(Израэл Кафу Хо)
А действительно, чью?
Не знаю. И какой храм окажется самым «голосистым» — не знаю. Лично мне по душе другие храмы, число которых, к счастью, увеличивается в Африке с каждым годом. Я говорю об университетах. Строятся они быстро, строятся во многих африканских странах. А те, что уже построены — большие, красочные, светлые, — кажутся мне великолепными кораблями, готовыми к отплытию.
Что ж, в добрый путь, корабли! Плыть вам долго и далеко. Плыть вам и плыть, никогда не останавливаясь. И пусть будет счастлива, пусть будет всегда дотошна и настойчива ваша вечно молодая команда! Счастливо вам, корабли завтрашнего дня Африки!..
Я вспоминаю один из последних вечеров своего пребывания в Сенегале. Местные писатели и профессора университета устроили ужин в честь нашей делегации… На самом берегу океана, на открытой веранде — столики. Каждый освещен маленькой лампочкой, и поэтому вечерняя темнота неба, помноженная на темноту океана, кажется почти осязаемой. Странная получается картина: видны только белые куртки официантов. А их лица и черные брюки целиком сливаются с темнотой ночи. И ты вдруг ощущаешь (именно ощущаешь, потому что глаза в этом ощущении участия не принимают), как откуда-то сама собой к твоему столу плывет белая тарелка с рыбой. На чем держится? А ни на чем не держится! Просто — летающая, а точнее — плывущая тарелка. Плывущая плавно, будто под музыку. А за нею — белое пятно куртки. Куртка эта никак с тарелкой не соединяется, движутся они отдельно. Потом возникает еще одно светящееся пятно. Это — добрая, широченно-белозубая улыбка официанта.
А вокруг — ночь. Вокруг — звезды, духота, чуть смягчаемая слабым, едва уловимым ветром. Темно. Только справа, на океане видны огромные белые полосы пенного прибоя. И кажется, что полосы эти тоже висят в черноте ночи. И больше ничего нет. Ни берега, ни неба, ни океана. Только ночь. Фантастическая, теплая, прекрасная ночь…
Луна плывет Спокойно и безмолвно По звездами усыпанному небу Издревле предначертанным путем; Плыви и ты, отечество мое! Изведаны дороги. Парус поднят. Плыви, о Африка… Но край обетованный — Где он? (Майкл Дей-Ананг)
Я тоже не знаю адреса обетованной земли. Да и ответить словами на этот вопрос невозможно. На этот вопрос надо отвечать жизнью своей. Своей любовью и ненавистью. Своей ежедневной, напряженной работой во имя грядущего.
Роберт Рождественский
ПОЭЗИЯ АФРИКИ
АЛЖИР
НАДИА ГЕНДУЗ [1]
Алжир
Перевод М. Ваксмахера
Я видела камни твои, Я видела землю твою, И горы твои, и долины, И снег, и весну; Я видела, как пробивались ростки И становились колосьями, Видела, как в январе Расцветало миндальное дерево, Видела, как извивалась Колючая проволока, Напоминая о том, Что было вчера. Но в оливковых рощах Издалека мне кивали деревья. Но в песне ветра Мне слышался шорох листвы. Алжир! Навсегда я твоя. Вчера твою землю Кровь обагряла. Сегодня детям твоим Принесла я оливы. Вчера на земле твоей Корчились в муках тела. Сегодня над теми, кто пал, Наливаются соком колосья. Вчера свои черные зерна Сеяла смерть, но сегодня Посеяны зерна другие: Они не из стали, Не из свинца, И дети знают об этом… В земле твоей мертвые спят. Деревья в оливковых рощах Залиты солнечным светом. АННА ГРЕКИ[2]
В Менаа, в горах Ореса
Перевод М. Ваксмахера
Помню: даже зимой День был садом цветущим, Гранаты — только плодами, И красный сок, что из них сочился, Был только соком. Не кровью. А когда мы ныряли в кустарник, Мы просто прятались друг от друга, Мы просто играли в прятки. Если взрослые брали ружье, Значит, они собирались Охотиться на птиц и зверей. А когда от динамитного взрыва Сотрясались гранитные скалы — Это отец мой, школьный учитель, Расширял дорогу для своей машины. Помню: домам не нужны были двери, Глаза открыто в глаза смотрели. И не было в ту пору ночей: Ночами все люди спали. Это было в горах Ореса, В Менаа[3], в деревне Арис — В смешанной общине[4], как говорится в газетах. Детство мое и забавы Там родились, в Менаа, В смешанной общине Арис. И все мои страсти, вся юность — Все, чем жила я потом, распрощавшись с детством, Уходит корнями в ту пору, Когда из ладоней Неджая В небесную ширь и в мои глаза Рвались испуганно птицы. Был он хрупок, как ирис, Мой друг Неджай, Он выслеживал скорпионов, Гонял вечерами шакалов, Ходил на ходулях И стрелял в луну из рогатки. Теперь в моей деревне война. Моя деревня сложила устало Километры радужной радости, Свои вчера еще яркие крылья, Которые теперь стали серыми, Словно у мертвой бабочки. Больше нет шелковистых садов. От которых веселый ветер Был медоноснее пчел. И не слышно шагов Босоногого мальчишки Неджая. На корни моего детства Навалились пласты Страха, ненависти и крови. Теперь в Меиаа, в горах Ореса, Живут только жирные скорпионы. Война. Земля содрогается от динамита, Раскололи глубокие трещины Голубой фаянс небосвода, И не слышно жужжания пчел За стрекотом вертолетов. Но горы Ореса трепещут от ласки — Их ласкают, их нежат волны Подпольных радиостанций. Дыханье свободы Пробегает по нашим лесам, Как дыханье грозы По шкуре барса. Мне кажется вдруг, что гул умолкает. Немеет война, Растворяясь во времени и пространстве. За плотно запертой дверью, В затаившемся ночном городе, Я сижу перед экраном своего детства. Я теперь понимаю: Все, что меня волнует и задевает, — Все уходит корнями в горный массив. Окрашенный белым и розовым На географических картах Для средней школы. Белым и розовым цветом Залито все мое детство. Все, что я делаю, все, что люблю, Ведет меня в горы Ореса, В Менаа, Где меня ждет Мой первый в жизни товарищ. И хотя с того времени мир На двадцать лет постарел, Я по-прежнему с нежностью думаю О хрупком, как ирис, Мальчишке Неджае. 
Голова. Культура Нок (Нигерия). Терракота. Высота 23 см. Нигерийский музей
Грядущее придет завтра
Перевод М. Ваксмахера
Грядущее придет завтра. Грядущее придет скоро. Солнце наших ладоней пылает неистовым жаром, Лава кипящего гнева подступает к нашим устам, И многоликая память вынашивает грядущее — Стойкая хрупкая память, горькая чуть на вкус. Когда ты в тюремной камере, ты видишь, как слово «Свобода» Обретает свой самый чистый, свой единственный смысл: Свобода — значит любовь, и любовь нас бросает в битву, Бросает в кровавое крошево Людей и олив. Грядущее придет скоро. Грядущее придет завтра. Грядущее очень трудно словами сегодня выразить — Язык еще не умеет грядущее выражать. А тупые унылые скептики говорят, зеленея от ужаса, Что мертворожденное утро В землю зарыто вчера, Твердят, что порыв к свободе — всех смертных грехов страшнее, За восьмой этот смертный грех Уготована смертная казнь… Но семена рассвета в наших ночах вызревают, Обезглавленное грядущее Голову подняло. Грядущее придет скоро. Грядущее придет завтра. Но обезглавленное грядущее поднимает упрямо голову, И изможденные женщины Своими детьми гордятся, И изможденные женщины, по горло терпеньем сытые, Никак не хотят и не могут заставить себя молчать. Их руки — листва прохладная — освежают наш лоб воспаленный. Их руки — живые ветви — к небу устремлены, И с каждым новым рассветом Они приручают звезды, Они наповал убивают Мглу, Непроглядную мглу. Грядущее придет скоро. Грядущее придет завтра. Над глухими тюремными стенами, Сквозь ржавые прутья решеток Наши мысли тянутся к солнцу И грядущее тянется к нам. Строительницы свободы, Скромные зодчие нежности, Я вас обнимаю, сестры, И говорю: «До завтра!» — Потому что мы с вами знаем: Грядущее придет скоро. Грядущее завтра придет. АСИА ДЖЕБАР[5]
Каждое утро
Перевод М. Ваксмахера
Каждое утро Я ищу тебя среди трупов В двух шагах от нашего дома, Каждую ночь Темнота Опять и опять извергает тела — В двух шагах от нашего дома, Под мостом, Среди зарослей лавра. Мне говорят: Если жандармы увели человека — Больше нет человека. Каждое утро Я ищу тебя среди трупов. Я ищу. Я одна по утрам. Лишь заря, Многоликая, в красных кровавых рубцах, Ходит молча со мной, И ее немота означает молчанье Твоей бессрочной отлучки. Я ищу — и надеюсь, Что в одно непонятное утро Я встречу тебя Среди зарослей лавра. Мне говорят: Если живая кровь человека Бьется в сердце друзей, Которых он, может быть, даже не знал, — Такой человек не умрет. Каждое утро Я ищу тебя среди трупов. Каждое утро Мертвецы глядят на меня, Широко раскрывая глаза. Каждый глаз точно солнце, Что втоптано в землю. Я ищу тебя, Я хочу тебе показать Поле нашего завтра, Наши посевы. Я тебя жду, я узнáю тебя Среди зарослей лавра. Я говорю: Пусть скорее сгорит безнадежность. Жизнь, горячее небо, долина мучений — Все уместилось во мне. Твоя плодородная кровь Пропитала грядущее поле. Каждое утро В двух шагах от нашего дома Я ищу тебя среди трупов. МУХАММЕД ДИБ[6]
Весна расцветет
Перевод М. Кудинова
Заря наступает, и вот Пейзаж, нарисованный кровью, Передо мною встает. Но голос поет и поет, Поет и летит над холмами В край ссылки, печали, невзгод. Вокруг только ветер и лед, И буря смертельна. Но голос Поет, что не вечно изгнанье, Что мята опять расцветет, И пальма плоды принесет, И кончатся наши страданья… О девушка с сердцем печальным, Поешь ты в кровавую зиму О том, что весна расцветет. Весть
Перевод М. Кудинова
Слово надежды ко мне прилетело Издалека… Мне слышится песня, Которая сумрак ночной разгоняет И заставляет забыть про усталость. Забыть о беде и глазах исступленья. О мирная песня, о добрая песня! Биение сердца, в котором терпенье. Не может иссякнуть… Вокруг меня сумрак, а в сумраке этом Передо мною горит огонек. Гори же, не меркни, И ветра не бойся, И ночи не бойся, Ты утра дождешься, И солнце взойдет! Вечерние ветры, О ветры глухие! Вернитесь в края, Что сюда вас послали, Скажите им: Это весна наступает И ясные дни За собою ведет. Дни меда и света, Пшеницы и света, И хлеба для всех, И счастья для всех. Стихии
Перевод А. Равича
1 В небе Большая Медведица мчится К центру туманности мутно-кровавой, Мчит, обеспамятев, россыпью медной, Схожая обликом с птицею певчей, С птицей, охваченной яростным ливнем И охраняющей дерево детства. А минотавра надорванный голос С давних времен заглушает стенанье Города вымершего и глухого. 2 Неподвижных ног безмолвье, Тишина кустов терновых И обвивших шею рук. С голодом моя подруга Борется неистребимым, Веки сомкнуты, поет. Снова снег. Звезда убила Свет своей горящей плоти, Стала пеплом. В пепле всё! Слышу крик и вижу губы, Ни бледны они, ни алы. Спит сирена вся в крови. 3 Ладонь большая сердца Раскрыта в этот мир Огней, лучей, животных, Она черна, дрожит. Выходит прямо к солнцу Окно из детских дней, Пылающие степи Преследуют его. Вода, ты здесь бессильна, Иссохнув, стала ты Лишь нитью мутно-алой, Воздушная вода. 4 Обжигает сады Блеклый дождь, он уснул, Как павлин. В эту пору? Бесконечный терновник Тело рвет до костей, Волки рвут наши руки. Рот открыт. В эту пору? К сердцу черные воды Неустанно бегут. Для того чтоб услышать Крови лиственный шелест На вершине холма. 5 Звезда, поющая в ушах вселенной, Мерцающая тускло и мертво, Приходит землю рыть, когда я сплю. Когда-то женщина с лицом бескровным, Подобная полипу на груди, Сидела, бледная, у врат страны. Ее тоска ладони простирала; В глухой степи слепой ребенок плакал, Сон беспокойный тела моего. Порт
Перевод А. Равича
Дождь. Шумный порт. Зачем я шел сюда? Стоять, глазеть на белые суда? От шумных толп все серо на причале. В дыму повисло солнце над толпой. Тебе завыть бы впору. Что с тобой? Корабль отчалил, отплывает в дали. Вокруг зима, и всё как страшный сон, Бордо водой и скукой окружен. Где успокоишь ты свои печали? В пространстве дождь во всю бушует мочь, Лишь полдень миновал, и сразу — ночь. Где ты найдешь приют, в каком квартале? В кино? А может, в баре на углу? Там голоса, там пьют, там свет сквозь мглу. А на твои слова здесь наплевали! ЗЕХОР ЗЕРАРИ[7]
Если бы ты…
Перевод М. Кудинова
Если бы ты Эдельвейсом была, Я залез бы на горную кручу, Чтобы тебя сорвать. Если бы ты Была растеньем морским, Погрузился бы я В зеленую бездну, Чтобы тебя Со дна морского достать. Если бы ты Звонкоголосою птицей была, Я пошел бы в глухие леса, Чтобы услышать тебя. Если бы ты Звездою была, Я бы все ночи не спал, Чтобы только смотреть на тебя, Свобода! Казнь
Перевод М. Кудинова
Палачу По душе темнота. Убийца Света дневного боится. Человеку выбрили голову И повели к эшафоту. Должно быть, Он улыбнулся, Увидев хмурые лица Чиновников. Им надлежало Придать законную силу Убийству. Ночь была, И накрапывал дождь. Палач торопился, Боясь простудиться. Чиновники, Раскрыв свои черные зонтики, Топтались на месте: «Какая медлительность! Надо кончать это дело…» Он Поглядел на них И улыбнулся. «Боятся, — подумал он, — Все здесь боятся Простуды». Сейчас Они домой возвратятся И снова будут вдыхать Запах еще не остывших простынь. А он Будет спать На жесткой постели, От которой пахнет дождем. КАТЕБ ЯСИН[8]
Живая память
(фрагмент)
Перевод М. Ваксмахера
Наша кровь Опять Обретает корни. Казалось, Мы всё забыли, Но земля наша, Впавшая в детство, Снова прежним клокочет огнем. Даже расстрелянный, Человек ногтями впивается в землю, Даже расстрелянный, Он старается землю На себя натянуть, Как одеяло, — Скоро живым Не останется места для сна. А под одеялом земли, В глубоких, как звезды, могилах, Мертвецы, с пробитым сердцем в зубах, Крепко держатся за корни деревьев, Мертвецы Выдыхают своими пробитыми легкими Землю — Это она Раскаленною пылью Вливается в горло живым. Это убитые предки Бьют по памяти нашей Раскаленными Красными Ядрами. Секрет огня
(Фрагмент)
Перевод М. Кудинова
Линия фронта. Притаились мортиры: Ждут сытного завтрака, Обильного обеда… Какой огонь Озарил эти лица С их беспощадной верой в победу? В этом огне — Секрет всех жертв принесенных, Он бушует повсюду — И вдруг возникают отряды крестьян, У которых украли землю. Он бушует повсюду — И навстречу отряду Выходит старик из руин И отдает последнее, что у него сохранилось. В эту ночь перед боем Люди пляшут при свете огня. Близится утро… Позабудь лохмотья свои, Усталое тело, Натертые ноги, Лишенья, — Сделай так, Чтобы руки народа Еще сжимали оружье При свете костров, Разведенных в земле. Танец при свете костра
Перевод М. Курганцева
Мы танцуем при свете костров свой воинственный танец, а вокруг — ни колодцев, ни хижин, ни девичьих глаз. Только горные кедры стоят, приосанясь, и смотрят на нас. Мы танцуем при свете костров гневный танец Алжира. В этом пламени грозном рождается завтрашний день и умирает все, что преступно и лживо, и шумят молодые оливы над руинами деревень. Юность моя! Розовый мак в поле расцвел… Юность моя! Тонко поет школьная дверь… Розовый мак слабо хрустит под сапогом. Школьная дверь стала от пуль как решето. Вот мы стоим здесь. А в глазах — нет ни слезы. Вот мы стоим здесь. А в глазах — только огонь. Наших врагов он навсегда испепелит. Нашим друзьям он принесет мир и тепло. В небе ночном, словно стрижи, пули свистят… В наших сердцах только одно слово — Алжир! Ты огнем полыхаешь, Алжир! Ты вулкан! В древних недрах твоих раскаленная лава — это грозная армия нищих крестьян. Над немой вереницей безрадостных лет, над ночами предательства, рабства и пыток занимается нашей свободы рассвет. По сожженным полям, по кровавым камням мы идем, и победа — в стволах наших ружей, и сердца наши отданы будущим дням! Ворон
Перевод Ю. Левитанского
(Произносится в темноте вороном, чей образ — всего только знак в пространстве, драматическая поэма, площадка для взлета, возможность завершить все действие на едином дыханье. Жесты и декорация — по усмотренью зрителя. Ему предоставляется полная свобода трактовать эту вещь по-своему и даже, если он не желает открыть себя своему собственному внутреннему театру, — устраниться вовсе.)
Лишь чужестранца я люблю Ты говорила Возлюбленного тайного люблю Дев непорочных, Любой супруг законный должен знать Час своего заката Зачем я соблазненная тебе Я соблазнить не смевшая тебя Ты говорила Лишь чужестранца я люблю Отшельника почти И многоженца Который сдунет нас легко Одним дыханьем В траву забвенья И столько рук влечет к себе Его немилость Вот роза Взятая за горло Поникшая Перед своей кончиной Но как сносить Ее предсмертные мученья Ее не помышляя задушить? Печальная Бесплодная Любовь! Пролить такую малость твоей крови Единственное преступленье Которого я мог бы быть лишен! Излишне откровенен всякий раз Перед явленьем высоты твоей Не смог бы я тебя повергнуть ниц Пролить такую малость твоей крови Единственное преступленье Которого я мог бы быть лишен. Печальная Бесплодная Любовь! Безумная Ушедшая к безумцу Как любит непорочность обнажиться Пред негодяем Мерзким и трусливым Но если говорить о птице Она уже не ощущает крыльев. Печальная, бесплодная любовь! Когда с нее упало покрывало Мне в ту минуту силы не хватало Чтобы откинуть волосы ее О изваянья Обнаженность Тайная! Печальная Бесплодная Любовь! О изваянья Обнаженность Тайная Единственное чем мы будем живы Не хлеб Но алкоголь И зыбкость Равновесья Наших тел Здесь на краю бездонного колодца Чья чистая Единственная свежесть Так манит одного из нас к себе! АНРИ КРЕА[9]
Добрый народ
Перевод М. Кудинова
Добрый народ! Ты во власти убийц И безумцев. Добрый народ! Сильные Стали добычей Бесчестных. Добрый народ! Предо мною открылся Твой свет, И мои стихи он наполнил. Добрый народ! Только чистые сердцем Твою древнюю музыку могут услышать, Услышать голос надежды. Добрый народ! Разве можно сравнить Твой гнев справедливый С жестокостью тех, Кто тебя угнетает? Добрый народ! Отвергаешь ты преступленье, Потому что тебе ненавистно оно; И ложь отрицаешь, Потому что не нужно тебе Притворяться. Добрый народ! Открытый для солнца И света познаний! Когда день настает, Возрастает величье твое. Добрый народ! Не вступаешь ты в заговор с ночью, Мрак — тебе не помощник, Туман — не союзник, Гроза — вызывает насмешку, А буря — Ничто по сравнению с гневом твоим. Добрый народ! Справедливый народ! Порох Не затуманил твой взгляд, И ты видишь ясно контур свободы, Справедливости видишь дорогу. Добрый народ! Неумолимо твое пробужденье, И в изумленье оно повергает безумцев, Которые больше не знают, что думать, Не понимают, Откуда исходит презренье твое. Добрый народ, На ногах твоих рваная обувь. Сильный народ, Ты приветствуешь разум. Честный народ, Поднимается солнце, Чтобы твой путь озарить, Мой добрый народ, Мой свободный народ. * * * Несмотря ни на что, Ненавидеть не можешь ты слепо Тех, кто тебя убивает. На безумцев ты смотришь, Словно на призраки ночи, Которые сами не знают, Что они делают, Что они делали, Что они делать Не смогут уже никогда. Их память так же глупа, Как безответственны все их поступки. Отныне На континенте людском Нельзя безнаказанно Угнетать человека. И в царство шакалов Изгнан теперь произвол. Добрый народ! Больше нет благодарных рабов, Доброты угнетателей, Жалкой похлебки, Заменяющий плату за труд, Хитроумных обманов бесполезного голосованья, Обездоленных женщин, Запятых грязной работой, Оскорблений, которые низость Швыряет слугам в лицо. Видишь, добрый народ, Как ничтожны Доспехи безумцев? Добрый народ! Угнетенный народ! Хотели они Навсегда сохранить твою слабость, Они принимали ее За отказ от борьбы, Но ошиблись они, Принимая за слабость твою доброту. Добрый народ! Воскресший народ! После бури Опять распрямляешь ты спину, И, хотя над твоими детьми Кружат коршуны, Все же не меркнет надежда твоя, Разгораясь сильней и сильней После каждого залпа И каждой невзгоды. Добрый народ! Расцветет под небом свободы Наша земля, И твоей будет жатва, Виноградники будут твоими. И шахты, И уголь звенящий. Который тепло тебе даст И величье. Добрый парод, Свободный народ, Народ моего Алжира. Будет день
Перевод М. Курганцева
Будет день —
в аэропорту Алжира
мы высечем надпись
на белой стене:
«Здравствуйте, пассажиры!
Вы в свободной стране».
Сердце Алжира для всех открыто.
Мы вас ждали
сто тридцать лет.
Посмотрите на небо:
синева и свет —
нашей кровью оно омыто.
КАДДУР М’ХАМСАДЖИ[10]
Да, мой Алжир!
Перевод М. Кудинова
Слезы… Но разве я плачу? Не склонилась моя голова, и лицо мое ясно, как снег, покрывающий братьев моих, что закрыли глаза навсегда. — Да, мой Алжир, да! Крик… Я разве кричу? Мой голос слился с твоим, мой голос из твоего вырывается горла, мой голос звучит в твоем сердце всегда. — Да, мой Алжир! Да! Я разве страдаю? Изранена плоть моя в братьях моих, но их руки уносят меня под дождем, и на раны мои дождевая льется вода. — Да, мой Алжир! Да! Слезы… За слезы мои поклялись отомстить в Оресе, в Митидже, в лачугах убогих, в селеньях, где бродит беда. — Да, мой Алжир! Да! Разве я плачу? Дороги мои дождями размыты, дороги мои бесконечны, дороги мои искалечены, тяжки, туманом покрыты, и ночь над моими дорогами длится года. — Да, мой Алжир! Да! Я разве кричу? Мое ложе — горящие угли, мое ложе — холодная тина, кровь, негашеная известь, и нет мне покоя на ложе моем никогда. — Да, мой Алжир! Да! Я разве страдаю? Ветер, где мои братья? Где сестры мои? Раскидал ты по белому свету плоть, и разум, и зерна мои. Но над жизнью моей всходит солнце, и свет его ярче мечты. — Это ты, мой Алжир! Ты! Сон ребенка
Перевод М. Ваксмахера
Ребенок сидит у небесных врат, Ребенок ждет своего отца. Он ждет — и не знает, это сон или явь. И на щеке его — злая слеза, А вокруг — никого, Пустота. Один-одинешенек в царстве своем, Ребенок ждет, И считает звезды, И пересчитывает горизонты, И видит: катятся сотни солнц — Головы казненных по голубой мостовой, Головы казненных, как сотни солнц, Как острый луч сквозь толщу листвы, Прорезают светлую просеку в завтра Для детей, Которые ищут отцов. АБУ АЛЬ-КАСИМ СААДАЛЛА[11]
Бессмертие
Заря поднимается над тобой, и красной кровью окрашен лес, и тучи бегут трусливой толпой — захватчики, оккупанты небес. И руки зари горло ночей стиснули, словно горло врага, а для земли потоки лучей нежнее, чем девичья рука. Алжир, мое сердце и кровь моя, заря поднимается над тобой, и горы трубят, и плещут моря, и каждую грудь сотрясает прибой. Герои идут. Дорога звенит. Поля протягивают нам цветы, и солнце, рвущееся в зенит, улыбается нам с высоты. Алжир! Сыны неустанны твои. Алжир! Гремят барабаны твои. Бессмертна свобода твоя. Алжир! Время врачует раны твои. Письмо с гор
Перевод М. Курганцева
Ты медленно строки скупые прочла, качнулась земля под тобой, а в сердце вошла, как тупая игла, щемящая, острая боль. Ударила молнией черной война, и рухнул нехитрый уют, и в комнату хлынула вдруг тишина, которую мертвой зовут. Руками колени свои обхватив, ты села на низкий порог и долго шептала: «Неправда! Он жив, он жив, он погибнуть не мог. Пройдя невредимым сквозь тысячу бед, он встретится снова со мной…» И вот тебе чудится, будто в ответ доносится голос родной: «Любимая, губ твоих розовый шелк меня не коснется, скользя. По горной тропе далеко я ушел — обратно вернуться нельзя. Атласские кедры шумят обо мне, поет надо мною звезда. Я — камешек малый на этой земле, вошедший в нее навсегда. Я верю: продлится мое бытие, продолжится времени ход. Как семя проросшее, сердце мое живыми цветами взойдет». ЖАН СЕНАК[12]
«Друзья мои!..»
Перевод М. Кудинова
Друзья мои! Истинной Франции дети! Во время вашего праздника Я возвышаю мой голос, Потому что мы вместе страдаем От несправедливости, От нищеты И от боли. Друзья мои! Истинной Франции дети! Я возвышаю мой голос, В то время как падают братья мои, Потому что вручить я вам должен Эстафету надежды, Свирель наших гор, В которой свобода, Соединяясь с дыханьем людским, Поет о грядущей победе. Я говорю, чтобы все узнали мой край. Я говорю, обращаясь к юности мира: Смотрите все на прекрасную родину нашу, На расправивший плечи Алжир, истекающий кровью под солнцем. «Если земля разверзнется вдруг под ногами…»
Перевод М. Кудинова
Если земля разверзнется вдруг под ногами, Если тайфуны обрушатся вдруг на родные селенья, — Весь этот ужас померкнет пред вами, Проконсулы Мрака. Близ родников умирают дети от жажды; Перед воротами лагеря Юноши дерзко бросают в лицо палачам: — Не прекратится борьба, Пока на земле такие, как вы, существуют! — За ними захлопнутся тяжко ворота, И вот прожекторы, сторожевые собаки, бичи Их будут стеречь и грызть молодые тела. Города, вы слышите наши слова? Бушуют пожары, Но лес расцветет и поднимется снова. Города, над вами трепещут и бьются Испуганных аистов крылья. Погибший мой брат! Мы клянемся тебе: Династия смерти Потомства не будет иметь. «— Смотри, — сказал командир…»
Перевод М. Кудинова
— Смотри, — сказал командир, — Яйцо змеиное стало со временем камнем. — Да, но у Времени было ведь время. У нас его нет! — У нас есть уверенность наша, — сказал командир. — Мы развеем черный туман, Мы познаем свойства камней, Наши дети гордыми и беззаботными будут. «Бубенцы его черной тоски растравляли нам душу…»
Перевод М. Ваксмахера
Бубенцы его черной тоски растравляли нам душу. — Не мешай нам, — сказал командир, — Не думай о склепах. Пусть стрела твоя к дереву цель пригвоздит, Пусть привет принесет она братьям в горах, Пусть она им расскажет, Что мы — потрошители мрака. Эти бойцы
(Фрагмент)
Перевод М. Ваксмахера
Эти бойцы не имеют винтовок. Их оружье — ночные розы. Они не умеют на шпагах биться, Но мужеством бьются сердца. * * *
