Он резко повернулся к Эду.

— Хочешь пива, да? А еще? Чего ты хочешь от этой жизни, выкладывай, Эд! Кого б ты сейчас больше всего на свете хотел увидеть? Ты кого-нибудь любишь? ненавидишь? боишься? — но так, чтобы сильно, как следует сильно?!

Эд ошарашенно хлопал светлыми ресницами, чуть отстранившись от прямо-таки нависшего над ним Грега. Который, похоже, свихнулся. Который явно ожидал услышать от него имя какой-то глупой девчонки, а вместо этого получит правду, чистую правду! Эд набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

— Я бейсбол люблю, понятно? Сильно! Как следует! И если б я кого хотел сейчас увидеть, так только Пабло Луэгоса или Лу ван Вейна, ясно?! Вот разве что они сейчас на Олимпийских сборах в Оушен-сити, обидно, да?

— То, что надо!!!

Честное слово, он чуть было не расцеловал Эда в обе щеки его круглой наивной физиономии. Эта юная бейсбольная звезда, этот пацаненок, по милости которого он, Грег, собственно, и влип во всю историю, этот Ольгин псевдосынок вытащит его отсюда! Это так же верно, как и то, что бейсболка у него зелено-оранжевая, и то, что гениальную мысль раз плюнуть отличить от просто мысли.

Грег подхватил с кровати пульт от телевизора и увеличил громкость — вдруг кому-то, не будем показывать пальцем, придет в голову подслушать их разговор из коридора.

— Ты спрашивал, кто такой был этот старик, покойник? Ну так слушай…

…Из спальни вышел один Эд — Ольга не должна была видеть их вместе. Картинно посвистывая — насмотрелся, похоже, шпионских фильмов, — парень вразвалочку прошел по коридору и, не удостоив ответом что-то спросившую у него Ольгу, скрылся в профессорском кабинете.

Я спала, неудобно изогнувшись в кресле, сон был неровный, тяжелый и поверхностный, скорее, мутная апатичная дремота. Собственно, я продолжала слышать все: и раковинные голоса в коридоре, и хлопанье открывшейся двери, и поскрипывание шагов, и возню поисков вокруг столика, и, наконец, характерный двойной щелчок рубильника. Но эти звуки существовали сами по себе, они не означали ничего, абсолютно ничего… Я застонала и повернулась на другой бок.

Грег не соврал — стрелка на приборе задрыгалась, как сумасшедшая, и, вперившись в нее, Эд внезапно поверил, что действительно вот-вот увидит ван Вейна и Луэгоса, по-любому увидит, потому что действительно, по-настоящему хочет этого…

Он зажмурился и выскочил из кабинета, он ринулся к входной двери, словно не замечая здоровенного пьянчугу, который тяжело поднялся на ноги, загораживая ему дорогу. Эд с разбегу двинул мужика в солнечное сплетение, тот слегка покачнулся, но успел вцепиться сзади Эду в футболку, подтянул пацана к себе и занес волосатую ручищу, собираясь опустить ее туда, где сходились клинья бейсболки, — но тут пронзительным истошным голосом закричала Ольга, на бегу она сдернула с ноги туфельку с заостренным, как стилет, каблуком-шпилькой. Эд рванулся вперед, ошарашенный мужик выпустил его футболку и, тупо сгибая и разгибая пустые пальцы, повернулся на сто восемьдесят градусов. Они с Ольгой оказались лицом к лицу на расстоянии в полтора метра, и Грег, не дожидаясь развязки, метнулся мимо этого тет-а-тета к двери, оставленной Эдом полуоткрытой.

Захлопнуть ее за собой Грег не забыл — этим, в квартире, было вовсе не обязательно знать, какая новая дверь материализовалась на лестничной площадке. А эта дверь была ярко-зеленая, с бело-синим орнаментом из стилизованных волн по верхнему краю…

— Эдвард!!!

Грег еще видел, как мужик грубо схватил за руку выскочившую было на лестничную площадку Ольгу и рывком втянул ее назад в квартиру.

— Вот что, дамочка, — сосед профессора хрипло закашлялся, сплюнул на пол и продолжил совсем сипло: — Пацанов я нарочно отпустил, но уж вы-то останетесь, поняли у меня? Я уж разберусь, откуда вы тут взялись, отродясь вас не видел, а как старик окочурился — нате, и вы тут как тут! Что, скажете, просто на жмурика поглядеть было охота?

Получилось очень даже смешно, и он расхохотался во всю глотку — жаль, после вчерашнего в горле першило, и смех опять-таки перешел в натужный кашель, а во рту снова скопилась противная мокрота. А она, эта дамочка, злобно глядела из глубины коридора, ее намазанные губки недовольно скривились, когда мастерски пущенный плевок чуть не долетел до ее царских ножек. В руке она до сих пор сжимала свою туфлю на высоченном каблуке.

— Когда приедет полиция, вам придется ответить за такое поведение, — сказала она. И еще попробовала выпендриваться: — За оскорбление личности в нецензурной форме и применение физической силы вам могут дать самое малое шесть месяцев, советую подумать.

— И когда ж я вас оскорбил, дамочка? — он по правде удивился: выдумает же такое! — Вы б лучше обулись и марш в ту комнату, от греха, знаете…

Она зыркнула на него с ненавистью — а глазищи-то, глазищи! — нацепила туфлю и взялась за дверную ручку.

— Не сюда! — еле успел крикнуть он.

Дамочка, похоже, удивилась, но — понятливая, однако, — возникать не стала, только хмыкнула и пошла вперед по коридору. У дверей спальни, правда, остановилась и опять ляпнула что-то про полицию. Как будто его это касалось. Как будто он собирался кого-то дожидаться здесь.

Ведь он не глухой, он до словечка слышал все, что тот пацан в халате втолковывал девке, которая нашла жмурика. И не дурак конченый — конечно, вот так сразу никто бы ничего не понял: какие-то там пункты А и Б, тут сам черт ногу сломит, а мы в институтах не обучались. Но вот что желание исполнится, если что-то там туда-сюда щелкнуть — тут уж все понятно, яснее некуда.

А тот типчик, у которого беременная баба, он же тоже стоял под дверью, уши навострил, как локаторы. Уж он там наверняка все смекнул, про физику и прочее, и желание явно имел, глазки прямо как у ребенка малого загорелись, и еще губами зашевелил, чудик. А потом вошел, щелкнул там что надо, выскочил и давай проситься типа к своей бабе, поверили мы, вот так сразу и поверили, как же!

Мужик хмыкнул удовлетворенно и самодовольно. Он, конечно, пошумел для виду, а парня на лестницу выпустил. И никто ж ничего не заметил, даже дамочка та сильно умная не усекла, куда этот типчик идет. А шел-то он вовсе и не к бабе своей — если он ее вообще не придумал, — а шел он к той двери посередке, чуть слева, где Смит живет со своим выводком, да разве ж у Смита такая дверь: деревянная, рассохшаяся, вроде как на ферме? Такой двери вообще отродясь не было на их лестничной площадке…

А потом — эти два пацаненка. Так что все точно, точнее не бывает.

Исполнение желаний, говорите? Неплохо, чтоб мне сдохнуть!

Он сплюнул на этот раз просто так, для удовольствия, и, покосившись на закрытую дверь спальни, тяжелыми шагами направился в профессорский кабинет.

ГЛАВА XI

После спертого воздуха квартиры профессора в лицо ударил свежий промозглый холод, лестничная площадка каруселью закружилась перед глазами, и Крис никак не мог отыскать ту самую дверь, до последнего мгновения мучительно сомневаясь в ее существовании. Он метнулся вперед и влево — просто так, чтобы двигаться, чтоб не стоять на месте, его ведь могли заставить вернуться, и тогда все… И он не верил — даже когда ладони уперлись в шершавое, пыльное, знакомое дерево, когда, отступив на шаг назад, он увидел ее всю, сколоченную из параллельных осиновых досок, а поперечные планки снаружи располагались зигзагом, как перевернутая набок буква «дубль вэ»…

Он поверил только тогда, когда глубоко, полной грудью вдохнул этот запах. Запах ветхого дерева, солнца, детства и спокойного-спокойного счастья…

Уже взявшись за щеколду, Крис взглянул направо, и взгляд зацепился за рубиновую пуговку звонка над его собственной дверью. Надо бы напоследок заскочить туда — но этого он никак не мог себе позволить. А так хотелось…

Забрать с собой канарейку.

Здороваясь с ним, дверь заскрипела — пожалуй, слишком громко, надо будет смазать петли и, может, слегка шлифануть рассохшуюся коробку, подумал Крис. Спокойно, между делом, по-хозяйски. Как, собственно, и должен размышлять взрослый серьезный мужчина об основательных вечных вещах…

«Крис, а мы ведь поедем летом на побережье, правда? — Правда. — И найдем большую-большую раковину, чтобы потом можно было всегда слушать море, да, Крис? — Да, Инга. — Крис, я хочу, чтобы уже сейчас было лето…»

У порога стояли два жестяных ведра и старые, еще дедовы стоптанные резиновые сапоги. Похоже, бабушка до сих пор ходит за водой на скважину, не признавая водопроводную, — а уже, наверное, тяжело… Надо принести воды прямо сейчас, пока бабушка спит, — встанет она часа через два, пойдет к коровам и козам. Сколько их, интересно, осталось? Когда он приезжал сюда последний раз… но последний раз был вечность назад. Целая вечность нелепой, калейдоскопной, бессмысленной городской жизни… Почему? Как случилось, что он так глубоко и безысходно попался на крючок, не сумел вовремя вырваться, освободиться, вернуться?

Он вздохнул — сначала тихонько, поверхностно, а потом до самого дна легких вдохнул стоячий, чуть затхлый, домашний, настоящий воздух. Из погреба еле уловимо, но отчетливо попахивало грибами, опять она завелась, эта неистребимая плесень. До весны с ней ничего не поделаешь, придется подождать. Подождем. Время есть. Кстати, уже через месяц Фри-лейк как следует затянет льдом, и можно будет ходить на зимнюю рыбалку. Его снасти должны быть в порядке, бабушка всегда берегла их, перекладывала соломой в большой плоской коробке, с которой не забывала смахивать пыль. И всегда поддерживала, как огонь в очаге, жилой дух в комнате Криса. Бабушка, милая, досыпающая последние часы перед рассветом, она не переставала верить, что внук когда-нибудь вернется…

Крис прошел в большую комнату — половицы под вязаными дорожками все равно поскрипывали, хоть он и старался ступать мягко и бесшумно. Впрочем, бабушка не проснется, эти ветхие половицы уже много десятков лет точно так же отвечают прикосновениям пружинистых лапок кота. Кот был всегда. Последнего звали Ролли. Ролли был дымчатый и пушистый, но ему уже тогда добегал десяток лет. Если сейчас у бабушки нет кота, завтра он будет, дал себе слово Крис. Теперь у нее будет все… и у него, ее блудного внука, тоже.

Жаль, что он не взял с собой канарейку.

«Крис, она разговаривает? — Нет. — А ты знаешь, я читала, что канарейки, особенно самцы, очень легко учатся говорить, и у них это обычно получается чище, чем у попугаев. Только надо с ней заниматься, накрывать клетку платком и повторять какое-нибудь слово или фразу. Хочешь, я научу ее: „Я люблю тебя, Крис“?.. — Зачем?»

Инга. Тоненькая и хрупкая, как былинка, какая-то даже ненастоящая. Сумасшедшая. Когда они познакомились, шел дождь, на первый взгляд пятиминутный летний ливень — а на самом деле долгий и затяжной, вроде бы теплый — но пронизывающий и промозглый. А она, узкая девушка, почти невидимая между струями, принимала этот предательский дождь за чистую монету. Она шла напрямик по лужам, она запрокидывала голову навстречу каплям, в одной руке у нее были босоножки, а в другой — пакет сахару.

Сначала Крис подумал, что сахар непременно растает, а чуть позже — что девушка непременно простудится.

Случилось и то, и другое.

Но они — Инга и Крис — уже пересеклись, уже познакомились, уже были вместе. Произвольное смещение стеклышек в калейдоскопе. Городская случайность, невозможная в нормальном, логичном, закономерном мире. В мире, где все изначально знакомы, где никто не считает себя вправе ворваться без спросу в чью-то жизнь, завести в ней свои порядки, сорвать со стабильного, давно начерченного от рождения до смерти пути.

А она не понимала, она плакала, чувствуя, как потихоньку разрушается ее красивая, но построенная на сплошных случайностях сказка о собственной жизни. Об их общей жизни, которой на самом деле в принципе быть не могло. А он, Крис, все больше и больше уставал от всего этого. Боже мой, до чего же он устал тогда…

«А если будет ребенок? — Поженимся, конечно, куда я денусь…»

Крис осторожно ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, в его комнату. Дерево послушно скрипнуло, но без угрожающей натуги. Ступени не были ветхими, ими пользовались каждый день, их мыли и натирали мастикой. Он все-таки встал на носочки, взбегая наверх, и лестница ответила тихой дробной гаммой. Крис осторожно приотворил дверь своей комнаты.

Его комната. Здесь все стояло и лежало на своих местах, было подметено и прибрано. Только на Агрегате солнечной энергии, этом нагромождении линз, трубок, железа и пластика, высящемся посреди стола, лежал толстый слой серой пыли. Крису было лет пятнадцать, когда он решил собрать эту модель по чертежу в журнале и строго-настрого запретил бабушке прикасаться к сооружению. И бабушка не прикасалась. До сих пор. Она всегда понимала и признавала право Криса на его собственное представление о жизни. А полотняные занавески на окнах были ровные и безукоризненно чистые, в просвете между ними виднелась кружевная паутинка Голубоватого тюля.

Крис открыл дверцу тяжелого комода, где на полках ровными штабелями лежали его старые свитера Я штаны, переложенные от моли пряно пахнущими веточками лаванды. Выудил древние потертые джинсы — интересно, сойдутся ли они в поясе? — и растянутый клетчатый джемпер. Через комнату протянулся первый серый предрассветный лучик, приближалось пасмурное октябрьское утро. Крис переоделся, привычно бросил было халат поперек кровати, но затем поднял его и, открыв другую створку комода, повесил на крючок. Потом набросил поверх джемпера непромокаемую ветровку и спустился вниз.

Из бабушкиной спальни послышались шорохи, стук и покашливание. Видимо, бабушка уже вставала, не дождавшись рассвета. Но заходить к ней в спальню было нельзя — тоже закон, с которым изначально необходимо считаться, потому что так уж устроен мир. Крис встал на цыпочки и, почти не скрипя половицами, прошел к выходу.

Слава богу, во двор вела другая, боковая дверь. А со двора, обойдя дом полукругом, можно выйти на улицу через калитку. Крис вздохнул с неимоверным облегчением, припоминая эти географические подробности, такие удобные еще в детстве, когда многочисленные входы и выходы помогали и убегать от взрослых, и дурачить соседских мальчишек. И то, и другое навряд ли еще понадобится, поэтому он сегодня же заколотит центральную дверь. Этот ненужный, нелепый выход на чужую лестничную площадку.

Крис натянул резиновые сапоги и взялся за ручки пустых, звякнувших в воздухе ведер. Хотя нет — пока он ходит на скважину, бабушка может спуститься вниз, обнаружить пропажу ведер и бог знает что подумать. Крис поставил ведра на пол и решил пока пройти по двору.

Накрапывал маленький невидимый дождик, но небо на востоке было светлое, и днем вполне могло выглянуть солнце. Со старого вяза еще свисали две веревки, которые когда-то были качелями Криса, — правда, теперь между ними не хватало доски. Нет, эти веревки надо будет снять совсем, усмехнулся Крис. Он уже слишком большой мальчик.

«А если будет ребенок?» — Боже мой, да хотя бы здесь оставьте же меня в покое!..

Крис пересек двор наискось и, нагнувшись, прошел в низкую дверь хлева. В лицо пахнуло теплом, перегноем, живыми животными испарениями. В душном полумраке все зашевелилось, зафыркало, потянулось к вошедшему хозяину. Крис, щурясь, протянул наугад руку и нащупал шелковый лоб между крутыми шершавыми рогами. Глаза быстро адаптировались к темной внутренности помещения, и Крис сначала разглядел большую, как копна сена, мощную приземистую фигуру, а потом встретился взглядом с огромным умоляющим глазом печальной коровы.

У нее были точно такие же печальные умоляющие глаза. Клауди. Они и встретились-то всего три или четыре раза. Был февраль, в ту зиму пронизывающий и промозглый, была пустота и тоска, было нелепое аномальное желание чувствовать рядом Кого-то, все равно кого, хотя бы Ингу, с которой месяц назад удалось более или менее безболезненно расстаться. Помнится, он даже позвонил ей тогда, услышал голос Энн, соседки по комнате, и повесил трубку. А потом где-то на бессмысленной городской вечеринке к нему подсела эта девица, большая, слишком накрашенная, курящая, совершенно не в его вкусе. Клауди. Случайность, как и все остальное. Вечеринка закончилась, надо было возвращаться домой, и он вдруг совершенно отчетливо представил себе, как из глубины темной комнаты отрывисто и одиноко чирикнет канарейка. Он заглянул в круглые, глупые, тогда еще не печальные глаза и понял, что спастись очень просто, что надо только сказать ей: пойдем со мной.

Всего три или четыре раза. Когда она ему позвонила, захлебываясь слезами, он минуты две не мог узнать голоса. А потом все равно не мог ничего понять, рассердился, бросил: «Приезжай» и повесил трубку. Через полчаса Клауди приехала.

Да, точно такие же глаза, огромные влажные глаза печальной коровы. Он смотрел на нее, большую, рыдающую, некрасивую, бормочущую что-то бессвязное про деньги и врача, и откуда-то изнутри поднималась необоримая щемящая жалость. Случайное, непонятное, но всесильное чувство к этой почти незнакомой женщине. К ее несчастным коровьим глазам. К ее детскому плачу. Наверное, и к себе самому.

В конце концов, это тоже был закон жизни, независимый от города и его калейдоскопных случайностей. Он был мужчина, он должен был на ней жениться, и он это сделал. Какое-то время он даже был спокоен, чтобы не сказать счастлив. Все решилось само собой, как, собственно, и должно быть, ему не пришлось лавировать в водовороте бесчисленных, все время меняющихся жизненных вариантов. От Клауди, ленивой, глупой и беременной, тоже ничего не требовалось, она должна была просто быть, существовать в своей жизненной нише. Но она этого не понимала. Она тоже была порождением города, и далеко не самым лучшим.

Крис потрепал корову между рогами. Сейчас тебя подоят, глупая, потерпи, не смотри так. Эта нездоровая жалость к таким вот существам, откуда она взялась в нем? Жалость, чуть было не погубившая, чуть не подрубившая под корень всю его жизнь Если бы не она, городу не удалось бы настолько опутать его паутиной случайностей, полностью завладеть его душой. Клауди, непрестанно таскавшая его на идиотские прокуренные вечеринки, знакомившая с тупыми ограниченными людьми. Постоянно требовавшая все новых пестрых вульгарных шмоток и приторных духов, от запаха которых его мутило, а потом, где-то на седьмом месяце, внезапно охладевшая ко всему этому и целыми днями бродившая соспутанными жирными волосами в застиранном халате. Гоготавшая над непристойными анекдотами в желтой газетенке, отбиравшая у мужа скучную, на еевзгляд, книгу. Всегда лучше самого Криса осведомленная, чем он должен в данный момент заниматься. Немедленно начинавшая плакать по самому ничтожному поводу, а потом поднимавшая свои несчастные коровьи глаза…

Жалость. Но он уже устал от жалости.

«Мне сегодня негде ночевать, Крис. Так что я ночую у тебя… Или ты выставишь меня на лестницу?»

И надо было выставить, надо было хлопнуть дверью, надо было крикнуть в гулкий простор лестничной площадки: оставьте же меня наконец в покое, как вы мне все осточертели, вы, с вашими постоянно мокрыми умоляющими взглядами, бедные, Сиротливые, требующие жалости! Совершенно ненужные, потому что случайные. Крикнуть, выставить за дверь, вон из своей жизни!..

А собственно, он ведь так и сделал. То есть он вышел за дверь сам — но попал за ту единственную, нужную дверь…

Теперь все будет по-другому.

Крис улыбнулся в глубину хлева поблескивающим коровьим и козьим глазам, шире отворил скрипучую дверь и вышел на воздух. Обдало свежестью и прохладой уже почти настоящего утра. Дворовая брусчатка тускло мерцала после дождя, вокруг старого вяза концентрическими кругами рассеивались желтые листья.

А на пороге стояла бабушка с пустыми ведрами в руках.

— Крис!

Она не бросилась его обнимать, потому что он с детства не любил лишних прикосновений, и она это знала. Крис, ускоряя широкие шаги, сам подошел и крепко обнял ее. Бабушка… Он даже не знал, сколько ей лет. Она была всегда, и она совсем-совсем не изменилась. Но Крис почувствовал кожей спины, как мелко подрагивают ее сцепленные там пальцы, и мысленно поклялся, что она больше никогда в жизни не пойдет сама на скважину за водой. Он вернулся. Он теперь будет делать все, что нужно.

— Как твоя жена? — спросила бабушка чуть позже. Крис только поморщился, прикусил изнутри губы и попросил:

— Не надо об этом, хорошо?

Бабушка кивнула. Чуть отстранившись, она вглядывалась в его лицо своими маленькими, тонущими в мелких морщинках глазами. Никогда в жизни она не спросит больше его о Клауди, разве что Крис когда-нибудь сам заговорит о ней И вообще, бабушка уже каким-то образом уловила, поняла, что его не нужно расспрашивать ни о чем. Ни сейчас, ни после. Только одно, последнее, чего она никак не могла не знать:

— Ты надолго приехал, Крис?

Навсегда. Слишком сильное, слишком ко многому обязывающее слово. И он ответил:

— Да, очень надолго.

ГЛАВА XII

Дверь была ярко-зеленая, с бело-синим орнаментом из стилизованных волн по верхнему краю. Когда Грег с размаху налетел на нее растопыренными ладонями, он почувствовал под пальцами солнечное тепло, даже жар разогретого металла. А ручка была вся в пупырышках от свеженаложен-ной, еще чуть мягкой густой краски Грег рванул ее на себя, но надо было, сообразил он секундой позже, наоборот — от себя и вниз…

— Черт, аккуратнее, Грег!

Эд, скривившись, держался за плечо — Грег основательно заехал в него дверью. За которой практически не было свободного пространства, только маленький квадратный пятачок полтора на полтора метра. Но слева и впереди сверкал узкий проход, и Грег бросился было туда.

Эд удержал его за пояс халата.

— Да ну тебя, Грег, там же мужик переодевается. Я сейчас тоже сунулся, а он в трусах в цветочек, вот умора!

И только тут Грег почувствовал солнце. Перекаленное, ослепительное солнце, оно не могло быть где-то кроме как прямо над головой, жаркое и палящее, их с Эдом тени свободно помещались на полу квадратного пятачка. Грег запрокинул голову и не успел сощуриться, из глаз не то что выступили — брызнули слезы. Но он все-таки увидел вверху яркое-яркое синее небо.

— Это переодевалка на пляже, — озвучил его догадку Эд, — там с другой стороны тоже есть выход. Кажется, тот мужик уже все, пошли.

Они разом протиснулись через узкий проход в кабинку для переодевания, где висело, перекинутое через стенку, забытое кем-то махровое полотенце. Эд бесцеремонно сдернул его, а потом, подпрыгнув, схватился за верхний край стенки, подтянулся и выглянул наружу.

— Здорово — восхищенно выдохнул он.

На этот раз Грег удержал Эда. В конце концов, переодевалку стоило использовать по назначению, этот халат ему уже осточертел. Грег позаимствовал джинсы раздевшегося до плавок парня — нормально, впору — и подкатил их до колен. Затем повесил на шею чье-то полотенце и распахнул еще одну горячую металлическую дверь.

Ясная синева огромного неба была отрезана, как бумага, темной, насыщенной, ультрамариновой синевой моря, полосатого, словно на карте глубин: искрящаяся серебряная — темно-фиолетовая — изумрудно-зеленая — и у самого берега почти коричневая полоса, по которой бежали наискось бирюзовые волны со снежно-белыми гребнями. Волны с размаху накатывались на ярко-желтый песок, разбивались веерами, а потом уходили назад, утаскивая в море восторженно визжащих шоколадных людей в разноцветных плавках и купальных костюмах. Буйство красок, замешенное на слепящем солнце, больно ударило в глаза, и Грег вскинул к ним согнутую в локте руку. Как будто хотел пару раз как следует сморгнуть и убедиться, что все это неправда, что во всем мире серая октябрьская промозглая ночь..

Не во всем. Всего лишь на определенной широте и долготе. Которыми, кстати, не ограничивается мир, где можно питать к кому-либо по-настоящему сильные чувства. Черт возьми, аи да Эд, ну дает пацан, как, он говорил, это называется: Оушен-Сити?

— И-и-и-й-я-а-а-а-а!!! — взревел Эд победным индейским кличем и бросился вперед, распугивая пляжников, никого не замечая на сокрушительном бегу к воде. Грег проследил, как мальчишка торпедой влетел в сверкающую волну, нырнул, показав раскинутые в стороны ноги, а потом где-то в море появилась круглая черная голова. Впрочем, голова могла быть чьей угодно, на таком расстоянии да еще без солнечных очков ручаться было трудно. Грег отбросил ко всем чертям полотенце и, хохоча над собственным мальчишеством, в точности воспроизвел всю эскападу.

Они с Эдом пересеклись в открытом океане, достаточно далеко от берега, где волны еще не кучерявились пенными гребнями, а просто кидали пловцов вверх-вниз, как на качелях. За ноги то и дело цеплялись студенистые медузы, и каждый раз Эд нарочито вскрикивал, как испуганная девчонка Он потерял бейсболку, но то ли еще не заметил этого, то ли не особенно расстроился. Мокрые волосы облепили ему весь лоб и лезли в смеющиеся синие глаза со слипшимися ресницами.

— Здорово, правда, Грег?! — звонко крикнул он. — До чего ж супер!

Коварная волна воспользовалась случаем запустить добрую кружку воды в его открытый рот. Эд долго отплевывался, весело ругаясь, а потом нырнул, перевернулся под водой и поплыл к берегу. Грег погреб следом, по дороге решил показать пацаненку, кто здесь лучше плавает, и жестокое состязание окончилось двумя вконец обессиленными телами, лениво перекатывающимися в прибое.

Грег лежал на животе, приподнявшись на локтях над кромкой воды и наблюдая, как седые клочья пены впитываются в песок, просверливая в нем россыпь маленьких дырочек. Да, сбежать удалось совсем неплохо: другой материк, другое полушарие. К тому же райский уголочек, наверняка это курорт для самых богатых шишек. Живи и радуйся жизни Если не считать такой мелочи, что делать это придется совершенно без денег, документов и даже практически без одежды.

Надо что-то придумывать. Тем более что Эд навряд ли скоро отойдет от блаженной эйфории, да и вообще мозги у пацана явно не самое сильное место.

Грег перевернулся на бок и подпер голову рукой.

— Вот что, Эд, — начал он, оценивающе разглядывая мускулистый мальчишеский торс, уже изрядно подгоревший на солнце — Нам с тобой надо бы подработать. Что ты умеешь делать?

Неожиданно крупная волна окатила их с головой. Отчаянно отфыркиваясь и отплевываясь, Эд тем не менее солидно заявил

— Я умею играть в бейсбол.

Нормально? А как насчет драить клозеты или разгружать ящики с бананами? Грег вздохнул и сплюнул соленую воду. Собственно, чего-то подобного он и ожидал. Наивные детские представления о жизни — самое что ни на есть лучшее топливо для машины профессора Странтона, которая, как известно, еще ни разу не исполнила ничьего желания. Потому что к реальной жизни такие представления совершенно не приспособлены. Мальчик хочет играть в бейсбол. Причем не просто, а в команде с самими Пабло Луэгосом и Лу Ван Вейном на сборах в Оушен-Сити. Что ж, похвальное стремление, да вот только…