Женщина:
— Грегори, вы последний, кто видел его живым. Когда это было? Не смотрите такими глазами, вот лежит ваша одежда. Впрочем, можете молчать до прихода полиции, а еще лучше — вашего адвоката.
Этот Грегори — почему-то знакомый голос, но не помню, не помню…
— Вы… вы… Так вот оно что. Браво, браво, это гораздо безопаснее, чем расстреливать машину на шоссе. А вы не думаете, что и я мог бы кой-чего рассказать полиции? Хотя конечно, черт, у меня нет никаких доказательств, вы все правильно рассчитали…
Крис:
— Господа, если вы позволите… У меня жена на восьмом месяце, я не могу надолго оставлять ее одну. Если я вдруг понадоблюсь… то есть, я имел в виду, если следователь захочет со мной пообщаться — я живу в сто первой квартире, это через дверь.
Хриплый:
— А ну стоять! Вот вы и попались, типчик. Вы там не живете, никогда вас там не жило. И номер там триста сорок, кстати, — во кретин, хоть бы номер посмотрел… Крис:
— Послушайте, я вас вообще впервые вижу. Либо вы берете свои слова обратно, либо…
Сиплый хохот, приглушенная возня, удар, звон стекла.
Женщина:
— Прекратите! До прибытия полиции никто никуда не уходит, это решено. Но выяснять отношения сейчас я не позволю, все слышали? Грегори, вас касается в первую очередь.
Хриплый:
— Что-то вы раскомандовались, дамочка. Сами-то вы откуда взялись? Я на нашей лестничной площадке всех знаю как облупленных…
Наверное, мальчик в бейсболке — неожиданным басом:
— Эй, ты, полегче, дядя!
Женщина — испуганно, совсем без железа:
— Эдвард!
Я с новой силой сжала уши и виски, в которых громко запела, запульсировала кровь, да, вот так, хорошо, почти птичья запредельная песня — поверх этих диких кощунственных голосов. Эти люди с лестничной площадки, они толпятся в коридоре, у самой распахнутой двери ванной комнаты, где, наверное, еще горит свет, где свешивается за борт ванны пергаментная рука, из которой уже давно не каплет кровь… «Я прошу вас, останьтесь, мисс Инга…» А они разыгрывают там циничный спектакль, самозабвенно предъявляют друг другу нелепые обвинения, грызутся, словно запертые в банку пауки И это я, я сама собрала всех их здесь, я с безумно-кричащими глазами ломилась во все двери на лестничной площадке, — зачем?! Я должна была всего лишь вовремя остаться… остаться, когда меня об этом просили, когда заклинали: Инга, Инга…
Круглый столик, на нем лампа, клетчатый плед и книги. Еще была моя недопитая чашка чая — но ее он убрал, он не мог оставить беспорядка… И, кажется, было еще что-то, зафиксированное только подсознанием, как темное пятно на слепой поверхности края глаза. Как-то связанное с моими руками, этими нервными неуправляемыми руками…
Да! Черный квадратный прибор с лампочками, рубильником, шкалой и стрелкой.
Этого прибора не было. Я наклонилась над самым столиком, чуть наклонила купол ночника, чтобы свет упал непосредственно на полированную поверхность — точно, на тонком, незаметном слое пыли просматривался гладкий прямоугольник. Здесь лежала та коробка, на которой мои пальцы чем-то щелкнули, и это было очень важно, потому что…
Судорожная мертвая хватка сухих пальцев. «Здесь, со мной…»
— Вы здесь?
В этом мягком бездонном кресле все-таки были пружины — иначе они бы не взвизгнули, как аварийные тормоза, когда я резко, лихорадочно взвилась в повороте на сто восемьдесят градусов, не успев даже встать. Сердце бешено колотилось в такт растущему глухому негодованию. Удерживая прерывистое дыхание за плотно сцепленными зубами, я медленно подняла взгляд от голых, покрытых редкими волосами мужских щиколоток до мощной шеи, выглядывавшей из тесного махрового ворота банного халата.
— Вы здесь, — повторил парень, — вы..
— Кто вы такой? — с тихой ненавистью спросила я, хотя, в принципе, сразу идентифицировала голос. Один из тех — этого было вполне достаточно.
На голой шее отчетливо прыгнул кадык.
— Вы меня не узнали, я вижу, меня зовут Грег… Тьфу ты черт, по идее, теперь моя очередь вас спасать, так глупо все получается… Почему-то мы с вами пересекаемся, как только я оказываюсь в самой что ни на есть трубе. Я сяду, можно?
Он сделал шаг от дверного косяка в глубь комнаты и, подобрав подстреленные полы халата, рухнул на маленький табурет. Я медленно повернулась в уже не скрипящем кресле. Парень, точь-в-точь, как я, взял с вершины стопки книгу и начал листать ее совершенно машинально, одними руками. И вдруг вскинул на меня несчастные, умоляющие, затравленные глаза.
И я узнала его.
Не помню, из-за какой двери он вышел, когда я колошматила во все подряд, зовя на помощь — тогда я не видела абсолютно ничего. Но этот взгляд мгновенно, сам собою всплыл в памяти. Конечно, автобус, разъяренная толпа, парень, вывалянный в грязи, — как я тогда нашлась, как изящно обвела их всех вокруг пальца, просто так, из человеколюбия, какая ж я была смелая, остроумная, безукоризненно владеющая собой… Стоп, это было всего лишь несколько часов назад.
Я прикусила
— Поимаете, теперь все еще хуже, — сбивчиво заговорил он. — Похоже, что я действительно последний, кто видел профессора Странтона живым. Я-то знаю, что это самоубийство, по-любому самоубийство, у него были причины, вы только не подумайте, что я все знал заранее, я тогда вообще не очень-то о нем думал… Но Ольга хочет пришить его смерть мне, мне, понимаете?! Она… долго рассказывать, она решила от меня избавиться и теперь сделает это по закону. А я идиот, последний идиот, я же имел возможность, а вместо этого еще и сам выложил ей все про машину…
— Какую машину?
Просто надо было как-то остановить этот поток, который уже начал сливаться в ушах в одну длинную пронзительную ноту. Грег выглядел таким же законченным психом, как и тогда, на улице, когда высматривал в зеркальных витринах злодеев с пистолетами. Но он сказал: «профессор Странтон», он знал его, — а мне теперь было жизненно важно все, что хоть как-то касалось, имело отношение…
— Машина? — переспросил Грег. Оборванный на полуслове, он выглядел на редкость обескураженно и нелепо. Внезапно он подался вперед, табуретка натужно заскрипела под тяжелым телом, книги на столике угрожающе накренились, а Грег во все вытаращенные глаза разглядывал меня с ног до головы. Как будто только что увидел. Как будто я была совсем раздета. Как будто…
— Это вы, ведь правда, — неслышно полувопросительно прошептал он. — Я должен был сразу догадаться, некому кроме вас… Вы красивая. Я его даже где-то понимаю.
Зато я — я отказывалась кого-то понимать! В лицо ударила жаркая красная волна, и я крикнула — спазмы сдавили звук на подступах к горлу, и получилось тихо, почти неслышно, но от вибрации воздуха все равно тревожно зазвенели подвески люстры:
— Что значит «я»?!
Он вздрогнул, как будто я его ударила. Если бы он еще и промолчал… Но он не промолчал.
— Да, вы ведь пешком поднимались по лестнице. Значит, не выше, чем на третий этаж… Я должен был догадаться, еще когда он рассказывал мне. А вы что — не знаете? Так и не знаете, что это ради вас — машина…
И Грег принялся рассказывать, неожиданно он стал каким-то деловым и даже педантичным, как будто уже не в первый раз выкладывал эту историю. Пункты А и Б, словно задачки в школе — глупо, глупо… И все — правда, в этом не возникало ни тени сомнений. Так значит, Марта никогда не жила на одной лестничной площадке с профессором Странтоном. И Крис — никогда… Только сила моего желания, моего слепого, нелепого желания… Которое сбылось. И то, о чем мечтал, близоруко щурясь над микроскопическими деталями, старый профессор, тоже сбылось. Как все просто; ему просто больше не о чем было мечтать… Машина — ради меня. Тонкие ручейки розовой воды из-под прикрытой двери ванной — тоже ради меня. И здоровый детина в коротком махровом халате — этакий душеприказчик, читающий мне текст завещания. «Вот чай, мисс Инга. Вот машина профессора Странтона. А вот тело профессора Странтона, это тоже вам, мисс Инга…»
— Заткнитесь.
Не получилось ничего громче шепота, гулкого и звенящего. Но Грег все-таки замолчал, мгновенно выскочив из педантичного образа, и только прошептал словно на остаточном дыхании, еще тише меня:
— Я не буду, если вы не хотите. Просто…
— Все это не ваше дело, не ваше, понимаете? Не смейте никому этого рассказывать! И где сейчас машина?!
Наверное, это была его индивидуальная реакция на слово «машина» — снова ошеломленное хлопанье ресниц над вытаращенными глазами. Его руки зашевелились, потянулись к вискам — и вдруг он резко вскинул голову, словно настигнутый внезапным озарением. И тут же в глазах снова появилось пропавшее было затравленное автобусное выражение.
И, наклонившись ко мне, Грег зашептал быстро-быстро:
— Машина здесь, у меня в кармане. Слава богу, ее-то я Ольге не отдал. Послушайте, вы и не представляете, до чего конкретно я влип. Как только прибывает полиция, Ольга показывает им мои вещи в ванной, и меня забирают по обвинению в убийстве. Мне надо немедленно бежать, надо как-нибудь открыть еще одно пространственное измерение, где-нибудь подальше, не в этом городе. Понимаете, о чем я? Войти в дверь, а выйти в окно. Третий этаж, не так уж высоко… Идиот.
— В другом измерении может оказаться и двадцатый, — сказала я устало и холодно. — Бегите, спасайтесь, при чем тут я?
Рука Грега лихорадочно скользнула в карман халата, застряла там непонятно надолго, словно искала монету среди горсти металлолома, и, вынырнув, с размаху опустила на столик черный прибор. Тот самый. На то же самое место, точно на темный прямоугольник в незаметной сероватой пыли. Горела красная лампочка, мигала зеленая. Легко колебалась стрелка на полукруглой шкале.
Грег несколько раз щелкнул рубильником — отрывистыми судорожными движениями не только пальцев, но и всей руки чуть ли не до плеча. Сломает! Моя рука автоматически дернулась вперед, коснулась пальцев Грега, и он отдернул свою, словно ошпаренный.
— Видите: ничего не получается, — тихо сказал он. — Я очень вас прошу… Попробуйте вы.
Его умоляющая физиономия вдруг потеряла четкость, начала расплываться у меня перед глазами. Я откинулась в кресле и прикрыла глаза. Спи, Инга, надо спать, я расскажу тебе сказку. Вот волшебный сундучок, он исполняет три желания. Почему только три? Потому что это сказка. В жизни — максимум одно. И никто его не исполнит, но если ты очень попросишь, оно перестанет быть твоим желанием — разве не одно и то же? Крис… Может быть, я его еще люблю? Смешно… Это Петрарка был способен на великую любовь. А я не способна ни на что, и уж тем более пошевелить эту несчастную стрелку.
Я выпрямилась и сказала серьезно, по-деловому:
— Возьмите себя в руки, Грег, и не делайте глупостей. Даю вам слово, я не буду скрывать от полиции ничего о себе и профессоре Странтоне. Экспертиза покажет, что он покончил с собой, мотив есть. Машину оставьте на столе, слышите, ее пропажа — единственная против вас улика. А в принципе никто вам ничего не сможет сделать, если вы сами себе не навредите.
— Спасибо.
Натужно заскрипела табуретка, крупной дробью посыпались на пол книги. Грег встал, похоже, он очень старался на меня не смотреть, но не получалось, он ведь озирался по сторонам, будто искал еще какую-нибудь девушку в светлых перчатках, которая встанет на его защиту. С меня хватит. Я ничего ему не должна.
Я не заметила, как он ушел. В коридоре по-прежнему звучали гулкие раковинные голоса, но я уже не разбирала слов. Теперь все будет так, как я сказала Грегу. Приедет полиция, следователь захочет побеседовать со всеми свидетелями, за присутствие которых на месте происшествия взялся, похоже, отвечать настоящий сосед профессора по лестничной площадке. И, когда они доберутся до меня, я честно расскажу: да, я знала покойного, я приходила к нему вчера вечером, да, вскоре после моего ухода он вскрыл себе вены Почему? По-видимому, он был в меня влюблен, и в этот вечер потерял последнюю надежду. Вы знали об этом? Нет, я могла разве что догадываться, господин следователь…
А что скажут этот перепуганный Грег и эта зловещая Ольга, меня совершенно не интересует. И Крис…
И вдруг я поняла, чего хочу сейчас больше всего на свете. Спать!.. Неподъемная тяжесть навалилась на веки, на ресницы, на грудь… В бок больно упиралась острым углом книга профессора, но, чтобы ее отодвинуть, надо было шевельнуть рукой, а это невозможно, совершенно невозможно…
Я напоследок чуть приоткрыла глаза и увидела его в мутноватой дымке, он склонился за столиком и уже положил пальцы на что-то черное и прямоугольное. И можно было очень смешно пошутить
— Крис, твоя как-ее-там Клауди уже здесь, в этом пространстве, я постаралась, — но ведь для этого надо было шевельнуть губами…
Последний звуков сонной тишине — щелчок рубильника. Крис.
ГЛАВА X
В прихожей, почти полностью перегородив ее солидную ширину расставленными в стороны волосатыми ногами, расселся на табурете мужик-пьянчуга из соседней квартиры. Ну и сосед был у покойного профессора, хмыкнул про себя Грег, встретившись взглядом с набыченными красными заплывшими глазенками. Этот мужик явно решил никого отсюда не выпускать, — но его Грег не боялся, такие туши обычно переворачиваются кувырком от одного-двух приемов средней сложности. Но бежать было некуда. Ни одно из открытых — если все еще открытых — на лестничной площадке пространственных измерений не лежало за пределами города.
Перед девушкой было стыдно. Какое, черт возьми, он имел право грузить ее своими проблемами, видел же, идиот, в каком она состоянии! Теперь она имеет полное право его презирать. Она уже его презирала, когда усталым материнским тоном советовала не делать глупостей, то есть вообще ничего не делать. Легко сказать. Она просто не знает, с кем он имеет дело. У Ольги достаточно денег, чтобы построить этих мелких полицейских сошек и преподнести им все дело так, как считает нужным. Грег в который раз стиснул кулаки и чуть не застонал от невыносимой досады. Ведь она была в его руках — да, целиком и полностью в его руках! — так как же случилось, что, щелкнув туда-сюда рубильником на приборе, она кинулась прочь из офиса, а он, Грег, остался на месте, тупо глядя на бешеную стрелку на шкале?!.
Сейчас Ольги в прихожей не было. Пошла, наверное, в туалет опорожниться, злобно предположил Грег, а может, заглянула в ванную поправить косметику — а что, с этой бабы станется наводить перед зеркалом красоту в полуметре от покойника.
Мимо Грега неслышно проскользнул парень в махровом халате — тоже мне, униформа! — и скрылся в профессорском кабинете, где осталась та девушка. Это, наверное он. Тусклый — сказал про него профессор Странтон. Лучше и не скажешь.
Грег еще раз искоса взглянул на поддатого мужика — того и гляди, свалится с табурета, — и прошел вперед по коридору к последней двери. Спальня, где ему предлагали переночевать. И предложение наверняка остается в силе, при всем желании профессор уже не передумает. Завалиться спать — не лучшее, что можно сейчас сделать, но должно же, черт возьми, что-нибудь прийти в голову! Может, именно там, в спальне, подальше от этого дегенеративного типа на табуретке и инквизиторских глаз Ольги, которая вот-вот снова появится в коридоре.
Грег пошел вперед. От кабинета до спальни было добрых десять-пятнадцать шагов по просторному коридору. Не доходя пару метров до дверей, Грег услышал неясный гул, треск и приглушенные голоса. Он успел вздрогнуть и в изумлении оглянуться, вызвав идиотскую мину и угрожающий жест соседского мужика, прежде чем сообразил, что в спальне работает телевизор.
На покрытом многолетней пылью экране была небрежно протерта широкая полоса, попадая в которую, фигурки футболистов становились яркими и четкими. Звук барахлил, и голос комментатора только изредка выныривал из негромкого жужжания и треска. А на аккуратно застеленной профессорской кровати разлегся, опираясь на локоть и наискось свесив ноги вниз, мальчишка в зелено-оранжевой бейсболке.
Сын Ольги,
— Падай, — сказал он, бросив мимолетный взгляд на Грега. — «Сорта» делает по первое число «медведей». Когда я включил, было уже два-ноль, и потом раз восемь чуть не забили.
— Сколько? — совершенно автоматически переспросил Грег.
— Ну не восемь, но шесть уж точно, только Бе-ретти раза три…
Телевизор взорвался трескучими криками, и мальчик взвился на кровати, подался вперед, одновременно подвигаясь к стенке. Грег присел на освободившийся край кровати. Черт возьми, а может, так и надо? Просто смотреть футбол, привычно болеть против «медведей» — с кем они там сегодня? — и послать подальше полицию, Ольгу и труп профессора. И продолжить это в тюрьме, там ведь тоже есть телевизор…
— Три-ноль в пользу «Сорта»! Беретти — су-пер! — восхищенно выдохнул мальчишка и протянул руку. — Эд.
— Грег.
Рукопожатие у пацана было короткое, быстрое и крепкое, как металлический захват, — Грег тоже умел конкретно мять друзьям пальцы, но ему на это требовалось на пару секунд больше времени. Железный мальчик, ничего не скажешь, весь в мамулю. Сбежал из-под крылышка смотреть телевизор, наверное, по молодости не любит покойников…
Эд снова завалился на спину, закинув за голову согнутую руку. Телевизор зажужжал совсем уж невыносимо, и мальчик сбавил громкость почти до предела.
— Слушай, Грег, — неожиданно спросил он, — а кто он был, этот старик? Я ж вообще его никогда не видел, батя снял мне эту хату три дня назад. Мы с ребятами гудели безвылазно, соседи вроде выступали слегка, но нам-то по фиг, я и не видел, кто там возмущался. А теперь получается, я свидетель. Какой к черту свидетель, что я этим копам скажу?
Грег посмотрел на него с неприкрытой ненавистью, собственно, он не собирался этого говорить, вырвалось само собой, издевательски, сквозь зубы:
— А ты вообще помалкивай, все, что надо, мамочка расскажет.
Показалось, что кровать сейчас опрокинется или переломится пополам — Эд вскочил так стремительно, что загудели пружины и затрещало дерево. Грег — давно не тренировался, черт, — даже не успел среагировать, железные пальцы вцепились в воротник его халата.
— Вот что, — хриплым мальчишеским дискантом выкрикнул Эд, — моя мать умерла, понял, ты?! А если тебе кто-то скажет по-другому, съездь ему по морде, вот так!
В следующий момент Эд уже поднимался на ноги с другого конца кровати, куда, впрочем, приземлился довольно мягко. Все-таки Грег еще не дошел до того, чтобы спасовать перед зеленым мальчишкой. Хотя реакция у парня что надо — Грег неосознанно принял защитную позицию, пусть себе нападает, щенок, если хочет. Сейчас на шум драки прибежит Ольга, посмотрим, как у нее получится спасать сыночка…
Стоп. Что он только что сказал про свою мать?
Эд нашарил под кроватью и нахлобучил козырьком назад яркую бейсболку. Белобрысый, синеглазый, с пухлыми губами и круглой физиономией. Собственно, совершенно не похожий на Ольгу. Может, и не сын.
— А она тебе кто? — прямо спросил Грег, сделав неопределенный жест в сторону двери.
Эд не понял. Он явно готовился к бою, выискивая в пределах досягаемости какой-нибудь тяжелый предмет. Вскинув на Грега недоуменные глаза, он несколько секунд соображал, что тот имел в виду своим вопросом и будет ли ответ на него означать перемирие. Пауза затянулась, в тишине вполголоса взревели болельщики, и вдруг Эд, расхохотавшись, с размаху рухнул на кровать.
— Она? Ну ты даешь! Она моя телка, — солидно объяснил он, не переставая смеяться — громко и явно нарочито. — Бывшая.
— Как это?
Эд воззрился на него, старательно изображая взрослое снисходительное недоумение. Но смеяться уже не получалось, а синие глаза сами по себе стали круглыми, детскими и потерянными.
— Ну, моя баба. Ну, в общем… словом… я с ней спал. Ничего так телка, хоть и уже целых тридцать восемь. Но я… Короче, хватит с меня, надоела.
Грег перевел дыхание и тоже тяжело опустился на кровать. Вот оно что. Мадам Ольга и тайны Мадридского двора. Пикантная подробность из личной жизни королевы. Черт, как приятно знать, почему именно от тебя хотят избавиться. Даже если ничего особенно нельзя поделать. Подойти к ней, что ли, и пообещать клятвенно, что никому, никогда… Или наоборот, выкрикнуть в присутствии собравшихся свидетелей, полиции и желательно десятка журналистов: а вы знаете, Ольга совратила вот этого несовершеннолетнего мальчика! — какая же, к чертям собачьим, гадость…
Футбол закончился, по телевизору пустили рекламный блок, и Эд отвернулся от экрана.
— Пива хочу, — детски-капризно сказал он — На хате еще пол-ящика осталось, и суперовое пиво! Слушай, Грег, почему мы с тобой должны тут сидеть, как идиоты, и сторожить этого жмурика, я ж тебе говорил, я его не знал даже! Давай успокоим этого громилу под дверью и пойдем ко мне на пиво, а? Пиво — супер, честно.
Грег не ответил. В голове сначало все завертелось быстро-быстро, как запущенная юла, — еще быстрее! — а потом внезапно разом остановилось и оказалось уже расставленным по своим местам. Разложено по полочкам с табличками, как в аптеке. Вот так, и никак иначе. Оказывается, это очень даже легко — отличить гениальную мысль от просто мысли, главное, чтобы первая-таки пришла в голову. И никаких, абсолютно никаких сомнений! Радуйся своей гениальности и спеши реализовать ее на практике. Да, кстати, спеши — мысль может и устареть, пока ты тратишь время на возведение собственного пьедестала. Может что-нибудь случиться, какая-то жалкая мелочь — а воплотить план уже не удастся. Ну, скорей!
Поделиться книгой: