Вирус

— Так как же?

— Они все погибли. Самоубийство.

— Как это? Неужели вы не обыскали их на предмет ампул с цианидом в зубных коронках и прочей ерунды?

Черч покачал головой.

— Тут было кое-что похитрее. Каждый из них оказался заражен какой-то разновидностью еще не известного нам патогена, они должны были каждые восемь часов принимать лекарство, чтобы болезнь не развивалась. В противном случае она переходит в активную стадию и сосуды немедленно разрушаются. Мы понятия об этом не имели, пока у всех у них не началось внутреннее кровотечение, и даже тогда мы с трудом вытряхнули информацию из последнего, чтобы в общих чертах понять, что происходит. Оказалось, сдерживающее развитие болезни вещество спрятано в обыкновенных таблетках аспирина. Мы ни за что не догадались бы, где искать.

— Это та же самая болезнь, какой был заражен мой партнер по танцам?

— Нет. Насколько мы можем судить, она незаразна. Несколько лучших ученых мира работают на ОВН, и они до сих пор чешут в затылке. Некоторые находятся под большим впечатлением…

— Как и я. То, о чем мы говорим, чертовски запутанно.

— И при этом предельно просто: вам даже не приходится пускать в ход угрозы или силу. Одного человека с пузырьком таблеток достаточно, чтобы контролировать всех, кто им нужен. Очень легко управлять. Подобный уровень организации сильно изменяет наше мнение об этой группе и в большой степени расширяет их потенциал.

Я спросил:

— А что случилось с остальными парнями? Теми кандидатами, которые проходили испытание до меня? Их покусали?

— Одного, как ни грустно мне об этом говорить, да. Двух других — нет.

— Господи Иисусе!

Потребовалось немалое усилие, чтобы сдержаться, не перепрыгнуть через стол и не вырвать глотку этому негодяю. Я смотрел Черчу в лицо, наблюдая за его мимикой и пытаясь перевести дыхание, чтобы голос не выдал меня. Если Черч почувствует мой гнев, то неожиданно кинуться на него не удастся, он даст отпор.

— И что случилось с этими двумя? Вы пришли им на помощь?

— Нет. Им обоим удалось надеть наручники на задержанного.

— В таком случае я не понимаю.

— В данном случае значение имеет не только физическая сила, мистер Леджер. Каждый из них пережил момент истины, какой переживаете сейчас вы, и отреагировал… — он помолчал, закусив губу, — неадекватно.

— Каким образом?

— Таким, который обозначал их непригодность, — он помахал рукой, отметая эту тему.

— Почему я здесь?

— Ага, верный вопрос. Вы здесь, мистер Леджер, потому, что мы набираем пополнение в нашу команду ОВН. Мы новое агентство. У нас обширные фонды и, что особенно замечательно, неограниченные полномочия. Наше поисковое подразделение работает без устали, чтобы отслеживать и сообщать о формированиях, подобных тому, какое ваш отряд брал в Балтиморе. Мы ведем наблюдение за тем местом, куда отправился первый грузовик, и питаем большие надежды на обнаружение второго.

— И вы хотите, чтобы я к вам записался?

Он снова продемонстрировал зубы. Подобие улыбки.

— Нет, мистер Леджер, я хочу, чтобы вы отправились в Академию ФБР, как и было запланировано.

— Я не…

— Только теперь вам будет яснее, на каких аспектах подготовки следует сосредоточить основное внимание. Курсы по медицине и менеджменту будут особенно полезны. И вы, разумеется, сами поймете, что еще выбрать.

Мы немного посидели молча, его последнее замечание повисло в воздухе.

— А когда я закончу обучение?

Черч развел руками.

— Если угроза минует — по-настоящему минует, — вы, наверное, никогда больше обо мне не услышите. Если станете искать доказательства существования нашей организации, вы не найдете ничего стоящего, и я вам не советую даже пробовать. Вы, безусловно, никому не расскажете, что здесь произошло. Я не угрожаю, мистер Леджер, уверен, что могу доверять в этом деле вашему интеллекту и здравому смыслу.

— Но что, если есть и другие… бродяги?

— Тогда я, весьма вероятно, снова с вами свяжусь.

— Вы должны понимать, что одним случаем все не закончится. Слишком было бы просто.

— Я ценю ваше сегодняшнее участие, мистер Леджер.

С этими словами он поднялся и протянул мне руку.

Я смотрел на его ладонь, затем на него, наверное, добрых десять секунд. Но ни его рука, ни взгляд не дрогнули.

Я встал, и мы обменялись рукопожатием. Когда за Черчем закрылась дверь, пришел Ведроголовый с товарищами, они отвезли меня обратно к моей машине. Всю дорогу в салоне стояла гробовая тишина, хотя время от времени я ловил настороженные взгляды фэбээровцев.

Они уехали. Номер их автомобиля я на всякий случай запомнил. После чего сел в свой внедорожник и не двигался, должно быть, минут двадцать, уставившись через стекло на пляж и на счастливых людей, греющихся на солнышке. На меня накатила вторая волна нервной дрожи, и я крепко стиснул челюсти, чтобы не стучали зубы. Примерно так же я чувствовал себя после одиннадцатого сентября. Мир снова изменился. Тогда нам всем пришлось привыкать к слову «террор» — а сейчас оно стало для меня куда более страшным.

Что я стану делать, если Черч меня позовет?

Глава 7

Себастьян Голь.

Провинция Гилъменд, Афганистан.

Шестью днями раньше

Его звали эль-Муджахид, и это имя означало «Воин, идущий путем Аллаха». Деревенская жизнь сделала его сильным, а приверженность Корану обозначила единственно верную дорогу. Любовь к Амире указала ему цель и, весьма вероятно, довела до безумия, хотя из оплаченных им досье на этого человека Себастьян Голь сделал вывод, что Воин немного свихнулся еще до того, как Амира окончательно лишила его мозгов.

При этой мысли Голь улыбнулся. Больше царств возвысилось и разрушилось, больше народов сражалось и погибло ради секса — или же его неопределенного обещания, — нежели ради политических идеологий или религиозной ненависти, когда-либо существовавших. И по мере того как Амира заходила все дальше, Голь все сильнее сочувствовал этому неотесанному эль-Муджахиду. Амира, способная выкрутить яйца любому, была женщиной поистине исторического масштаба, настоящей Гиневрой,[9] она могла вдохновлять великих героев на подвиги, поддерживать самые благие начинания, в то же время подталкивая рыцарей и победителей к безумным поступкам.

Голь налил себе стакан воды и опустился в кресло. Это было обшарпанное пластмассовое складное кресло, стоявшее у разъеденного ржавчиной карточного столика. Палатка провоняла верблюжьим навозом, бензином и порохом. Добавьте медный запах крови, и вы получите эссенцию фанатизма. Вот этим и дышал Голь уже двадцать пять лет, поменяв добрую сотню адресов. В конечном итоге для него все пахло деньгами. А деньги, знал он, являлись единственной силой во вселенной, более могущественной, чем секс.

Себастьян откинулся на спинку кресла и отхлебнул воды. Полог палатки был откинут, и он мог наблюдать за эль-Муджахидом, который стоял прямо перед входом, раздавая приказания своим людям. Его голос напоминал рычание. Даже те, кто был выше Воина и гораздо сильнее его физически, трепетали в его присутствии. Он затмевал всех своей мощью. Голь хмыкнул. По одному слову своего предводителя они готовы пойти куда угодно и исполнить любую мерзость, ради чего, собственно, их и нанимали, и она покажется им благим делом, свершенным по воле Всевышнего и во славу великого эль-Муджахида.

Голь подумал, что это имя, которое могло бы быть прозвищем, очень ему подходит. Как будто родители этого человека, полуграмотные жалкие крестьяне из какого-то богом забытого уголка Йемена, знали, что их единственному сыну суждено сделаться воином. Не просто солдатом Аллаха, но его генералом. Это было сильное имя. По мере того как мальчик становился мужчиной, он все больше понимал, что имя ко многому его обязывает. В отличие от большинства товарищей его не завербовала группа военных фундаменталистов — он сам их разыскал.

К своим тридцати годам эль-Муджахид значился в списке разыскиваемых преступников сорока стран, а в США даже вошел в первую десятку. Он поддерживал связи с «Аль-Каедой» и дюжиной других экстремистских группировок. Эль-Муджахид не знал усталости, был упертым, сообразительным — хотя и не особенно умным, — и когда он говорил, другие слушали. Его боялись, но так, как боятся управляемой ракеты.

«А вот Амира… — подумал Голь, — ах… Она совсем другая». Если Воина хотелось сравнить с ракетой, то Принцесса — именно так переводилось ее имя — держала руку на пульте управления. А рядом с ней неизменно находился он, Себастьян Голь. По его разумению, то был самый действенный, гармоничный и прибыльный союз с тех пор, как Ганнибал повстречал погонщика слона. А может, с еще более древних времен.

Кто-то рванул в сторону полог палатки, и внутрь ворвался Воин. Просто войти, как все, эль-Муджахид не мог, у него была поступь Фиделя Кастро, он рассекал пространство так, словно хотел наставить синяков молекулам воздуха. Он вечно напоминал Голю римского генерала Милеса Глориозуса, героя старого бродвейского мюзикла «Забавный случай, произошедший по дороге на форум». Глориозус появлялся на авансцене и ревел в зрительный зал: «Посторонитесь все… я шагаю широко». Временами Голь впивался ногтями в ладони, чтобы не засмеяться, когда эль-Муджахид входил в комнату.

Воин схватил бутылку с водой, налил себе стакан, расплескав половину на стол, и шваркнул ее обратно. Голь с любопытством ждал, когда же за наигранностью проглянут подлинные черты этого неистового характера.

— Отряды выступают прямо сейчас, — сообщил Воин, подтаскивая к себе кресло и падая в него. Дешевое сиденье крякнуло под его массивным телом, но он и бровью не повел. Это был красивый мужчина, с весьма необычной для йеменца внешностью. Глаза — светло-карие, почти золотистые, а кожа, хоть и загоревшая под обжигающим солнцем, — совсем не такая смуглая, как у большинства его соплеменников. Последние полтора года Голь нанимал самых квалифицированных пластических хирургов, которые внесли в облик Воина кое-какие поправки, включая размер ушей, изменение цвета волос, с головы до пят, и тональности голосовых связок, а также сглаживание костей лба и подбородка. Операции были не слишком серьезными, однако в итоге эль-Муджахид выглядел настоящим европейцем. Подстричь его по последней моде, убрать кошмарные усы и облачить в костюм от Армани, размышлял Голь, и он сойдет за северного итальянца или даже за валлийца. Удивительный оттенок кожи Воина и его чистый английский, с британским акцентом, сыграли решающую роль в планах Голя, и он заплатил хорошие деньги, чтобы быть уверенным, что при должном стечении обстоятельств Воин превратится в убедительного не-араба. Голь даже раздобыл ряд аудиозаписей, чтобы тот мог попрактиковаться в американском английском.

Себастьян взглянул на часы «Турно Пресидио Арабеск 36», взятые у бывшего коллеги, которому уже никогда не потребуется узнавать, который час.

— Как всегда, мой друг, вы точны до минуты.

— Коран гласит, что…

Но это было все, что услышал Голь.

Эль-Муджахид обожал длинные витиеватые цитаты из священного текста, и как только он приходил в должное настроение, Голь сам подзуживал его. Он иногда заставлял себя мысленно произносить «бла-бла-бла», чтобы не потонуть в доктринах. Работало безотказно, и он натренировался снова включать слух, когда Воин завершал свою речь излюбленным высказыванием: «Нет Бога, кроме Аллаха, и я его гнев на Земле!»

Напыщенно, но цепляет. Голю нравилась эта часть про «гнев». Гнев полезен.

— Удивительно точно, — отозвался он, пропустив мимо ушей слова эль-Муджахида. — Ваши люди достойны всяческих похвал за свою приверженность делу и воле Аллаха.

Голь был отколовшимся пресвитерианцем. Не совсем атеистом — он верил в некоего Бога, существующего где-то там, просто не считал, что к Предвечному можно обратиться вот так запросто, потыкав в кнопки быстрого набора… Конечно, звонить никто не запрещает, только ответа не дождешься все равно. Голь считал, что религией надо пользоваться — хотя бы себе самому во благо — и отказывается от этого лишь глупец. Тогда как умному человеку она дает некоторую власть над другими. И надо быть придурком с суицидальными наклонностями, чтобы позволить себе даже намек на лицемерие или насмешку. Будь ты хоть трижды спонсором, тебя порежут на куски и разбросают по всему Афганистану при малейшем подозрении в неискренности. Ведь если манеры Воина отличались излишней театральностью, то вера его всегда была абсолютной и шла от самого сердца.

Араб кивнул, благодаря за комментарий.

— Вы останетесь на обед? — спросил Голь. — У меня с собой курятина. И свежие овощи.

— Нет, — ответил Воин, с очевидным сожалением покачивая головой. — Завтра я должен быть в Ираке. Один из моих лейтенантов угнал британскую полугусеничную машину. Я прослежу за установкой противопехотных мин, а затем мы должны оставить машину там, где ее смогут найти американцы или англичане. Мы все обустроим как следует… Передняя часть будет повреждена взрывом, внутри они обнаружат одного-двоих британцев. Очень серьезно раненных, неспособных разговаривать, но еще живых. Такое срабатывало у нас уже много раз. Они больше беспокоятся о раненых, чем о деле, и это даже глупейшего из людей убедит, что в их сердцах нет Бога и священная воля не направляет их руки.

Голь склонил голову, признавая его правоту. Он восхищался тактикой эль-Муджахида, в немалой степени потому, что тот понял психологию союзников — они всегда шли на риск наперекор здравому смыслу, отчего диверсии ловко удавались людям, подобным эль-Муджахиду, а такие, как Голь, загребали деньги без особого труда. Поскольку задолго до того, как число американских военных в стране достигло четырехзначной цифры, три субсидируемых Голем компании заключили контракты на производство улучшенных пластмасс и сплавов — и для колесных транспортных средств, и для защиты людей.

И теперь половина всех солдат на поле брани была облачена в антишрапнелевые полимерные шорты и нательные рубахи. Они спасли от гибели всего несколько человек, однако это не повлияло ровным счетом ни на что, за исключением цены, установленной на переговорах с заказчиками. Дело было сделано. И теперь чем больше вреда нанесет эль-Муджахид своими хитроумными ловушками, тем больше продукции будет закуплено. Хотя пластмассы, нефтехимия и сплавы составляли всего одиннадцать процентов от бизнеса Голя, они все равно приносили шестьсот тридцать миллионов в год. Ситуация, как ни крути, выигрышная!

— Что ж, понимаю, мой друг, — произнес Себастьян, вкладывая в голос искреннее сочувствие. — Отправляйтесь с миром, и пусть Аллах благословит ваш путь.

Он видел, какое воздействие эти слова оказали на великана. Эль-Муджахид выглядел по-настоящему растроганным. Просто прелесть!

Амира давным-давно натаскала Голя, что следует говорить, когда дойдет до вопросов веры, а он был хороший ученик и к тому же первоклассный актер. После второй встречи с Воином — именно тогда Голь по едва заметным признакам понял, насколько тщательно досматривается его багаж, — он начал брать с собой потрепанный экземпляр французского издания «Введение в ислам: путь истинной веры», книжку, написанную европейцем, который отказался от прежней жизни, чтобы сделаться значимым и в высшей степени искренним голосом в исламской политике. Голь и Амира проводили целые часы над этой книгой, подчеркивая ключевые пассажи, проверяя, достаточно ли обтрепались края самых важных страниц, убеждаясь, что закладка каждый раз оказывается на другом месте. Эль-Муджахид никогда не заговаривал вслух об обращении Голя, но, видно, почти убедился в том, что тот на праведном пути, поскольку проявлял к гяуру все большую теплоту. Он обращался с ним теперь как с родственником, хотя раньше держал его на расстоянии.

— Я вовремя завершу все необходимое для перехода к следующему этапу плана, — сказал Воин. — Надеюсь, вам не придется об этом беспокоиться.

— Нисколько. Если не верить вам, то кому же верить? — (Они оба улыбнулись при этих словах.) — Все необходимое для транспортировки подготовлено, — прибавил Голь. — Вы будете в Америке примерно второго июля… самое позднее, третьего.

— Слишком мало времени.

Голь отрицательно покачал головой.

— В плотном графике нет места для случайного стечения обстоятельств. Доверьтесь мне, мой друг. Есть вещи, которые я умею делать очень хорошо.

Эль-Муджахид минуту поразмыслил, затем кивнул.

— Что ж… мне нужно идти. Меч ржавеет в ножнах.

— А стрела в колчане зазубривается от безделья, — произнес Голь, завершая старинный афоризм.

Они встали и обнялись, и Голь страдал все время, пока великан с энтузиазмом мял его в объятиях и хлопал по спине. Этот человек был совершенно неотесанным грубияном, мощным, как медведь.

Они обменялись еще несколькими любезностями, и Воин строевым шагом вышел из палатки. Вскоре раздалось урчание грузовика. Голь выглянул наружу, наблюдая, как эль-Муджахид и его солдаты удаляются в вихре коричневой пыли и дизельных выхлопах. Машина перевалила через гребень холма и исчезла из виду.

Теперь он мысленно сосредоточился на своей настоящей работе. Нет, о пластиках, полимерах, защитном обмундировании для янки он не задумывался ни на секунду. Сейчас ему предстоит другое: встретиться с Амирой и навестить ее лабораторию, чтобы посмотреть, что подготовил его прелестный доктор Франкенштейн.

Сотовый телефон завибрировал в кармане. Голь посмотрел на дисплей, улыбнулся и нажал кнопку.

— Все зашифровано?

— Разумеется, — ответил Тойз, как отвечал неизменно.

Тойз скорее разучился бы дышать, чем забыл включить телефонный скремблер.

— Добрый день, Тойз.

— Добрый день. Надеюсь, у тебя все в порядке.

— Я гощу у наших друзей. На самом деле твой любимец только что отбыл.

— И как там поживает эль-Паразит? Какая жалость, что я его не застал, — сказал Тойз, и яду в его голосе было столько, что хватило бы прожечь танковую броню.

Тойз — урожденный Александр Чисмер из Пурфлита — никогда не скрывал своего отношения к эль-Муджахиду, грубому, несдержанному, неопрятному. Тойз представлял собой полную противоположность — стройный и элегантный молодой человек, от природы утонченный и, насколько мог судить Голь, совершенно не отягченный какой-либо моралью. Тойз хранил верность двум вещам: деньгам и Голю. Любовь к первому граничила с эротизмом, чувство ко второму было лишено всякой романтичности. В сексуальном плане Тойз был всеяден, однако его вкусы распространялись на дорогих моделей обоих полов, обладающих тем, что некогда величали героиновым шиком. Кроме того, в бизнесе Тойз отличался непревзойденным профессионализмом, поэтому нерушимая стена отделяла его обязанности в качестве персонального помощника Голя от так называемой личной жизни.

А еще он являлся единственным человеком на свете, которому Голь доверял.

— Он просил передать, что любит тебя, — сказал Себастьян, и Тойз издал злобный смешок. — Как там продвигаются приготовления к путешествию?

— Все готово, сэр. Наш вечно потеющий друг совершит незабываемый кругосветный вояж без всяких накладок.

Голь усмехнулся.

— Ты просто чудо, Тойз.

— Верно, — промурлыкал Тойз. — Это я. И кстати… а ее ты уже видел? — Его голос сочился ледяным ядом.

— Она будет здесь с минуты на минуту.

— Гм, что ж, передай ей от меня смачный поцелуй.

— Уверен, она придет в восторг. Есть какие-нибудь новости или ты звонишь просто поболтать?