Эдгар По. Сгоревшая жизнь. Биография

Напомним, что прошло совсем немного времени с тех пор, как По писал Элен Уитмен, что с нею «хоть во мрак могилы».

Через пару дней после визита в Лоуэлл он написал Энни Ричмонд: «Почему я сейчас не с вами, дорогая?..» Его чувства были на редкость нестойкими и подвластными настроению. Он даже советовался с Энни Ричмонд насчет общего будущего с Элен Уитмен, и, кажется, миссис Ричмонд не исключала для него возможность брака. Однако вряд ли По был доволен последним советом. «Как вы, моя Энни, — писал он ей, — можете вообразить себе, что я принадлежу другой?» По оставил ее, «обливаясь слезами», и опять помчался в Провиденс.

Но прежде чем предстать перед Элен Уитмен, он заболел. Он провел «долгую, долгую ночь, полную отчаяния», а наутро выпил две унции опиевой настойки. По отправился в Бостон, откуда он послал Энни письмо, напоминая о ее обещании «вне зависимости от обстоятельств приехать к моему смертному одру». Теперь он умолял ее немедленно прибыть в Бостон, называя место, где она могла бы его найти. Казалось, он всерьез задумался о самоубийстве. Но в основном это была реакция на принятое решение жениться на Элен Уитмен. По пояснил Энни, что душа его «восстает против слов, которые предстоит произнести». Успокоила его унция настойки опия.

Действовала настойка мгновенно и сильно, из чего можно заключить, что вопреки слухам По не был закоренелым наркоманом. Кузина Элизабет Херринг свидетельствовала, что во время болезни Вирджинии ее муж «часто страдал после того, как принимал опий». Естественное желание для человека, находящегося в горе и отчаянии. Странно было бы, если бы время от времени он не принимал опий или настойку опия — средство такое действенное и легко достижимое. Опий был отличной заменой алкоголю. Но даже это не говорит о том, что он пристрастился к опию и принимал его постоянно. В Бостоне же он потерял над собой власть и забыл имя «друга», который помогал ему «справиться с ужасными обстоятельствами, в которых он очутился».

Через два дня, то есть 7 ноября, По настолько пришел в себя, что был готов отправиться в Провиденс. Элен Уитмен, безмерно тревожившаяся за него в те два дня, пока По отсутствовал, была так взволнована, что не сразу смогла его принять. И он послал ей записку, заклиная ее «написать одно слово любви. Уверьте меня, что любите и, что бы ни случилось, будете моей». Такая удивительная переменчивость настроения смущает и озадачивает, вызывая подозрения, что под влиянием опиумной настойки или алкоголя он мог временами терять рассудок. Элен Уитмен согласилась встретиться с По через полчаса в Публичной библиотеке. На этом свидании По рассказал, что было с ним в Бостоне. Днем они встретились еще раз, но миссис Уитмен не дала По прямого ответа на его предложение руки и сердца. Она прочитала ему письмо, присланное ей кем-то из Нью-Йорка, содержащее резкие высказывания о характере По. Кажется, последний был этим сильно уязвлен.

Тем же вечером он запил и в этом состоянии сочинил прощальную записку миссис Уитмен «со словами разрыва». Она решила, что он вернулся в Нью-Йорк, а По в это время оставался в Провиденсе под опекой мистера Макфарлейна. Наутро Макфарлейн убедил его попозировать для дагерротипа. На портрете лицо По насмешливо, саркастично, с заметной асимметрией двух его половин. Щеки одутловаты, темные круги под глазами, губы скривились в презрительной усмешке, глаза впали, выражение их задумчиво. Сфотографировавшись, По побежал к Элен Уитмен в состоянии «неконтролируемого, горячечного исступления», моля спасти его от «грозящего ему ужасного несчастья». Его голос «пугал меня, как никогда ничто не пугало… В нем было что-то ужасное и величественное одновременно». По бился в судорогах безумия.

Два часа просидела с ним матушка миссис Уитмен, стараясь успокоить его, но когда Элен вошла в комнату, «он приник ко мне с таким неистовством, словно хотел разорвать надетое на мне муслиновое платье». Позвали врача, тот диагностировал «прилив крови к голове», после чего По отвезли в дом друга миссис Уитмен, где два-три дня он приходил в себя. После еще нескольких свиданий с По Элен согласилась на «помолвку с условием» — условие состояло в том, что он полностью прекращает пить. Однако мать Элен, упрямо противившаяся этому союзу, заявила По, что для ее дочери даже смерть будет лучше брака с ним. Вечером 13 ноября, разочарованный и измученный недостижимостью заветной своей мечты, По отплыл на пароходе в Нью-Йорк.

Оказавшись в Нью-Йорке, По написал миссис Уитмен, что «чувствует сердцем» ее любовь, но также ощущает и «странную тень близящегося зла». Затем он сел в поезд до Фордхема, где наконец-то воссоединился с Марией Клемм, которая написала Энни Ричмонд: «Господь… вернул мне моего дорогого Эдди. Однако он очень переменился, и я едва его узнала». По тоже написал Энни длинное и отчаянное письмо, в котором подтвердил: «Вы знаете, я люблю вас, как еще ни один мужчина не любил женщину… ах, моя дорогая Энни, моя милая сестра Энни, мой чистый прекрасный ангел — супруга души моей…»

При этом ощущение реальности не было им утрачено полностью. Четырьмя днями позже он пишет возможному благотворителю, прося дать ему двести долларов на будущий литературный журнал. Он медленно возвращался к жизни после недавних треволнений, и его почти не потревожило известие о том, что мать Элен прибрала к рукам все имущество семьи Уитменов.

Двадцатого декабря По вернулся в Провиденс, чтобы прочитать лекцию «Поэтический принцип». Вряд ли у него были другие причины посетить этот город. Знакомая ему поэтесса Мэри Э. Хьюит спросила его, не жениться ли он приехал. Кажется, он ответил, что «женитьбы не будет». Лекция в лицее Франклина собрала тысячу восемьсот слушателей, среди которых была и миссис Уитмен. На другой день она согласилась «немедленно обвенчаться», вновь повторив поставленное По условие — прекратить пить. Вечером того же дня миссис Уитмен принимала гостей, среди которых был и По, ведший себя на удивление тихо. Наутро кто-то видел, как он выпил бокал вина, в чем, отправившись к Элен, с жаром покаялся. Вероятно, покаяние было принято, так как на следующий день в письме к священнику местной епископальной церкви он просил оповестить прихожан о будущей свадьбе. Потом По написал письмо Марии Клемм, ставя ее в известность о том, что «обвенчается в понедельник, а во вторник мы будем в Фордхеме».

Но планы эти рухнули. В тот день, когда По написал Марии Клемм, он и его невеста отправились в экипаже в одну из городских библиотек, где кто-то вложил в ее руку записку. Это было «подметное» письмо самого отвратительного содержания, извещавшее ее «о множестве неподобающих поступков мистера По в последнее время» и, главное, о том, что он продолжает пить. Не исключено, что там говорилось и о его отношениях с Энни Ричмонд. Это испытание оказалось непосильным для Элен Уитмен. Когда они возвратились в дом Уитменов, Элен было так плохо, что ей пришлось, успокоив нервы эфиром, лечь на диван. По опустился рядом с ней на колени и попросил, чтобы она сказала лишь одно слово.

— Что я могу сказать?

— Элен, скажите, что любите меня.

— Я люблю вас.

После этого несчастная, растерянная женщина потеряла сознание.

Не столь эмоциональной вышла беседа По с матерью миссис Уитмен, когда та ясно дала понять ему, что присутствие его в доме нежелательно. В результате, чувствуя себя «невыносимо оскорбленным», По ретировался и сел на пароход, отправлявшийся в Нью-Йорк. Элен Уитмен он ни разу больше не видел.

Странная история, которую делает еще более странной непостижимо нелогичное поведение писателя. Он писал страстные, полные любви письма двум женщинам одновременно, обещая обеим вечную любовь, уподобясь каракатице, тонущей в собственных чернилах. Он предал память своей покойной жены. Выражал желание умереть в объятиях Энни Ричмонд и выказывал совершенно инфантильную зависимость от обеих женщин, хотя ему было доподлинно известно, что обе женщины для него совершенно недостижимы. В этом отношении он сближал их обеих с идеализированным образом матери. Но существовало и различие. В письмах к Элен он подписывался Эдгаром. Для Энни же он был Эдди. Как будто в одном теле обитали два разных человека — взрослый Эдгар и маленький Эдди. Слова «мне не надо говорить вам, Энни, какая тяжесть упала с моего сердца, когда я порвал с миссис У…» писал Эдди.

Дело осложнилось и еще одним обстоятельством. Родственники мужа Энни Ричмонд, обитавшие в Провиденсе, с удовольствием сплетничали о По и Элен Уитмен и распространяли новость, что миссис Уитмен разорвала помолвку. Это было неправдой, так как помолвка официально объявлена не была. Все, естественно, заподозрили, что свадьбу отменила невеста, узнав новые порочащие сведения о писателе. Тогда, к концу января 1849 года, По написал Элен Уитмен: «Вы, миссис У, высказали, распространили или как-то еще поддержали жалкую ложь, во что я не верю и не могу поверить… Я собирался объявить, что наша свадьба отложена по причине вашего слабого здоровья».

Вероятно, в тот же день По написал и Энни Ричмонд, жалуясь, что «был глубоко уязвлен вашим жестоким письмом». В тот же конверт он вложил письмо миссис Уитмен, датируя его более поздним числом, и попросил Энни прочитать его, запечатать и отослать дальше по назначению. Для него это был наилучший способ поправить свою репутацию. Элен Уитмен ему не ответила.

Глава одиннадцатая

Последний год

По пытался смотреть в будущее. В феврале 1849 года он пишет относительно бодрое письмо старому другу Фредерику Томасу, обещая, что «остаток жизни посвятит литературе». Тогда же он заявил Энни Ричмонд: «Не проходило и дня, чтобы я не написал страницу или три страницы». К весне он закончил окончательную версию «Звона» и начал стихотворение, которое назвал «Аннабел Ли»; одновременно работая над одним из своих самых своеобразных рассказов, «Лягушонок», о мести карлика, которого вынуждали уродством своим забавлять знатных патронов и лиц королевской крови. Вдобавок По пишет «рассказ-розыгрыш» «Фон Кемпелен и его открытие» о возможности превратить свинец в золото. Он клялся, что не пьет, и правда, он «был в лучшей форме, чем когда бы то ни было». Он и Мария Клемм арендовали дом в Фордхеме на целый год. Была еще одна причина чувствовать уверенность. Вдруг объявился человек, пожелавший финансировать «Стайлус». Юный поклонник По, Эдвард Паттерсон из Окуоки, в штате Иллинойс, предложил писателю субсидировать литературный журнал, полностью полагаясь на вкус По. И По в восторге согласился. Все складывалось отлично.

Однако случилось непредвиденное. Журналы, от которых он ждал денег за публикации, стали прогорать один за другим. К апрелю По вновь серьезно заболел. «Я не раз думала, — писала Мария Клемм, обращаясь к Энни Ричмонд, — что он умирает». У По началась депрессия. Энни он написал: «Моя печаль необъяснима, и оттого я еще более печален. Ничто не веселит и не утешает меня. Жизнь кажется пустой — будущее как будто не сулит ничего хорошего». Это было неизбежной реакцией на бурный период его двойного ухаживания, когда он одновременно домогался Энни Ричмонд и Элен Уитмен.

И все же По еще раз отправился в Ричмонд, чтобы прочитать серию лекций. Вероятно, он обрадовался возможности возобновить знакомство с Эльмирой Шелтон, теперешней богатой вдовой, которая была некогда его «кумиром». К тому же ему требовались новые подписчики для предполагаемого журнала. «Я собираюсь в Ричмонд, — говорил он, — чтобы оценить обстановку».

Итак, 29 июня 1849 года Мария Клемм проводила По на пароход, увезший его в Филадельфию. Как она вспоминала, на прощание он сказал: «Благослови Бог мою Распустеху, и не бойтесь за вашего Эдди, увидите, каким благонравным я буду в разлуке и как стану любить и оберегать вас по приезде». Он явно собирался вернуться домой. Но больше она его не видела.

По пути в Ричмонд По хотел побывать в Филадельфии, однако ему помешала старая болезнь. Он вновь запил. На железнодорожной станции он потерял саквояж с двумя лекциями, которые должен был прочитать в Ричмонде. Это был плохой знак. Следующие несколько дней застилает для нас туман. Неделю спустя По написал Марии Клемм истерическое письмо из Филадельфии о том, что его «однажды здесь забрали в тюрьму за то, что был пьян, но больше я не пил. Я думал о Вирджинии». Лишь одно настораживает нас в этом признании: тюремные документы не подтверждают того, что он был заключен в тюрьму. Более реальное объяснение может состоять в том, что По уже тогда был подвержен приступам бредовой горячки и галлюцинациям.

Так, на другой день после предполагаемого ареста По навестил своего давнего знакомого, гравера и издателя Джона Сартейна. Выглядел он «бледным, изможденным, и в глазах у него читался ужас». Он стал умолять Сартейна спрятать его, пояснив, что какие-то люди собираются его убить. Потом, будучи в ужасном состоянии, По заговорил о самоубийстве и попросил у Сартейна бритву. Мол, ему надо сбрить усы, чтобы сбить со следа преследователей. Сартейн отрезал ему усы с помощью ножниц. (Не исключено, что Сартейну изменила память. Когда По приехал в Ричмонд впоследствии, усы были на месте.)

В тот же вечер они отправились, как вспоминал Сартейн, на прогулку к водопроводной станции на Скулкил-ривер и по глупости поднялись по лестнице к резервуару. Тогда-то По и признался в видениях, или галлюцинациях, преследовавших его в Филадельфийской тюрьме. В частности, он видел искалеченную Марию Клемм. Его стали «бить судороги», и Сартейну пришлось прийти ему на помощь и поддерживать его во время крутого спуска.

Несколько ночей По оставался у своего покровителя, после чего настолько оправился, что смог покинуть его дом, полагаясь только на свои силы. Вернувшись, он признался, что его недавние видения были «результатом его собственного растревоженного воображения». Вероятно, Сартейн и сам пришел к такому же выводу. Несколько дней спустя По написал письмо Марии Клемм, жалуясь на то, что «сильно болел»: «У меня была либо холера, либо какие-то иные, но столь же жестокие спазмы». Он попросил ее выехать к нему незамедлительно, как только она получит письмо, мрачно предупреждая, что «только смерть может нас разлучить, и не надо разубеждать меня сейчас; я должен умереть». Письмо он отправил Саре Энн Льюис в Бруклин, однако миссис Льюис поступила мудро, не передав его Марии Клемм, хотя Мария Клемм тем временем весьма сокрушалась и беспокоилась о бедном Эдди.

По все еще болел и не имел денег. Когда он зашел к знакомому журналисту Джорджу Липпарду в Филадельфии, на нем был один ботинок. У него совсем не осталось денег, и он голодал. По сказал, что у него нет друзей, предусмотрительно забыв о Сартейне. Липпард быстро собрал некоторую сумму у симпатизировавших По местных издателей, и По наконец-то смог выехать в Ричмонд.

На вокзале он нашел свой саквояж, однако, к его неудовольствию, открытым и без лекций. Непонятно, что за вор мог заинтересоваться учеными изысканиями По касательно состояния американской поэзии.

Направлялся По в Ричмонд, однако прибыл он туда намного позднее, чем намечал. Приключение в Филадельфии стало для него кошмарным мучением, вызванным, как он говорил, «mania-a-potu», или тягой к спиртному. Это был первый знак того, что По отлично понимал природу своего состояния. Последовательность событий в Филадельфии не совсем ясна, не стоит доверять полностью позднейшим воспоминаниям Сартейна и Липпарда. В рассказах По всегда есть место для мифотворчества. Несомненно одно, По был в критическом состоянии. Липпард впоследствии вспоминал, что, когда По уезжал из Филадельфии, «в его голосе, лице и поведении было Нечто, говорившее о том, что его беспокойная и странная жизнь подходит к концу». Легко судить задним числом.

Как только По добрался до Ричмонда, он написал письмо Марии Клемм, объяснив ей, что «в последние недели ваш бедный Эдди насилу мог передохнуть от ужасных мучений». В конце письма он прибавил: «Моя одежда в ужасном состоянии, и я совершенно болен». Пятью днями позже он как будто оправился. Ему стало лучше, и он сообщил Марии Клемм: «Все еще может наладиться. Я приложу к этому всю свою энергию». По обладал редким умением собираться с силами и быстро восстанавливаться — хотя, может быть, столь резкой переменой настроения (и физического состояния) мы обязаны лишь его воображению, а не реальности. Поселившись в таверне «Лебедь», По стал наносить визиты друзьям и знакомым. Он возобновил общение со своей сестрой Розали, с которой довольно давно не виделся. И начал зарабатывать деньги, читая лекции. Вне всяких сомнений, он продолжал быть личностью известной. «Мистер По — уроженец нашего города, и он вырос среди нас… — писала одна из газет. — Теперь он вновь здесь, у него репутация известного писателя, и он имеет право на наше внимание». В августе По доложил Марии Клемм: «Меня еще никогда не принимали так восторженно».

Есть несколько описаний того, как По проводил время в Ричмонде, причем описаний противоположного свойства. Одному из современников По показался тогда «неизменно веселым и довольно часто в игривом настроении». Другой замечает, что рот его говорит «о твердости, но также и о раздражительности и презрении к окружающим». В целом, когда он был трезв, то казался любезным и даже сердечным, правда улыбался он редко и производил впечатление человека крайне сдержанного. «В интонациях его речи проскальзывала грусть». А временами он давал волю своей старой привычке. Однажды он так перепил, что друзьям пришлось за ним ухаживать. Один из ричмондцев сообщает, что в течение нескольких дней «его жизнь была в страшной опасности», и, по мнению врачей, еще один такой приступ мог оказаться смертельным. Кажется, По ответил: «Если бы люди не искушали меня, я бы не срывался». В тех обстоятельствах это был не самый обнадеживающий ответ. Наведывался он и в редакцию «Ричмонд экзэминер», где запасы горячительного вполне могли увести его с праведного пути. В Ричмонде любимым напитком в то время был мятный джулеп.

Однако, несмотря ни на что, По еще был достаточно крепким, чтобы возобновить ухаживания за Эльмирой Шелтон. Он несколько раз приезжал к ней, а летом распространился слух об их помолвке. Один современник записал позднее, что «дама была богатой и красивой вдовой, давней пассией По». Однако дорога истинной любви подчас бывает тернистой. Двое детей миссис Шелтон противились ее браку, да и ее покойный муж завещал ей состояние на условии, что она больше не выйдет замуж. Кстати, и намерения По не были абсолютно чисты. В письме Марии Клемм он предлагал ей покинуть Фордхем и переехать в Ричмонд. И еще писал, что хотел бы «жить недалеко от Энни… Ничего не говорите мне об Энни — я ничего не хочу слышать — разве что вы уведомите меня о смерти мистера Р.» С одной стороны наметившаяся помолвка с Эльмирой Шелтон, с другой — нежные чувства к другой женщине. Тремя неделями позднее По вроде бы стал склоняться к миссис Шелтон. «Я полагаю, она любит меня больше, чем кто-либо другой, — писал он Марии Клемм. — И я не могу не отвечать ей любовью. Но пока еще ничего неясно».

Через четыре дня, то есть 22 сентября, обозначилась четкая перспектива помолвки. В тот же день Эльмира Шелтон написала Марии Клемм: «Я совершенно готова полюбить вас и искренне надеюсь, что и вы испытываете ко мне подобные чувства». Она уверяла Марию Клемм в том, что По «трезв, воздержан, добродетелен и очень любим». Итак, По приложил определенные усилия, чтобы новая возлюбленная поверила ему. В тот же день, как известно, он присоединился к местному обществу трезвости.

Двумя днями позже его пригласили прочитать лекцию «Поэтический принцип», и миссис Шелтон заранее заняла место в первом ряду. Один из современников оставил ее описание: «Правильные черты, высокий лоб, холодное выражение лица… благоразумная, практичная женщина, полная противоположность поэтическому идеалу». Так оно и было. Позднее, в ответ на расспросы о ее якобы помолвке миссис Шелтон говорила, что «не была помолвлена с По, когда он был тут, хотя многие так думали, но я полагаю, что не вышла бы за него замуж ни при каких обстоятельствах». Как во всем, что касается По, эта история тоже запутанная и вряд ли когда-нибудь будет распутана.

Была еще одна задача, которую По предстояло выполнить. Фабрикант из Филадельфии, некий Джон Лауд, предложил писателю сто долларов за то, чтобы тот отредактировал томик стихотворений его жены. По этому поводу По написал Марии Клемм: «Конечно же, я принял его предложение». Итак, По планировал покинуть Ричмонд на некоторое время, чтобы выполнить выгодный и, без сомнения, довольно трудоемкий заказ. Он подсчитал, что вся работа займет у него три дня. А еще он хотел поехать в Нью-Йорк, чтобы подготовиться к изданию нового литературного журнала.

За два дня до отъезда из Ричмонда он навестил старых друзей, семейство Талли, которым он заявил, что уверен в себе и полон надежд. Мол, «несколько недель в обществе старых и новых друзей были самыми счастливыми за много лет», а еще он сказал, что хочет «оставить позади все неприятности и беды прошлой жизни». Сьюзан Талли описала эту радостную встречу. «Он последним из гостей покинул наш дом. Мы стояли на крыльце, а он, спустившись на несколько ступенек, вдруг остановился, обернулся и снова приподнял шляпу, в последний раз прощаясь с нами. В это время на небе, прямо над его головой, промелькнул яркий метеор и исчез на востоке».

Вечером следующего дня, перед самым отъездом, По посетил Эльмиру Шелтон. Позднее она писала Марии Клемм, что По «был очень печален и жаловался на здоровье. Я проверила пульс и обнаружила у него довольно сильный жар». Миссис Шелтон решила, что По слишком болен и не может ехать на другой день, однако, к ее досаде и удивлению, выяснилось, что он сел на пароход до Балтимора. Так началось роковое путешествие, закончившееся смертью, как и было сказано в первой главе нашей книги. Через шесть дней Эдгара Аллана По нашли в таверне в Балтиморе. Где он был и что делал до этого — никто не знает. Бродил ли в помрачении по улицам? Или же его привлекли к участию в выборной кампании в городе, пользовавшемся дурной славой из-за мошенничеств с голосами? Может быть, его мучила опухоль мозга? Или он попросту пил до бесчувствия? Очередная неразрешимая загадка, подобная тем, что мы так часто находили в его рассказах. По умер в больнице, в воскресный день, 7 октября 1849 года — печальный и предсказуемый конец несчастной и беспокойной жизни. Эдгару А. По было сорок лет.

Мария Клемм написала миссис Ричмонд: «Энни, мой Эдди умер. Это случилось вчера в Балтиморе. Энни! Помолитесь за меня, вашу одинокую подругу! У меня больше не осталось никаких чувств».

Наверное, она следовала воле По, когда отдала все бумаги Руфусу Грисвольду, однако решение это, несомненно, оказалось губительным для репутации покойного, окончательно ее испортив. Грисвольд написал воспоминания, где ругательства и оскорбления перемежались клеветой, и поставил их предисловием к третьей книге писателя. Тон этих воспоминаний был таким же, как и у некролога Грисвольда, опубликованного на другой день после похорон и утверждавшего, что эта смерть «удивит многих, но никого не огорчит… у него было мало или совсем не было друзей». Злоба автора казалась настолько очевидной, что кое-кто поднял голос против такого поношения памяти писателя, однако клеветнические утверждения в адрес Эдгара А. По оставались в моде до конца XIX столетия.

Шарль Бодлер однажды заметил, что «эта смерть была почти самоубийством, таким самоубийством, которое подготавливалось долгое время». В самом деле, По верил, что со дня рождения отмечен Роком. Ему, причем с ранних лет, было отлично известно то, что однажды он назвал «железными тисками Отчаяния». В одном из ранних рассказов, «Рукопись, найденная в бутылке», повествователю принадлежат слова: «Мы, без сомнения, быстро приближаемся к какому-то ошеломляющему открытию, к разгадке некой тайны, которой ни с кем не сможем поделиться, ибо заплатим за нее своею жизнью».[35] По было предначертано умереть в бесчестии. Ему было суждено умереть в беспамятстве. Как-то он сказал: «Я всегда думал, что отчетливо различаю шорох, когда из-за горизонта наползает тьма». Эта тьма постоянно преследовала его.

Мария Клемм сначала пожила некоторое время у Ричмондов, потом гостила у других сочувствующих ей людей; но совершенно очевидно, что иногда терпение хозяев истощалось. В конце концов она нашла себе пристанище — последнее — в «Церковном приюте и лечебнице» в Балтиморе.

А тем временем, сразу после смерти По, его слава начала расти, особенно в Англии и во Франции. Он совершенно покорил Верлена и Рембо; и Малларме и Бодлер перевели на французский язык «Ворона», тем самым отдав дань уважения американскому поэту, который в некоторых отношениях стал предтечей европейского романтизма и особенно символизма и сюрреализма. Бодлер говорил, что, читая стихотворения и рассказы Эдгара А. По, он обнаруживал в них «не только темы, которые грезились мне, но и выражения их, которые находил сам и которые По обозначил за двадцать лет до меня». Реми де Гурмон заявил, что По больше принадлежит французской, нежели американской литературе. Валери сказал Андре Жиду, что «По — единственный безупречный писатель. Он никогда не ошибался».

Теннисон писал о По как «о самом оригинальном гении, которого только произвела на свет Америка», достойном стоять рядом с Катуллом и Гейне. Томас Гарди считал По «первым, кто до конца осознал возможности английского языка», и Йейтс не сомневался в том, что По был «величайшим из американских поэтов». Многим обязаны По и такие издатели научной фантастики, как Жюль Верн и Герберт Уэллс, да и Артур Конан Дойль признавал мастерство По в жанре детектива. Им восхищались Ницше и Кафка, находившие сходство печальной его судьбы и собственных душевных терзаний. Его обожали Федор Достоевский, Джозеф Конрад и Джеймс Джойс, видевшие в его творчестве зачатки современной литературы. В конце концов сирота обрел семью.