой Петра Ильича.
Вскоре это последнее действие и началось. Снова подняли занавес, и на сцену, которая за время столетнего сна принцессы успела зарасти густым лесом, выбежал принц Дезире.
В тот же миг в темной ложе левого яруса мелькнул огонь, запахло горелым. Но никто на это не обратил особо внимания. Потому что, всяк был занят своим: Император зевал, Императрица ссорилась с фрейлинами, публика наслаждалась, бледный Петр Ильич стоял за кулисами ни жив, ни мертв (что, впрочем, всегда с ним случалось во время спектаклей и концертов).
Ну а в ложе левого яруса теперь раздался ещё и пренеприятный скрежет. Это явился братец-Грех и стал готовить к бою свою адскую артиллерию.
Тем временем принц продолжал блуждать по сцене. Он вот-вот должен был обнаружить принцессу Аврору и поцеловать ее. И, конечно, оживить.
Поделиться книгой: