Голубые луга

И она даже руками развела, до того ей нравилось быть Оксаной.

— Красивое имя, — Федя поник, — украинское.

— Очень даже красивое. Это папка меня так назвал. Для красоты. Он хотел, чтоб у него дочка родилась и непременно красавица.

— У меня друг есть один. Его Ярославом зовут.

— Это Кук, что ли? Со мной сидел, да я выжила его. Страшен больно. Между прочим, у меня глаза очень красивые. Все говорят. А конопушки пройдут. Мамка в детстве тоже конопатая была.

— Пойдем, что ли, к воронам твоим? — Федя-то красавцем себе не казался.

— Побежали!

И она понеслась, босая, длинноногая, как кузнечик. Угнаться за ней в ботинках мог бы разве скороход.

8

— Ты как белка, — сказал он ей.

— Лезь, не бойся. Сучки все живые, с соком, не обломятся.

Оксана уже раскачивалась на верхушке, а береза была ненормальная, не береза — великан. Старый тополь, росший неподалеку, был ей по плечо.

Лазить по деревьям Феде тоже запрещалось. Правда, на старом месте он по деревьям все-таки лазил, но те были такой вот березе по колено.

Федя уцепился за ветки, подтянулся, сел на нижний сучок.

— Ты что так медленно? — крикнула Оксана.

— Я в ботинках.

— Снять надо. Спускайся, сними, а то упадешь.

Федя спрыгнул на землю. Сел на траву. Стал расшнуровывать ботинки.

— А у тебя от высоты голова кружится? — спросила Оксана.

— Кружится.

— Тогда ладно. Не лезь. Тут, как на море, ветки тонкие, качка.

Она полезла еще выше, и вот ее рука потянулась к гнезду.

— Лови!

Норовя распустить крылья и не задерживаясь в них, закувыркался в воздухе черный комочек.

— Что ты делаешь? Он разобьется! — закричал Федя.

— А черт с ним! — Оксана помахала сверху птенцу рукой. — Прошлым летом вороны утащили у нашей наседки четырех цыплят.

Оксана опять потянулась к гнезду.

— Не смей! — крикнул Федя. — Не смей!

Бросился к дереву, повис на ветке, заболтал ногами, а подтянуться никак не мог. Увидал вдруг: бьется о землю вороненок, то ли взлететь никак не может, то ли умирает. Руки у Феди разжались. Выбежал из-под дерева.

— Ну, пожалуйста, не трогай птенцов!

— Ладно, — согласилась Оксана. — Жалостливый нашелся. Заставить бы тебя цыплят стеречь, а за каждого утащенного — лупка.

И вот она стояла на земле.

— Пошли вороненка посмотрим.

— Не хочу. Он, наверное, умер.

— Ну да! Они живучие. Смотри, трепыхается.

Федя пересилил себя и посмотрел на вороненка. Вороненок ворочался в траве. Они сели перед ним на корточки.

Длинношеий, с култышками вместо крыльев, с редкими перышками, словно его плохо общипали, вороненок разевал огромный клюв и ворочал косточкой-языком.

— Пить он хочет, — сказала Оксана. — Ничего с ним не сталось. Я же говорю: они — живучие.

— Как его напоить?

— Возьми клюв в рот и пускай слюни.

Федю передернуло.

— Брезгливый? А не напоишь — помрет!

— Я принесу воды.

— Нужна ему твоя вода!

— Но я же не могу…

— Не могу! — Оксана взяла птенца и стала поить на свой лад. Птенец жадно сглатывал. — Горемыка, полезу в гнездо тебя посажу. Только смотри, птенчик, прилетишь за цыплятами — рогатка у меня из красной резины. Понял?

И Оксана, не обращая на Федю внимания, словно его не было, завернула сарафан, пристроила в красно-синем гнездышке птенца, свистнула — так, в сторону, а Феде показалось, что ему в лицо, — и заскользила между ветвями по белому стволу березы быстро, как ужинка по траве.

Птенец лежал в гнезде.

Оксана сидела под гнездом, на гибкой ветке.

Федя стоял на земле.

— К папеньке топай! — крикнула Оксана. — Папенька заждался тебя, ненаглядного!

И она опять засвистела.

Федя отвернулся от березы и, неторопливо выбрасывая ноги, зашагал к дому, где шел пир горой.

9

— Эгей! — Николай Акиндинович размахнулся, раскрутил Цурин кнут до свисту, и лошадь, чуя, что ждет ее удар, сорвалась с места и бросилась вскачь, взлетая над землей всеми четырьмя ногами.

— Силен! — сказал Горбунов вслед умчавшемуся начальнику.

— Николай Акиндинович! — вопил Цура. — Перевернемся. Голову на отсечение — перевернемся.

— Молчи!

И снова ночь шаталась от молодецкого «Эгей!» Сердце в груди Страшнова раскатилось безудержно: «Верхом бы, да шашечку бы, да с казаками на Сечь!»

— Николай Акиндинович! Богом прошу, речка скоро. Перевернемся, Федюшку пришибем!

— Федюшку? — переспросил Страшнов. — Тпру! А ну-ка, возничий, займи свое место.

Уступил Цуре козлы.

— Езжай так, чтоб не скрипнуло. Думать буду.

Летнее небо потемнеть не успевало.

Кузнечики потрескивали, будто по еловым веточкам взбегал быстрый легкий огонь, а пламя и впрямь занималось.

Безоблачный восток уже накалился добела, и теперь нужно было ждать чуда: восхода светила.

Николай Акиндинович впился глазами в горизонт, требуя солнца всей мощью своих гипнотических сил, поскрипывая зубами, сдвигая брови до ломоты во лбу.

Может быть, солнце и послушалось бы, но Николаю Акиндиновичу знать про то не довелось: заснул, уронив голову в сено, а рядом спал Федя.

Глава вторая

1

Федя успел забыть, что вчера он придумал Ту Страну, но Кук ему напомнил об этом. Кук все свистел да свистел под окном, а Феде снилась Оксана. Оксана свистит ему прямо в лицо, и так стыдно, что и обидеться нельзя.

Федя вышел к Ярославу с маленьким топориком.

— Мой личный томагавк!

Они пошли за дома, в парк, по липовой аллее. Там, где аллею справа обрезала стена кустарника, Федя остановился, но повел Ярослава налево. Отмерил от самой большой липы четырнадцать с половиной шагов и сказал:

— Я разгадал их уловку. Не двенадцать шагов, число двенадцать все любят, и не тринадцать — это чертова дюжина, четырнадцать с половиной! Им не удалось провести нас! Бери топорик, копай!

— Кто они? — не понял Кук.

— Те, кто скрывают от нас Ту Страну. Я дарю тебе первый удар в их дверь.

Кук взял топорик и стал вырубать квадрат дерна. Федя вынул этот дерн. Земля была здесь хорошая, чернозем.

— Дай-ка мне!

Федя копал яростно, но топорик не очень-то годился для такой работы, да и слой чернозема был великолепен.

Федя вспотел, отбросил топорик.

— Покопай. Я пойду на разведку.

Он вошел в аллею, подергал выразительно штаны и юркнул в кустарник. Укрывшись от глаз Кука, он стал пробираться к голубым лугам.

И они снова открылись ему.

— Они — правда, — сказал Федя. — Они все-таки есть на земле.

Он тихонько засмеялся от радости, отпустил ветку и доверчиво шагнул в травы.

Над лугами было так много неба, что никакие травы не могли одолеть его и, не одолев, поголубели и поросли синими сильными цветами.

Воздух был горяч, травы прохладны. Захотелось лечь в них, и он лег. Лицом к небу. Но было пусто на небе. Тогда он перевернулся на живот, увидал красного солдатика в траве. Великодушно не стал мешать ему жить, не стал высматривать его пути. Вдохнул, не сдерживая охоты, синий воздух голубых лугов и заснул.

И не знал он, что спит. И очень он испугался, когда возле опустилась огромная серая птица. Она высвободила из-под крыльев руки, взяла себя за черный гребень и сняла его вместе с забралом.

Перед Федей стоял в одежде птицы голубой старик.

— Ты хочешь владеть моими чарами?

И Федя не закричал «нет!», хотя он должен был крикнуть «нет!», потому что страшно владеть таинственной силой. Он не закричал «нет», потому что всю жизнь мечтал о таинственном и хотел повелевать стихиями. И «да» он тоже не закричал. Ему казалось нечестным получить силу голубого старика вдруг, не сделав для этого ничего.

Старик смотрел по-орлиному — прямо в глаза. Он видел, как честные Федины мысли, которые говорили «нет», мечутся среди нечестных, которые кричат «да».

Федя опустил глаза, но ему вдруг стало так стыдно — никакой крепости в нем нет, — что приказал себе: смотреть. И не мог, было страшно. Приказал себе: встать. И не мог. Подобрал колени к груди, сжимаясь в комочек. Уперся ладонями в землю, трудно разогнул спину и, не в силах оторваться от тяжкой земли, с колен глянул-таки на старика и крикнул: «Нет!»

Крикнуть — крикнул, да в пустоту: старика не было. Феде стало досадно: не услышал его старик, небось, думает, что Федя тряпка…

— Я все копал, копал, а ты спишь…

Это говорил Кук.

— Ты тоже видел его? — спросил Федя, пробуждаясь и не понимая, сон это или явь.

— Кого? Я все копал, копал. Там одна земля — никакой двери. Пошел искать тебя, а ты — спишь.

— Я спал? — обрадовался Федя.