Голубые луга

Кук обиделся.

— Спал. Я копал, копал…

— Ладно, не сердись. Я — нечаянно. Скажи, кто живет в красном домике?

— Иннокентий, Цветы — Обещанье Плода.

— Цветы — обещанье плода?

— Так его дразнят. Он ходит и читает стихи.

— Он что же, колдун? — осторожно спросил Федя.

— Нет. Но лечить он умеет. Знает, когда дождя ждать. Людей из глины лепит, а зверей режет из дерева.

— Цветы — обещанье плода, — повторил еще раз Федя. — Сначала цветы, а из цветов — яблоки. Но цветы можно оборвать, и яблок не будет. Или цветы убьет мороз. Он — злой.

— Нет, что ты! Он самый добрый. Он всем помогает.

— А зачем тогда: «Цветы — обещанье плода?»

Кук стал быстро читать:

Цветы — обещанье плода. Дети — цветы народа. Цветы Природы — природа, Но зачем столько голода, Столько холода? Что молодо — на войне сожжено и заколото. В землю втоптано. Вот оно! Вот чего стоит ясное золото. Долго ли жизнь человечью украсть? Слово — зерно, Но куда упасть? Упадет. Прорастет! Расцветет! Плод — мир для всех народов. Время всемирного недорода Сгинет. Сердце мое — огонь. На словах моих иней, На ладонях Паук сплел паутину линий.

— Чушь какая-то! — фыркнул Федя. — Как ты только запомнил такую муть.

— Иннокентий свои стихи на базаре читал. Он цветами торгует, помидорами и репой. Цветами — для насаждения красоты, репой — чтобы дети сказку о репке не позабыли, а помидоры — это вестники солнца на земле.

— Ты, может, и сам чокнутый?

— Так говорит Иннокентий. Он очень дешево продавал свой товар. Его все спекулянты ненавидят. Он продавал товар и стихи читал. Теперь, правда, не читает, ему Водолеев запретил. А когда ему запретили читать стихи, он стал товар продавать вдвое дороже, чем спекулянты. И все равно у него покупают, потому что он утешает хорошо.

— Кого утешает?

— Всех, у кого кто погиб на войне или так помер.

— Ладно, — оборвал Федя Кука. — Пошли домой. Обедать пора.

— Если хочешь, можно к нам зайти. Я тебе библиотеку свою покажу.

2

До Кука не дошли. Уже в самом конце парка им повстречались мальчишки. Кто-то из них крикнул:

— Ребя, Кук!

Высокий, тоненький, складный мальчик уставился желтыми глазами на Кука и Федю.

— Это — Виталик Мартынов, — прошептал Кук, пятясь. — Они меня будут бить, ты им не мешай, а то и тебя… Я, может, убегу.

И он бросился бежать.

Виталик Мартынов покривил рот и тронул за плечо самого большого парня. Парень ринулся за Куком. Федя и сам не понял, как это у него вышло, но когда парень пробегал мимо, он подставил ему ножку, и тот с разгону ударился грудью о землю.

— Ну! — крикнул Федя. — Налетай!

Мальчишки налетать не торопились, но желтоглазый сказал:

— Можно и этому…

Они пошли на Федю, и Феде стало так плохо вдруг, что чуть не стошнило. Он не испугался, он представил, как они стаей нападут сейчас, свалят, а желтоглазый Виталик со стороны будет смотреть на избиение, и рот его покривит усмешка.

— Вы — трусы, — сказал Федя наступавшим ребятам. — Вас много, а я один.

Мартынов засмеялся, но мальчишки остановились.

— Не боится, — сказал кто-то уважительно.

Мартынов опять засмеялся, и мальчишки окружили Федю.

— Так, значит! — крикнул Федя. — Так, значит!

И прыгнул на самого близкого противника, сшиб, навалился, успел вскочить, а драться было не с кем: мальчишки бежали кто куда, а за ними гнался Цура, размахивая страшным своим кнутом.

А Мартынов не бежал. Он стоял там, где стоял, и Цура не тронул его.

— Что же ты не налетаешь? — спросил его Федя.

Мартынов покривил рот — улыбнулся все-таки — и пошел, не оглядываясь, прочь. На поле боя остался лишь один мальчишка, которого Федя повалил. Мальчишка сидел на земле и ощупывал ногу.

— Сломал? — ужаснулся Федя.

— Подвернул. Прыгаешь, как бешеный.

Возвратился Цура.

— Не трогай его. Он ногу подвернул, — Федя сел на корточки перед мальчишкой. — Давай потяну.

— Сама пройдет.

Цура стоял над ними, пощелкивая кнутом.

— Ты, Федя, как кто тронет, мне говори. Я с ними — быстро. Понял?

Федя молчал.

— Кони у меня не кормлены. Пойду.

И ушел.

— Как тебя зовут? — спросил Федя мальчишку.

— Яшкой. Пойду ногу в реке помочу, чтобы жар сошел.

— А далеко до реки?

— Не-ет. За школой.

— Я бы тоже с тобой пошел.

— Пошли.

— А ребята?

— Не тронут. Я — скажу.

Тут к ним подошли четверо мальчишек, все мал мала. Самый крошечный, ему от силы года четыре можно было дать, сказал:

— Мы бы тебе наподдали, да только двое дерутся — третий не приставай.

— Братаны мои! — познакомил Яшка. — Айда, ребята, на речку?

— Айда! — за всех крикнул меньшой.

— А почему вы Кука бьете? — спросил Федя.

— За его отца.

Федя не стал расспрашивать, но сердце вдруг затосковало. Так вот муха ноет, запутавшись в паутине. Запуталась — и молчала бы, не будила паука.

3

Река Истья покачивалась между берегами и как бы и не текла совсем. Да и откуда было взяться течению, когда до плотины три километра.

Купались ребята за кустами, без трусов, а Федя искупаться не посмел. Вчера уже нарушил слово, а сегодня нарушить — будет твое имя словоотступник.

— Чего ты сидишь? — крикнул Яшка. — Матери, что ль, боишься? Пока до дома дойдешь, сто раз просохнешь.

— Ты как я! — кричал меньшой. — Ты голову — не кунай.

— Нет, — сказал Федя. — Не могу!

Но не посмел сказать, что слово дадено. Соврал:

— Чирьи замучили.

— Тогда конечно, — уважительно согласился Яшка. — У меня каждый год чирьи. От малокровья. У тебя отчего?

— Тоже! — сказал Федя и побагровел, как пареная свекла.

Наконец все пятеро братьев накупались до посинения, выскочили из воды и, дрожа, согнувшись, сбились в кружок. Грели друг друга ледяными своими телами.

— Какие вы похожие! — сказал Федя.

— Ды-ды-ды! — сказал Яшка. — Мы все друг за дружкой. — Я — старшой, я второго на три года обогнал, а меньшие друг за дружкой шли, как грибы. Мать говорила, отец наш хотел, чтоб у него было десять сыновей. Ванечке четырех нет, а мне одиннадцатый.

— Правда, — закивал головой меньшой. — Мамка говорит, война помешала. Придет папаня с войны, тогда еще детки народятся, и я буду не молодший, а средний.

— Отец писал: бережется на войне ради нашего многолюдства.

— Да разве можно на войне загадывать! — испугался Федя.

— Отец и не загадывает. Он бережется. Это большая разница.

— Ты не подумай, что папаня трус! — строго предупредил второй из братьев. — У папани две медали «За отвагу» да орден «Славы». Он три самоходки подбил.

— На рожон отец не лезет — это верно, — сказал Яшка. — Окопы роет глубокие — не ленится. За всю войну один раз в лазарете лежал. Засыпало в блиндаже.

— А у тебя кто воюет? — спросил меньшой.

Тяжкий для Феди был вопрос. Отца в армию брали, обучили военному делу, но по нездоровью вместо фронта отправили на восстановление освобожденных от врага брянских лесов. Отец создал лесхоз и вернулся домой. Так что не воевал отец. Воевал в семье брат матери, но и он был всего-навсего механиком в летном полку.

— Дядька Григорий у нас воюет, — Федя опустил голову, врать он не умел, — механиком.

— Самолетам хвосты заносит! — хмыкнул второй брат.

Федя кивнул.

— Без механиков тоже много не навоюешь, — сказал Яшка. — Самолет — машина сложная. Какую-нибудь гайку не закрутишь, без всякого немца гробанешься.

— Они иногда по два часа в сутки спят! — вскинулся Федя. — Дядя писал. И бомбят их.

— Ну, это уж известное дело! — вздохнул Яшка. — Что в нашем Старожилове? Какие такие военные объекты? А тоже — две бомбы бросил.

— Попало?

— Одна — в парк, одна — в ригу с сеном. Ригу разнесло, а сену чего сделается? Собрали да скормили скоту.

Яшка — мальчишка, ничем особенно не приметный. Белоголовый. Глаза не большие и не маленькие, синие. Просто синие. Ростом Яшка не выше других, плечами других не шире, пожалуй, узковат даже в плечах. Но Федя сразу понял: Яшка — не просто мальчишка. Ему, Феде, до Яшки далеко. Дружить с ним — большое дело, да не по Фединым силам. От Той Страны Яшка отмахнется, как от мухи.

— Ну что, ребя, пойдем обед варить? — спросил меньших братьев Яшка.

— А чего варить-то будем? — встрепенулся Ванечка.

— Ну, чего? Картох накопаем, луку надерем, сливянку сделаем.

— С конопляным маслом? — Ванечка облизнулся и с надеждой глядел брату в глаза.