Люди, живущие в темноте, Дайте моему народу свет, Дайте здоровье народу моему, И пусть он отныне будет зодчим. * * * Неграмотные, Они умеют читать — В глазах своих братьев Читать письмена. Они говорят: Не чахлый кустарник — Выпустим к солнцу лес молодой. Они говорят: Настала пора Эту тягучую ночь превозмочь. Неграмотные, Безошибочные Счетоводы мудрости… В сердце своем они подвели Точный итог Дня. * * * Они научились читать Ради других, Ради всех. Строить Они научились Ради других, Ради всех. Они научились драться Ради других, Ради всех. Не ради кого-то, А ради всех. * * * Отважный факел рванулся вперед — Все факелы двинулись вслед за ним. * * * Они об истине не рассуждают, — Они ее доказывают Жизнью своей. * * * Когда говорят они о грядущем, Их мускулы светом зари золотятся, Гул раннего утра В их голосе слышен, Они горды, Они — полумесяц, Пронзающий мертвенный сумрак неона. Взглядом своим На косматых тучах Пишут они суровую фреску. «Прочти! Расскажи!» — говорят нам они. И мы по крохам Им открываем Простую истину: «Вы герои». Сон
Перевод М. Курганцева
Птица грозы впивается в самое сердце. Птица грозы долетела до самого солнца. Птица грозы, перед тем как на дереве тихо усесться, резко и громко смеется. Ласточка… ласточка… гром и слепящий песок. Алое небо крылом ударяет в висок… Конь, настоящий, взлохмаченный конь вороной, в море лазоревом будет купаться со мной! Будут деревья привычно дремать, будут спесиво брюзжать корабли. К берегу моря придет моя мать, будет на нас любоваться с земли. Неужели настал мир?
Перевод М. Курганцева
Заросли остались давно позади. В небе — спокойная луна. Я промываю рану сам. Охрипшее радио молчит. Женщины несут мешочки с крупой… Неужели настал мир? МАЛЕК ХАДДАД[13]
Они входят в легенду
Перевод М. Кудинова
Они входят в легенду, И легенда им открывает объятья. Я разговаривал с ними, Я пожимал им руку, У них были дети… и даже были у них недостатки, Но как умели они улыбаться, когда окружала их ночь! Покупая газету, Я снова с ними встречаюсь, Они были моими друзьями, Они не были цифрами, именами, словами, Они — это десять лет и тысяча дней меня самого, Хлеб, который делили по-братски, Сигарета в минуту досуга, Они знали моих малышей, Моя мать их любила, Все мои стихи я читал им, Беседовал с ними. И вот… Они входят в легенду, И легенда им открывает объятья. Душой моей родины стали они, Но я никогда не увижу Моего отважного друга, шахтера, Не пожму твою руку, мой старый товарищ, школьный учитель, И не увижу тебя, мой веселый приятель, мясник. Я мысленно к вам обращаюсь: Простите, что я остался в живых. Они входят в легенду, И легенда им открывает объятья. «Я бы хотел…»
Перевод М. Ваксмахера
Я бы хотел Быть достойным людей. А еще — Просто слушать, Как дождь шумит. Чья очередь?
Перевод М. Ваксмахера
За кем пришли — за мной? — в рассветный этот час? Чья очередь? К доске! Ты выучил урок? Французскую историю ты знаешь назубок? И ты идешь в тоске, И ты шагаешь к черной — Ох, слишком черной! — Доске. Оцеплен весь квартал. И каждый молча ждет — Чья очередь пришла, Кому настал черед. В автобусе, в метро — чья очередь теперь? В домашней тишине — чья содрогнется дверь? Чья очередь? Того, кто отчий дом припомнил в этот миг? Кто бога помянул отборнейшим словцом? Кто в двадцать лет — больной седой старик? Кто через час уткнется в грязь лицом? Кому пришел черед? Гитаре с покрасневшими глазами? Свече, что умирает на рассвете? Алжирской флейте, замолчавшей флейте? Последней, незажженной сигарете? Кому пришел черед? Голубке, что в ладони-крылья хлопает? Улыбке друга? Я любил его. Дождю, который туч лохмотья штопает? Тоске и счастью сердца моего? Кому пришел черед? Тебе, моей родной, моей любимой? Твоим большим глазам, твоим слезам? Всему, что так бывало мило нам? Всему, что проплывало где-то мимо? Кому пришел черед? Черед, наверно, мой. По лестнице иду, Надеждою цепляясь за перила, И каждая ступенька — как в бреду Секира палача, и я бреду, бреду, И боль дыхание перехватила. Кому пришел черед? Черед, быть может, твой. А мне, как жизнь, нужна твоя улыбка. И песня, песня мне твоя нужна. Убив тебя, они самим себе Свой смертный приговор заранее подпишут. Чья очередь? Кому пришел черед? Пусть сгинут натюрморты. Живых цветов для Герники хочу. Хочу мучительнейшей смерти палачу. Хочу цветов и радости для нас. За кем пришли — за мной? — в рассветный этот час? Песня уверенности
Перевод М. Ваксмахера
Голубь на крыше, Голубь не в небе, — Разве ты птица?.. Но все изменится. Я должен помечтать. Она придет, она к нам обязательно придет. Весна, которую в минуту казни Провидел мученик. Оно придет, то утро, Когда газеты на пяти колонках Провозгласят Талантливость рабочих рук. Оно придет, придет к нам — Светлое смущенье При виде неба чистого над родиной, И в это небо голуби взлетят. Когда пожар войны погаснет, Мы ночь зальем Огнями радости, И мы поверим линиям судьбы На трудовых ладонях. Поверим Счастливым бороздам На вспаханных феллахами полях. И он придет, придет, Свободы день. К нам в дом ворвутся песни, Что сложены в горах солдатами свободы. И голубь Снова станет птицей В огромном небе. Пою любовь — любовь к стране, к свободе, Святое Политическое чувство. Любовь пою, которая таится В опущенных глазах, Стократно оплетенных Колючей проволокой недомолвок. Любовь пою, которую убить Стремится враг, Любовь, которая Как материнский взгляд, Как поцелуй любимой. Любовь и счастье — точные науки. Вот почему мы правы. Я француз?
Перевод М. Курганцева
Мама моя, ты себя называешь «умми»[14], а я говорю «ма мэр»[15]. Нет у меня бурнуса и нет калама[16], я потерял ружье. В эту ночь не насвистывать бодрых песен. Страшно? Да, страшно мне. Странный двойник меня преследует ночью. Днем смеются друзья. Чиновник спрашивает: — Национальность? — Отвечаю: — Француз. — Француз? А может, алжирец? — Нет, не алжирец… Чадры не носит сестра… — Французский, французский, французский французский — язык моих школьных наград. Но почему в эту ночь немую у меня темнеет в глазах? Мне снилось…
Перевод М. Курганцева
Мне снились призрачные корабли и город, где на улицах стрельба, где похоронный звон моей земли предсмертным потом катится со лба. Мне снилось: задыхается Алжир и судорожно корчится во тьме. Он, словно в качке палуба, дрожит, и это в сердце, в памяти, во мне. Я от рожденья узник, я привык искать везде особый коридор. Я к снегу чужеземному приник, чтоб белизна припудрила позор. Ты, сердце, — странник по дорогам сна, по закоулкам памяти, по злым отелям, где тоска погружена в бессонницу, по гаваням пустым. Подслушиваю реку под мостом и с ней веду безмолвный диалог. В ее ворчанье хмуром и простом я различаю зов моих дорог. Унижу день: веселья карусель на родине и солнца желтизну. Шумливый бриз домчится на Джебель[17], разгонит боль и принесет весну. БУАЛЕМ ХАЛЬФА[18]
«Родившись, плачет ребенок…»
Перевод М. Кудинова
Родившись, плачет ребенок. Родившись, плачет весеннее утро. Слезы ребенка… Роса на траве… Это жизнь, пробуждаясь, Лицо умывает свое; Перед тем как светло улыбнуться, Совершает она омовенье. Слезы, Которые матери льют, Предвещают Рождение нового мира. Дождь над моею страной
Перевод М. Кудинова
Дождь, воспетый тобою, Верлен,[19] Пахнет пеплом И пахнет увядшим цветком, Опозоренным, мертвым цветком, Забытым между страниц. Над моею страною, Верлен, Дождь неистов, как наши страданья. Словно ненависть в наших сердцах, Он бурлит по склонам холмов, Наполняет речные потоки. Подобно тому как любовь Наполняет наши сердца. Столетьями падает он На алжирские скалы, На деревни в долинах, На рваные крыши лачуг, На увядшие женские лица, На впалые щеки детей, На поблекший жасмин Девичьих щек. Верлен! Я знаю теперь, Почему наше солнце сожгло Слезы алжирского неба, Почему зажигаются звезды на скалах, Почему появились белые голуби В наших долинах, И высохли слезы детей, И не льются слезы из глаз матерей, И опять расцветает жасмин На девичьих щеках. Верлен! Ты вспоил мою грусть Изгнанника, грусть сироты, У которого отняли родину. Знаешь ли ты, о Верлен, Что сердца наши Полны любви, Полны гнева и ярости, Ибо так много было пролито слез, Что лопнуло наше терпенье, И так долго лились дожди, Что они обнажили скалу. 
Голова. Культура сао (Камерун). Терракота. Высота 6,5 см. Исторический музей, Ла-Рошель, Франция.
БАШИР ХАДЖ АЛИ[20]
Клятва
Перевод М. Кудинова
Клянусь рыданьями девушки, Потрясенной воздушным налетом, Клянусь отчаяньем матери, Потерявшей ребенка в сумятице бегства, Клянусь добротою Али Буменджеля[21] И разумом ясным Мориса Одена (О братья мои! О надежды, Убитые в самом расцвете!), Клянусь молчаньем захваченных наших селений, Клянусь горизонтом, который, как рана, раскрылся, Клянусь терпеливою мудростью, Что притаилась во мраке, Клянусь неизбежностью дня, Что из сумрака должен родиться, Клянусь бушующим морем страданий И гневом клянусь, От которого женщины наши стали прекрасней, Клянусь перасцветшей любовью, Немеркнущей дружбой, И верой глубокой, И пламенем негодованья. Клянусь, что к народу французскому мы не питаем вражды. 5 июля
Перевод М. Кудинова
[22]
Оттого, что они захватили ключи городов, оттого, что они расточили богатства земли, оттого, что они испоганили наши дома, расположились в старинных дворцах под певучими арками, словно в хлеву, оттого, что они посягнули на наши цветы, на багряную свежесть садов, на стада белоснежных газелей, на солнечный луч в роднике, — возомнили они себя господами нашей земли. Вот, ритмично стуча, открываются окна в домах, по извилистым улицам тени живые скользят — и тотчас просыпаются в страхе и дрожат, как сухая трава, иноземцы, чужие всему, вооруженные, в касках, с собаками на поводках. АНГОЛА
ЖОАН АБЕЛ[23]
Аллегория солнца
Перевод М. Кудинова
В тот день солнце светило… Солнце сверкало на крышах, играло на стенах лачуг, зажигало глаза золотыми лучами своими солнце. И прыгали дети на красном песке, дети бегали взапуски, дети лепили из глины смешных человечков, лепили под солнцем этого дня, бесконечного дня, при свете которого ты, мой брат, наконец-то увидел в глазах у подруги своей надежду на лучшую долю. В тот день солнце светило и сохло белье, на веревке качаясь, и боль утихала, тайная боль, что в душе притаилась твоей. В саду куры копались в мусорной куче, на улице звонко смеялись увядшие девушки, что отдают себя мраку ночному за хлеб, эти девушки солнцу смеялись, которое ярко светило в тот день бесконечный… Солнце сверкало на крышах, играло на стенах лачуг, зажигало глаза это солнце, о брат мой, то самое солнце, которое ты хотел бы потрогать руками. МАРИО АНТОНИО[24]
Четвертая линия
Перевод И. Тыняновой
На площади Мутамба[25] в полседьмого — машины вправо, машины влево, народ проходит, народ теснится — я подожду. В молчанье глядя на перекресток, куда под вечер приходит утро с тобою вместе, — я подожду. Пойду к развилке четвертой линии вслед за тобою. (Зачем же имя?) Вслед за тобою. Тебе ни слова я не скажу. (А люд рабочий проходит мимо: усталым шагом, в глазах — мечтанье… Рабочий люд. Так каждый вечер к четвертой линии идет Домингас. За нею — Зито. Как мы, случайно. В рабочий поезд четвертой линии садятся вместе. Рука в руке, мечтают молча.) Рабочий поезд четвертой линии мои мечтанья тебе расскажет. Слова скрываю и тку молчанье, и так мы ближе. Скрываю тайны и пораженья; и так же Зито. Туманным взглядом ты, как Домингас, мне отвечаешь! Рабочий поезд четвертой линии нас мчит все дальше. И так же в жизни. И так же в жизни — вверх по дороге… И так же в жизни. Люблю я молча — ведь жизнь такая! Люблю я молча — ведь ты со мною; мы вместе, вместе — зачем мечтанья? Зачем слова? Рабочий поезд четвертой линии… В нем я и Зито. Ты и Домингас. Те, кто страдает, кто не сдается. Мы не одни. Мы не одни здесь. Ни я, ни Зито. И так же в жизни. Те, кто страдает — мечты немые, мечты глубоко, — мы не одни. И так же в жизни! И так же в жизни! Субботний вечер
Перевод И. Тыняновой
В этот вечер море мертво, море немо, море сине, И сидят, нахохлясь, птицы на уключине весла. Кто сказал, что эта тягость может жизнью называться? Кто сказал, что это море — тоже родина моя? Вечер. Завтра воскресенье. Грузчики сидят без дела. Грузчики глазеют с мола на валов голубизну. Кто сказал им, что прекрасно это зарево заката? Кто сказал им, что назавтра можно будет отдохнуть? На лице моем и вечер, и закатный свет пылает, и тебя, товарищ, тоже свет заката золотит. И тебя, товарищ, тоже. Ты сидишь спокойно рядом, прост, как этот жаркий вечер, и, как море, молчалив. Кто сказал тебе, что вечер так прекрасен? Одиноко смотришь вслед своим мечтаньям… Одиноко мы сидим, опустив бессильно руки! Кто сказал нам эти строки из поэмы этой ночи, здесь — у моря, здесь — у моря?.. Кто он был? АНТОНИО ЖАЗИНТО[26]
Поезд-каналья
Перевод П. Грушко
[27]
Этот поезд-каналья знай себе шпарит, гудят под колесами рельсы и шпалы: уэ-уэ-уэ, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, шши-шши-шши… Поезд-каналья шпарит, спешит, В окнах — лица, лица. До свидания, люди, доброго вам пути!.. Красавицы зеленщицы поглядывают из-под красных косынок, везут тростник в Луанду на рынок. …шши-шши-шши… В вагоне с решетками быки-крепыши: — Му-у, му-у, му-у… — В другом вагоне (в таком же, как тот) едут люди, черные люди, едут, как скот, глотают пыль, ко всему готовые, печальные, как быки, — люди законтрактованные. Быки умирают в дороге, но черный — он не умрет, как дитя, одно и то же поет: — Мулонда иа Кессуа уадибале, уадибалé, уадибалé… Это поезд по шпалам бежит, знай себе шпарит, спешит, безразлично проносится мимо: уэ-уэ-уэ, все вокруг почернело от дыма: шши-шши-шши, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм… Поезд-каналья спешит, изрыгает огонь на траву. Слышишь, угомонись! А он поджигает хижину, где живу. Этот поезд-каналья сжег мой маис… Если буйволы забредут в мой маис — яму глубокую вырою я! Кабаны повадятся в посевы мои — я уложу их из старого своего ружья! Если поезд-каналья будет сыпать огненный дождь, ну что ж!.. Уэ-уэ-уэ, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, тэ-кэм-тэм, — дыми на полном ходу, я подожду… Подожду, когда под поездом лопнет рельс и белые кликнут черных, живущих окрест. Я выйду, но работать буду для виду (не побоюсь и бича) — для виду, хоть и буду кричать: — Взя-а-а-али!.. Вот и придется каналье протянуть свои ноги посреди железной дороги! Сегодня я могу писать только так
Перевод П. Грушко
Грохот гром скрежет ноги руки головы мужчины женщины дети черная кость Анголы кровь кровь хлопок черный бос и наг хлопок хлопоты хлопоты к о т о кото $ нанг[28] н а н г крест христосик на каждой стенке инженеры спецы директора белые люди акции деньги патриотизм ура-ура кровь деньги кишки наружу деньги рулетка банки оружие Пикассо Герника напалм белые охотники пам-пам за головами побольше ухлопай бедность голод сироты хлопок геройство трусов коварство змей права человека голод смерть голод черный чернее сажи Пикассо Герника Кассанже[29]. Народ ушел на войну
Перевод Б. Слуцкого
Мафумейра[30] режет ветвями Сияние солнца, А в тени на циновке Матушка Лемба Кормит сына, Заблудившись в мечтах об ушедшем муже. (Сынок ее и Каянги — плачет.) Каянга ушел на войну. Каянга ушел на войну… Заброшенная деревушка. Свет и тень молчаливо играют между хижин друг с другом. Дети спят, Старики размышляют, Женщины вспоминают, Собаки томятся от жажды. Мухи вьются В струистом колыхании зноя — Это все потому, что ушли созидатели жизни — мужчины. Солнце Накаляет вопрос вопросов: Народ ушел на войну, народ ушел на войну, А когда он вернется? Даже птица не режет крылом раскаленное небо. Каянга ушел на войну. Каянга ушел на войну, Вернется ли он, не знаю. Народ ушел на войну, народ ушел, на войну. Я знаю: народ вернется. АНТОНИО КАРДОЗО[31]
Завтра
Перевод П. Грушко
1 Завтра, когда я умру, я хочу, чтоб меня погребли стоящим, со скрещенными руками, лицом на восход, в ожидании Солнца. Скажут ли надгробное слово (на буржуазный манер) или зароют меня, как собаку — одного лишь прошу: погребите меня стоящим, со скрещенными руками, лицом на восход, в ожидании Солнца. 2 Завтра спелое Солнце взойдет над моей крышей — над мною, сытым ребенком. Завтра спелое Солнце взойдет над бедной травой, над голодным ребенком. Завтра (в день рождения спелого Солнца, желтого, как гуява[32], которую хочет изгрызть летучая мышь) сытый ребенок, живущий во мне, и все голодные дети, живущие на земле, сойдутся — сойдемся — в большом хороводе, чтобы прыгать, вспомнив древние наши прыжки. Поезд из Маланже[33]
Перевод П. Грушко
Пленник конторы, в бумагах по пояс, я рвусь к горизонтам всею душой, когда за окнами проносится поезд, задыхающийся, огромный, большой. Он несется, крича: — Я спешу горизонтам навстречу! Земля эта — чья, чья, чья? Что я ему отвечу?.. Однажды я сяду на поезд, спешащий через долины, горы и чащи, мы вместе этот путь совершим. Я стану, как этот поезд летящий, задыхающимся, свободным, большим! И однажды крикнет народ, очнувшись от забытья: — Эта земля отныне моя! ФЕРНАНДО КОСТА АНДРАДЕ[34]
Мать-земля
Перевод П. Грушко
Красная земля Лéпи — моя мать. Мать-земля дает детям больше, чем жизнь, — дает разум. Разум орла, царя небесных просторов и земных пустошей, поросших колючкой. Красная земля Лепи, спокойные сумерки манговых рощ на красной земле, черная скала с железным отливом, вода, поющая, как поет мать… Орел покачивается на скале, ветер в лунной ночи стонет, кричит, будоражит долину, рощи, священные деревья мулембы, гладит глинистую кожу равнин, черные тела малышей. Земля, ничто на тебе не меняется. Твоя судьба — в руках сыновей. АЛДА ЛАРА[35]
Завещание
Перевод М. Кудинова
Проститутке самой веселой из квартала самого мрачного завещаю серьги мои из хрусталя прозрачного. Девственнице, которая строит воздушные замки, где принц ее заключает в объятья, завещаю мое кружевное, мое подвенечное платье. Старые четки мои завещаю хорошему другу, отрицавшему существование бога. Книги (их, словно четки, перебирала чья-то тревога) завещаю скромнейшим из скромных, не прочитавшим за всю свою жизнь ни единого слога. А мои стихи сумасшедшие, что сотканы все из боли отчаянной, неодолимой и пронизаны жаркой надеждой моей, — завещаю тебе, любимый! Чтобы в тихий задумчивый час, когда в опустевший твой дом душа моя вдруг прилетит и коснется ее поцелуй твоих глаз, ты бы вышел на улицу и подарил стихи мои детям, в этот тихий задумчивый час. ЭНРИКЕ ЛОПЕС ГЕРРА[36]
Приди, касимбо…
Перевод П. Грушко
Коснись спокойными пальцами моих курчавых волос, разлей непостижимый покой над моей безбрежной печалью. Приди, касимбо. Я жажду увидеть, как заросли кофе сгибаются от красных ягод. Выпрями сутулые стебли бамбука, надень диадемы на пики Байлунды, промой запыленные фары поездам, спешащим в Бенгелу, выгни радугу на горизонте — ворота шоферов Анголы. Приди, касимбо. На рассвете ласково склонись над посевами, развей безвольную скорбь сынов моей родины, открой для них горизонты надежды. Приди, касимбо. Пролей неистощимую влагу на мою землю в этот пропыленный час, с толкотнею на улицах, с бензиновой вонью автомобилей, когда подросток, чей заработок — пятнадцать жалких эскудо в день, спит на дорожке бульвара… О касимбо, я хочу пройти по твоим спокойным лугам, оркестрованным веселым напевом колибри. В ожидании бульдозера
Перевод П. Грушко
Уже забор стоит на стройплощадке, но все недавним прошлым дышит здесь: бедняцкий дом, заплатка на заплатке, фанера и проржавленная жесть. Еще не спилен баобаб — на нем в Тарзана что ни день играли дети. Где ступа? Где очаг с его огнем? Сад замер, ветви опустив, как плети. Старуха в черном думает с рассвета о тех, кто умер здесь — об Анаклето, Шиминье, о Луанде прошлых лет, — пока не зарычит бульдозер ярый и рухнет мир ее, слепой и старый, как этот архаический сонет. АГОСТИНЬО НЕТО[37]
Дорога звезд
Перевод Л. Некрасовой
Дорога звезд берет свое начало За быстрым поворотом шеи газели И продолжается над облаком И над волной, Над разворотом весенних крыльев дружбы… Простейший музыкальный звук — Гармонии незримый атом. Частица, Сердцевина И зародыш Всего многообразья мира. Дорога звезд, Необходимая и неизбежная, Как неизбежно прошлое, Что проступает На совести сегодняшнего дня; Дорога звезд, Не отвлеченная, бесцветная, Среди бессодержательных идей, Не аритмичная, Среди абсурдной аритмии, Не безуханная, Среди лесов, лишенных аромата, Среди деревьев без корней — Одна — Единственная, Точная дорога, Поросшая лесами, Омытая дождем, Наполненная соком и благоуханьем, Лучами озаренная, Разбуженная громом… Ру́ки, Защищающие прорастанье смеха На полях надежды, Свобода взора И слуха нашего! Руки жадные на коже барабана, Все ускоряющие четкий ритм. И от Зайре до Калахари, До самых дальних гор, Пылает красный свет Пожарищ бесконечных, Озаряя Порабощенные саванны… Священная гармония тамтамов В железном ритме Африки… Итак, Дорога звезд берет свое начало За быстрым поворотом шеи газели И достигает Гармонии вселенной! Пламя и ритмы
Перевод Л. Некрасовой
Звон кандалов на дорогах, Пенье птиц В зеленой прохладе леса, В сладостной музыке пальм… Пламя… Пламя на травах… Пламя над крышами хижин Каяте… На дальних дорогах Толпы народа, Толпы народа, Толпы народа, Толпы народа, Изгнанного отовсюду, На дальних дорогах, До самого горизонта… И снова на дальних дорогах Шагают люди, Бессильно руки опустив… Зарево, Танцы, Тамтамы, Ритмы… Ритмы в свете, Ритмы в цвете, Ритмы в звуке, Ритмы в движенье, Ритмы в шагах окровавленных ног, Ритмы в крови, текущей из-под ногтей, И все это ритмы… Ритмы… О, голоса истерзанной Африки! Западная цивилизация
Перевод Е. Долматовского
Жерди, обитые жестью, Вбитые в красную землю, — Остов убогого дома. Жалкие тряпки в лохмотьях — Как дополненье к пейзажу. Солнце, сквозь щели пробившись, Будит хозяина дома. Двенадцать часов работы — Его ежедневное рабство. Дроби камни! Таскай камни! Дроби камни! Таскай камни! Палит солнце, И жгут ливни. Дроби камни! Таскай камни! Старость приходит быстро. Хватит для успокоенья Рваной одпой циновки. Ночью он, благодарный, Умрет голодною смертью… АРНАЛДО САНТОС[38]
Возвращение
Перевод П. Грушко
На ветру развеваются бесцветные флаги… Пылит грузовик, в нем парни, они поют — они возвращаются. Звонкая песня летит, замирает… В одиноких лачугах матери ждут… На ветру развеваются флаги-желанья… Голоса оставляют на хмурой дороге — там, позади, где стелется пыль, — напев отреченья. Развеваются, развеваются бесцветные флаги желаний… А в поселках рождаются новые дети! Два наброска
Перевод П. Грушко
1. Прачка Отполированная скамейка, ушат, черные руки на белом белье. Прачка неразговорчива. Бьет поклоны над бесконечной стиркой, курит — за густым дымом колеблется мир. А рядом, над полуоткрытым ртом ее спящего сына, кружатся мухи. 2. Барак Полутемный проход, по обе стороны — койки. Тишина, полосатые одеяла, свисающие со стропил, беспорядок скомканных тканей, затхлость пещеры. И время от времени — вдруг! — поднимается голова, словно ящерка из-под опавшей листвы. БЕРЕГ СЛОНОВОЙ КОСТИ
БЕРНАР БУА ДАДЬЕ[39]
Не люблю
Перевод М. Ваксмахера
Я ношу узорный ошейник, Ошейник галантной Европы. Галстука я не люблю. Я опоясан цепью, Цепью военной Европы. Я не люблю ремня. Я ношу железный колпак, Колпак безумной Европы. Каски я не люблю. Я смерть на руке ношу, Смерть бредовой Европы. Я не люблю часов. И не люблю я камня, камня, Тяжкого камня надгробий, Хитрого камня темниц. Не люблю я звона ключей, Ключей в руках часовых, Часовых у каменных тюрем, Тюрем возле кладбищ. Не люблю я крик воронья Над пляшущими городами, Зов гиены в ночной тишине. И не люблю я видеть Слезы в глазах детей, Тоску в глазах матерей, Опущенный на руки лоб, Исполненный муки взгляд, Сведенное страхом лицо, Женщин в лохмотьях, Мужчин в лохмотьях. И не люблю я видеть Малыша, протянувшего руку. Не хочу я видеть, Как грядущее наше Подаяния просит. Не хочу!.. Линии наших рук
Перевод М. Ваксмахера
Линии наших ладоней, Линии наших рук — Это не сеть параллелей, И не обручи меридианов, И не дороги в горах, И не шрамы на коже деревьев, И не древних сражений рубцы. Линии наших ладоней, Линии наших рук — Это не змеи траншей, Не паутина тропинок В зарослях диких колючек, Не угрюмые щели окопов И не рваные раны рвов. Линии наших рук — Не лабиринт переулков, Где горе пустило корни, Не тонкие нити каналов, Впитавшие горечь слез. Это не цепи злобы И не веревки для виселиц… Линии наших рук — Желтых, черных и белых — Это не ленты границ, Не межи на полях И не цепкие пальцы пеньки, Обвившие сноп раздоров. Линии наших рук — Это линии Жизни, Дружбы и светлой Судьбы, Линии Сердца и Счастья. Линии наших рук — Это нежные цепи, Они связали навечно Живых и погибших — Друзей со всех континентов. Линии наших рук Не черны, Не белы, Не желты. Линии наших рук Связали наши мечты В большую охапку цветов. Вытри слезы!
Перевод А. Ревича
Вытри, Африка, слезы! Возвращаются дети твои, сквозь бури и грозы идут из бесплодных скитаний. Под смех прибоя и лепет бриза, в позолоте восхода, в багрянце заката с горделивых вершин, из затопленных солнцем саванн идут к тебе, сквозь бури и грозы идут из бесплодных скитаний. Вытри, Африка, слезы! Наши души испили из всех родников горькой доли и славы. Наши души открыты сверканью твоей красоты, ароматам твоих лесов, волшебству твоих вод, сини твоих небес, ласке твоих лучей, чарам зелени в перлах росы. Вытри, Африка, слезы! Возвращаются дети твои. В их ладонях дары, в сердце — любовь. Возвращаются, чтоб тебя облачить в одеянья мечты и надежд.
