Эдгар По. Сгоревшая жизнь. Биография

В это время По в очередной раз писал, что находится в депрессии, что ему «ужасно плохо» и он боится, что «серьезно болен». А семья продолжала перебираться из дома в дом — с Гринвич-стрит на Ист-Бродвей, с Ист-Бродвей в район Вашингтон-сквер на Эмити-стрит. Теперь По решил вернуться в деревню, чтобы поправить здоровье и подлечить нервы, для чего ему требовалось оставить свою должность в «Бродвей джорнал» и продать свою «долю» в журнале. Партнер По Чарльз Фредерик Бриггс не очень огорчался перспективой ухода писателя. Пьющий По был ненадежен. «Я выкину его имя из журнала, — писал он. — В последнее время он вернулся к старым привычкам, и боюсь, непоправимо вредит себе». А По вдруг изменил свои намерения. Он сказал Томасу Данну Инглишу, что «относительная неудача» с журналом случилась в результате «не единоличного им владения». Говорят, это были его слова: «Дайте мне полный контроль над журналом, и он станет величайшим литературным событием». Таким образом, По сосредоточил свои мечты об идеальном литературном журнале на «Бродвей джорнал».

Летом 1845 года вышел в свет том, состоявший из двенадцати рассказов Эдгара А. По. «Рассказы» были опубликованы нью-йоркским издательством «Уайли и Путнем» и включали, в частности, «Убийства на улице Морг» и «Черного кота». Если то была попытка сыграть на известности, которую принесла По публикация «Ворона», то цели своей издатели частично достигли. Небольшую книжку похвалили в «Америкэн ревью» как «одну из самых оригинальных, самых своеобразных книг, когда-либо напечатанных в Соединенных Штатах», а в «Грэхемс мэгэзин» — как «одну из самых оригинальных и американских книг в американской литературе». Из всех сборников, вышедших в свет при жизни По, этот оказался самым удачным. Как подсчитал сам По, за четыре месяца было продано около пятнадцати тысяч экземпляров, а сам автор заработал более ста долларов. Не такое уж щедрое вознаграждение, однако воспринято оно было с энтузиазмом.

В июле По совершил неожиданное путешествие в Провиденс, в штате Род-Айленд, на которое ему пришлось одолжить у приятеля десять долларов. Путешествие было тайным, поэтому у Марии Клемм взять на него денег он не мог. По задумал нечто вроде свидания.

Будучи пьян, По проболтался, что «чертовски влюблен». Естественно, сообщать об этом жене он не намеревался. Дамой его сердца стала миссис Фрэнсис Осгуд, «синий чулок» от литературы. Она сочиняла стихи и рассказы для нью-йоркских газет и журналов. Высоко оценив «Фанни» Осгуд в лекции об американских поэтах, По затем встретился с ней в гостиной отеля «Астор» в Нью-Йорке. Позднее она вспоминала об этой встрече с преувеличениями, характерными для воспоминаний задним числом. «Я увидела гордо откинутую назад, прекрасную голову, — говорила она, — темные глаза, сверкающие электрическим огнем чувств и мыслей, особую, неподражаемую смесь любезности и высокомерия в выражении лица и манерах. Он приветствовал меня спокойно, серьезно, почти холодно…»

Видимо, от холодности вскоре не осталось и следа. Они стали обмениваться стихами, и По напечатал некоторые из стихотворений Осгуд в «Бродвей джорнал». Если то был роман, то роман самый публичный и широко разрекламированный. Но скорее всего, имела место дружба, нервные и неровные отношения двух литераторов, окрашенные тем пылом, с каким По искал женского участия и женской заботы. Помимо стихов они обменивались письмами, однако до нашего времени эти письма не дошли. Стихотворения По, посвященные Фанни, совсем не обязательно были вдохновлены страстной привязанностью. Одно из таких стихотворений «К Ф — С О — Д» и вовсе было написано для Вирджинии одиннадцатью годами раньше; другое — «К Ф.» — написано в 1835 году и посвящено «Мэри». По был не прочь перенаправить чувства в иное русло.

Нью-йоркский издатель Фрэнсис Осгуд вспоминал: «Когда она бывала у нас, то каждый раз приходил и По и проводил у нас весь вечер». Она обычно присутствовала на литературных собраниях, на которых и По теперь тоже был частым гостем. Еще один писатель вспоминал «детское личико Фанни Осгуд, залитое слезами под влиянием его [По] колдовских чар». Томас Данн Инглиш рассказывал, как «малышка миссис Осгуд совершенно по-детски… не сводит глаз с По». Очевидно, что По стал ее литературным кумиром, а он изо всех сил поддерживал Фрэнсис в ее идолопоклонстве. Однако ухаживания его приобрели излишне пылкий характер, и позднее миссис Осгуд вспоминала, что «отправилась в Олбани, а потом в Бостон и Провиденс, чтобы избежать встреч с ним». Она добавляла, что «он преследовал меня и писал мне, умоляя о любви». Все это смахивало бы на долгий и серьезный роман, если бы их отношения не развивались на глазах у мужа миссис Осгуд, художника Сэмюэла Осгуда. Скорее всего, то был всего лишь невинный флирт. К адюльтерам общество в то время не было столь снисходительно, даже в Нью-Йорке.

Когда Фанни Осгуд нанесла По визит в его доме в Нью-Йорке, она нашла его работающим над серией статей «Literati[30] в Нью-Йорке». По всегда писал на узких бумажных полосах, которые сворачивал в толстые рулоны, и он стал показывать их Фанни. Пришла его жена. «Иди сюда, Вирджиния, — запомнила его слова миссис Осгуд, — помоги мне!» Вместе они принялись разворачивать рулон за рулоном, пока «наконец не нашли такой, который казался бесконечным. Вирджиния со смехом пятилась в угол, держа рулон, тогда как муж стоял напротив». Миссис Осгуд спросила, кому посвящена столь длинная статья. «Только послушайте ее, — воскликнул По, — можно подумать, ее тщеславное сердечко ничего ей не подсказало!» Слащавость этого эпизода отнюдь не противоречит тошнотворно преувеличенным восхвалениям поэзии миссис Осгуд, которые публиковал По. В критике у него не было стойких принципов. Им повелевали личные страсти и вечное соперничество. Тот факт, что Фанни Осгуд навещала семейную пару, подтверждает наше подозрение, что в сексуальной связи Фанни и По не находились. Похоже, миссис По даже просила миссис Осгуд продолжать переписку с ее мужем, потому что их дружба помогала ему сохранять трезвость. По было приятно с Фанни Осгуд.

Знаменателен и портрет Фанни, каким его рисует По: «черные блестящие волосы, лучистые серые глаза — большие и удивительно выразительные». Точь-в-точь описание какой-нибудь из обреченных героинь его рассказов. Таким могло быть и описание его матери. Через четыре года Фанни Осгуд действительно умерла от чахотки. Неужели он заметил какие-то признаки — По был сверхчувствителен к такого рода вещам — и потому его и потянуло к Фанни?

Маргарет Фуллер, наиболее беспристрастная и умная из всех, писавших о По, верила, что его любовные отношения на самом деле были «полной страсти иллюзией, которой он развлекал себя, скорее сочиняя ее сам, чем подчиняясь искреннему чувству». Она полагала, что у него нет друзей и что он «прятался за выдуманным характером, облачаясь в него, точно в костюм». Возможно, что он и правда разыгрывал из себя Байрона ради своих обожательниц, оставаясь при этом глубоко несчастным и неуверенным в себе. По играл свою роль со страстью, заложенной в его собственной артистической натуре.

Летом 1845 года По время от времени работал над книгой стихотворений. Сборник «Ворон и другие стихотворения» должен был стать первым после 1831 года. Это была важная для По публикация, не в последнюю очередь потому, что он рассчитывал заработать на продаже тиража пятьсот долларов. Как всегда, его надежды не оправдались. По выбрал для книги тридцать стихотворений, среди которых были такие давние поэмы, как «Тамерлан» и «Аль-Аарааф». В предисловии автор заявил: «Не зависящие от меня обстоятельства не позволили мне сделать то, что я непременно сделал бы при условиях, более благоприятных. Для меня поэзия не цель, но страсть». К сожалению, критикам стихотворения не понравились, как не нравились и его рассказы. Книгу не покупали. И она стала последней прижизненной книгой стихотворений Эдгара А. По.

По заявил, что отказывается от алкоголя, от «мусора», как он сам называл спиртное, однако осенью уже снова начал прикладываться к бутылке. Он явно не умел просчитывать впечатление от своих поступков или поведения, и чтение в Бостоне подтвердило, как вспоминал один из критиков, начало его «падения». Его пригласили выступить в Бостонском лектории на торжественном открытии целой серии лекций. Предполагалось, что По завершит своим выступлением лекцию массачусетского политика Калеба Кушинга, прочитав новое свое стихотворение. Однако он «пятнадцать минут извинялся за то, что не будет читать полагающиеся в таких случаях нравоучительные стихи». По не писал нравоучительных стихов, для него поэзия и нравоучение были несовместимы. Единственным предметом поэзии он считал «прекрасное» — то есть «сверхъестественную», или «высшую», красоту.

Это он и попытался донести до бостонцев. Один из студентов Гарварда, присутствовавший на лекции, вспоминал, что По «постоял некоторое время с неуверенным видом перед аудиторией, а потом начал тонким, дрожащим и совсем не мелодичным голосом просить прощения у бостонской аудитории за свои стихи и всячески унижаться перед предполагаемыми критиками из числа слушающих его». Студент заметил также, что «такая чрезмерная робость и приниженность выглядят подчас какой-то оскорбительной грубостью». Другими словами, По нервничал и ожидал от аудитории худшего. Итак, он стал читать поэму «Аль-Аарааф», которую сочинил шестнадцать лет назад. Часть публики стала проявлять беспокойство, слушая эти написанные еще в юности стихи, так что По под конец вынужден был прочитать «Ворона». Но многие слушатели к тому времени уже покинули зал, громко хлопая стульями.

Вечер был не самым удачным, а потом «за бутылкой шампанского» По, в отместку, признался некоторым бостонским писателям и журналистам, что поэма «Аль-Аарааф» — юношеское произведение. Такая новость никого не обрадовала, а была сочтена оскорблением как лекторию, так и Бостону. Редактор «Бостон ивнинг транскрипт» Корнелия Уэллс Уолтер[31] сообщила о своем открытии, что поэма была написана, «когда автору еще не исполнилось двенадцати лет». Вероятно, По в очередном приступе фантазерства сам же это и выдумал. Мисс Уолтер пыхала негодованием и так и рвущимся из нее сарказмом: «Поэма, прочитанная перед литературным сообществом взрослых людей, написана мальчиком! Позор! По-зор!» По отплатил ей той же монетой. «В общем, нам следует извинить ее, — написал он. — Что мы и сделаем. Только заткнись, малышка!» Последние слова особо возмутили публику, как совершенно недопустимые и омерзительные.

Не стоит забывать, что По был южанином. Он был вирджинцем если не по рождению, то по склонностям. Ему не нравилась культура Новой Англии в целом и бостонская в частности; он одинаково презирал трансцендентализм и аболиционизм. По духу, если не по обстоятельствам жизни, По был настоящим южным джентльменом. Об этом говорят старомодная цветистость и мелодическая насыщенность его прозы. «Пора, — однажды написал По, — литературному Югу позаботиться о собственных интересах». Таким образом, в Бостоне он оказался в логове врагов.

И он ответил на оскорбление, гордо заявив, что посмеялся над бостонцами. В «Бродвей джорнал» По написал: «Мы любим Бостон. Мы родились там — и вряд ли стоит говорить о том, что в глубине души мы стыдимся этого… у бостонцев нет души». К тому же он посыпал соль на рану, или же подлил масла в огонь, добавив, что «вряд ли можно было предположить, будто мы дадим себе труд сочинить для бостонцев нечто оригинальное… хватит им и того, что они получили». Это было по меньшей мере невежливо.

Корнелия Уолтер решила атаковать снова, заявив: «Стоит признать, что он утер нос менеджерам-янки, поскольку опустошил не только их карманы, но и залу». Общее впечатление мисс Уолтер и остальных сводилось к тому, что По — человек ненадежный и невоспитанный. И несерьезный. Шарлатан и пьяница.

В этом же неудачном для него месяце По взял на себя заботу о «Бродвей джорнал». Предприняв ряд переговоров и интриг, он выкупил доли своих бывших партнеров. «В результате бесконечных маневров, почти непостижимо для себя самого, — писал По, — я преуспел, последовательно избавляясь от моих партнеров».

Он собрал средства, используя друзей, и даже напечатал рекламу в «Джорнал», объявив «Редкую возможность» инвестиции в свое предприятие. Он просил денег, он брал деньги в долг, он обещал денег. И двадцать пятого октября 1845 года имя По было напечатано в журнале как имя «редактора и владельца». «Я все должен делать сам, — писал он, — редактировать, — тиражировать — и выполнять еще множество необходимых дел».

Один из прежних партнеров, Чарльз Фредерик Бриггс, был счастлив оставить журнал. По мешал ему, к тому же Бриггс называл По «ничтожеством», «пьяницей», «самым большим эгоистом на свете». Вдобавок Бриггс не делал тайны из того, что По цитировал немцев, не зная ни слова по-немецки. Не исключено, что это было правдой. К тому же Бриггс был убежден, что По из мести распускает о нем сплетни в Нью-Йорке: «Я не могу понять смысла той изощренной мерзости, какую по отношению ко мне совершил По».

В качестве единственного владельца журнала По не преуспел. Он уменьшил листаж журнала, потому что ему не хватало денег, и по той же причине не смог привлечь в журнал хороших авторов. Приходилось перепечатывать собственные сочинения и публиковать стихи «небесных сестер» и прочих рифмоплетов. Журнал выходил в свет нерегулярно. Через шесть недель единовластного владения По продал половину «бизнеса» Томасу Г. Лейну, таможенному чиновнику, с которым познакомился в Филадельфии. «В первый раз за последние два месяца, — говорил он одному знакомому, — я чувствую себя самим собой — отвратительно больным и в депрессии, но все-таки самим собой. Словно я очнулся от ночного кошмара… По правде говоря, я подозреваю, что был безумен». По был «безумен» в лектории, был «безумен», преследуя миссис Осгуд, был «безумен», когда принимал решение единолично владеть журналом. Безумие, если это было безумие, стало результатом пьянства и ужасного переутомления. Если верить Инглишу, то через месяц после подписания договора с Лейном, у По начался очередной запой. А в январе 1846 года Лейн закрыл журнал. Больше редакторской деятельностью По не занимался.

Накануне закрытия «Бродвей джорнал» По выступил в качестве свидетеля соглашения, по которому Мария Клемм отказалась от претензий на свою часть собственности в Балтиморе стоимостью в двадцать пять долларов.

Вероятно, семейство отчаянно нуждалось в деньгах.

В предыдущем ноябре Стоддард встретился с По на улице. Шел сильный дождь, и на мгновение Стоддарду захотелось укрыть По своим зонтом. Однако «что-то — конечно же, не черствость — удержало меня. Я пошел дальше, оставив его под дождем, бледного, дрожащего, несчастного… До сих пор вижу эту картину и всегда буду видеть — его, бедного, без гроша в кармане, однако гордого, уверенного, всегда главного». В том же месяце По написал своему родственнику Джорджу По: «Я продолжал упорно бороться с бесконечными трудностями и преуспел, хотя и не в финансовом смысле. Добился положения в литературном мире, которого при данных обстоятельствах не имею причин стыдиться».

Глава девятая

Скандал

По был убежден, что у него множество врагов. В провале «Бродвей джорнал» он винил нескольких человек, которые настроены против него, и заявлял, что предпринимается намеренная попытка окончательно его разорить. Непонятно, кто эти «несколько человек», если, конечно, они не выдуманы, но это могли быть редакторы конкурирующих газет или писатели, недовольные критическими выпадами По. Однако он был прав, почуяв преследование. В начале 1846 года его вовлекли в нежелательный скандал. И беда пришла с неожиданной стороны.

В жизни писатели фигурировали литературные дамы, которые соперничали между собой, добиваясь его внимания. Главными среди них считались Элизабет Ф. Эллет, Фанни Осгуд, Маргарет Фуллер и Энн Линч. Фанни Осгуд, поэтесса из Нью-Йорка, к тому времени стала как бы другом семьи По. Маргарет Фуллер, писательница и критик, которая четыре года назад редактировала «Дайал», выходивший четыре раза в год журнал трансценденталистов, встретилась с По на «суаре» в Нью-Йорке. Поэтесса и учительница Энн Линч являлась устроительницей некоторых из этих «суаре». В «Бродвей джорнал» заботами По печатались произведения поэтессы и прозаика Элизабет Эллет и хвалебные отзывы о них. Фанни Осгуд, возможно, без особого благодушия отмечала, что Элизабет Эллет «повсюду следует за По». Дамы не отличались уживчивостью.

Элизабет Эллет и Фанни Осгуд писали По восторженные письма, которые въедливому читателю могут показаться чересчур нескромными. Но выражение поэтического увлечения, как знал и сам По, не то же самое, что настоящая страсть. И все же в то время людям показались неприличными чувства, какие питали к мужчине эти две дамы. Реакция, которую вызвали их послания, испугала обеих отправительниц.

В начале 1846 года миссис Эллет решила навестить По в его доме на Эмити-стрит. Придя, она услышала смех, потом в гостиной увидела Фанни Осгуд и Вирджинию По. Вскоре стало ясно, что они смеялись над неким письмом. Письмо в руках Фанни Осгуд написано было миссис Эллет и адресовано мистеру По. Миссис Эллет выхватила письмо у миссис Осгуд и покинула дом. Это одна версия.

Есть и другая. Миссис Эллет пришла на Эмити-стрит, и Вирджиния По прочитала ей письмо от миссис Осгуд. (Если сия версия правдива, то трудно понять, почему Вирджиния допустила подобную бестактность.) Миссис Эллет сделала вид, что шокирована тоном письма миссис Осгуд. Придя в несомненное возбуждение, она бросилась к миссис Осгуд и посоветовала ей забрать все письма, которые та посылала По. Речь шла о женской скромности.

Потом на авансцену выступили две другие литературные дамы. Маргарет Фуллер и Энн Линч, сдружившиеся на «суаре», нанесли визит По и официально потребовали возвращения писем миссис Осгуд. Естественно, По возмутился. Он ответил, что у него есть письма не только от Фанни Осгуд. Письма Элизабет Эллет тоже можно интерпретировать по-разному. В курятнике поднялся шум.

Тем временем Элизабет Эллет попросила своего брата пойти к По и забрать у него письма. По стоял на том, что уже отослал их миссис Эллет. Однако брат не верил ему и угрожал его убить, если он не предъявит письма. После этого По отправился к Томасу Данну Инглишу и попросил у него пистолет. Инглиш ему отказал и выразил сомнение в том, что По когда-либо получал письма от миссис Эллет. Дело закончилось потасовкой. Выглядит все это какой-то нелепой выдумкой, однако за всей неразберихой претензий и контрпретензий стоит реальная ссора.

После стычки с Инглишем По улегся в постель, а потом уговорил своего врача написать повинное письмо миссис Эллет. Он уверял, что никогда не делал неподобающих намеков на ее письма, добавляя, что если и делал их, то исключительно в припадке безумия. У миссис Осгуд тоже потребовали извинений за якобы допущенные ею в письмах насмешки, и она уговорила Вирджинию По написать ей письмо, удостоверяющее, как она выразилась, ее «невинность».

Больше По не виделся ни с Элизабет Эллет, ни с Фанни Осгуд. Миссис Эллет заявила, что По «погряз в бесчестии». Он подвергся остракизму со стороны салонов «небесных сестер». Если верить Энн Линч, По «говорил и делал много отвратительною». Позднее он заклеймил «зловредное общество литературных дам, особ бессердечных, лицемерных, ядовитых, бесчестных, беспринципных, объединенных лишь непомерным самомнением».

Энн Линч объявила, что По — человек «аморальный». Добавим, что и творчество его не несет в себе «морали». Литературу, основанную на морали, он вообще презирал. Не находя ее в его произведениях, зачем ожидать ее проявлений от человека?

И все же вкус его к полемике это не охладило. В это время друг По, журналист Уильям Гилмор Симмс, написал ему: «Вы, возможно, переживаете теперь самый рискованный период в вашей карьере — именно сейчас — в эту пору, — когда неудачный шаг становится большой ошибкой, — а большая ошибка может иметь роковые последствия». Однако По был не из тех, кто прислушивается к советам, хотя бы данным ему из добрых побуждений; не принадлежал он и к числу тех, кто учится на своих ошибках. Главным божеством По был бес упрямства.

Вот потому, из одного упрямства, весной 1846 года По и начал писать серию эссе, названных им «Писатели Нью-Йорка: несколько беглых заметок, содержащих честные оценки их авторских достоинств и кое-что о них самих» для «Годис ледис бук». Собственно, По планировал издать том критических эссе «Американский Парнас», и названные очерки были первой попыткой критического разбора произведений самых знаменитых писателей современности. По бесили незаслуженные похвалы, расточаемые «недостойным» писателям, отчего временами его критика становилась чрезмерно едкой. Он бросился в яростную атаку на литературные группы и кружки, которые контролировали издательский рынок и формировали восприятие американской литературы; они представляли собой то, что По называл «прогнившей сущностью нашей повседневной критики».

О Льюисе Гейлорде Кларке, редакторе «Никербокера», По написал, что как литератор он «нерешителен, невнятен и бесхребетен — у яблока или тыквы больше углов… он ничем не проявил себя в современном мире и ничем не примечателен, разве что тем, что ничем не примечателен». О Томасе Данне Инглише, бывшем друге, а теперь заклятом враге, По заявил, что «лично с ним не знаком». Вслед за этим лживым утверждением он прошелся по поводу внешности Инглиша: «Он живет в постоянной нерешительности, не зная, что предпочесть — усы или козлиную бородку». По был неподражаемым мастером ad himinem,[32] жанра, пользовавшегося в то время большим успехом, так что номера с подобными выпадами допечатывались дополнительными тиражами, по крайней мере трижды. Одним из самых резких критиков был По, и он же был наиболее обсуждаемым литературным авторитетом Америки. Неясно, однако, насколько положительно влияло это на его репутацию как писателя.

К тому же некоторые из его жертв имели несчастливую привычку наносить ответные удары. Так, Льюис Гейлорд Кларк написал в «Никербокере», что По — «жалкий пьяница» и «изнуренный поденщик». Он рассказал «со слов неизвестного свидетеля», каковым, возможно, являлся сам Кларк, что «третьего дня По пришел в нашу редакцию в жалком состоянии полного отупения, и нездоровая его внешность несла на себе свидетельства неправильного образа жизни, да и говорил он довольно невразумительно… Сопровождала его пожилая родственница, которая устала ходить по жаре, но следовала за ним шаг в шаг, чтобы помешать ему напиться; однако он каким-то образом ухитрился уйти от ее недреманного ока и уже был сильно навеселе».

Но худшее было еще впереди. Томас Данн Инглиш тоже дал отповедь По в «Нью-Йорк миррор»; там нелицеприятные суждения о внешности оппонента перемежались с выпадами более серьезными; Инглиш обвинял По в мошенничестве, в получении денег без всякого на то основания и в плагиате. По немедленно подал в суд на «Миррор».

К тому времени он уже покинул город, чьи улицы его пугали, да и предлагали слишком много искушений. Чистый деревенский воздух был необходим и угасавшей Вирджинии По. В феврале семейство обосновалось около Ист-ривер. Девятилетняя соседка вспоминала, как По частенько прибегал к ее отцу «с просьбой одолжить ему лодку, и с каким наслаждением он потом налегал на весла, направляясь к маленьким островкам южнее острова Блэкуолл — его излюбленному месту». По любил воду. К этому девочка добавляла: «Он никогда мне не нравился. Я боялась его. Но мне нравилась миссис Клемм, она была хорошей, любила поговорить и отлично знала „о слабостях Эдди“, как она их называла». О Вирджинии По девочка помнила только то, что она была «бледной и хрупкой», да еще «терпеливой в своих страданиях». Маленькая девочка запомнила один разговор Вирджинии и Эдгара По. «Послушай, Эдди, — сказала Вирджиния, — когда я уйду, то стану твоим ангелом-хранителем, и каждый раз, когда ты соберешься совершить что-нибудь дурное, ты просто протяни руки вверх, и я уберегу тебя». Грустное воспоминание.

Через четыре месяца семейство По перебралось в деревню Фордхем, что находилась в тринадцати милях к северу от Нью-Йорка. Там они подыскали домик, буквально утопавший в цветах и фруктовых деревьях. По словам По, Вирджинию дом просто очаровал, и они сняли его «за ничтожную плату». Окна фасада были обращены на запад. В палисаднике цвела сирень, зрели вишни, позади дома раскинулся яблоневый сад, а за ним — лес. Дому этому суждено было стать их последним семейным пристанищем. И, как всегда, они жили на грани нищеты. Мария Клемм копала репу, предназначенную для скота. Соседи заставали ее за сбором одуванчиков и прочей зелени, пригодной для салата. «Зелень, — говаривала она соседям, — охлаждает кровь. И Эдди очень их любит». Правду сказать, у Эдди не было выбора.

Довольно частые гости привозили с собой корзинки с провизией. К тому же Мария Клемм заимела привычку «брать в долг» у посетителей. Поскольку многие из них мечтали о литературной карьере, случалось, что По приходилось платить за их щедрость кое-какой «дутой рекламой» в популярных изданиях. Похоже, Мария Клемм отлично вела дела.

Некоторое представление о жизни По в Фордхеме у нас есть. Однажды соседка проходила мимо его дома и видела, как он рвал вишни и бросал их Вирджинии. А потом она заметила, что белое платье Вирджинии «испачкано алой кровью, такой же яркой, как вишни, которые она ловила». Не забыла она и выражение лица «Эдди», когда он на руках нес жену в дом. «Они были очень бедные», — говорила она. А Мария Клемм писала, что «у них самый прелестный дом, какой только можно вообразить. Ах, как мы невероятно счастливы в нашем милом доме! Мы все трое жили ради друг друга. Эдди редко покидал наше чудное жилище. Я занималась его литературными делами, ибо он, бедняжка, ничего не смыслил в финансовых вопросах».

Однако По не мог взять и совершенно покончить с городской жизнью. В Фордхем ездили по Гарлем-рейлроуд, соединявшей Уильямсбридж с центром города и Ратушной площадью, и поезда ходили там каждые четыре часа. Известно, что однажды вечером в июне 1846 года По был в Нью-Йорке. Это следует из его письма, написанного на листке, вырванном из блокнота. «Мой сердечный друг», — так он начал свое послание. Он надеялся, что «переговоры, ради которых я приехал, окажутся весьма благоприятными для меня… в моем нынешнем разочаровании. Вероятно, я бы совсем опустил руки, если бы не ты». Что конкретно имел в виду По, говоря о «переговорах» и о «разочаровании», нам неизвестно. Дальше мы читаем, что «моя милая жена — мой самый главный и единственный стимул в настоящее время. Вот я и сражаюсь с этим жестоким, негодным и неблагодарным миром».

Мир стал жестоким во всех смыслах. В периодике уже пошли слухи о «безумии» По. Например, в апрельском номере балтиморского «Сэтердей визитер» было напечатано, что По «доработался до такого умственного расстройства, что его пришлось поместить в клинику в Ютике». Подобные россказни явились прямым следствием злосчастного письма, в котором доктор по настоянию По объяснял историю с письмами миссис Эллет припадком безумия. Как только это заключение стало известно, поползли слухи.

Усугубил положение иск, поданный По на «Нью-Йорк миррор», на чьих страницах Инглиш обвинил По в мошенничестве и плагиате. Адвокат По передал дело о клевете в Верховный суд Нью-Йорка, требуя пять тысяч долларов в возмещение морального ущерба. Дело было отложено, потом отложено еще раз, однако практически вся пресса Нью-Йорка явила свою враждебность по отношению к По. «Какая мелочность, — комментировала ситуацию „Нью-Йорк миррор ньюс“, — для человека, который оскорбил едва ли не всех более или менее заметных писателей в Соединенных Штатах».

Если не душевное, то физическое здоровье По пошатнулось. Ему пришлось отказаться от чести почтить своим присутствием открытие чтений университета Вермонта ввиду «серьезной и, боюсь, неизлечимой болезни». Одна из газет высказала предположение, что болезнь По — это «горячка». Чем не толкование? Тем летом По отправил из Фордхема длинное письмо Чиверсу, в котором признался, что «довольно долго и тяжело болел». Он упомянул о тех, кто хочет «погубить» его. «Моя ужасающая бедность, — писал По, — дает им преимущества. Поистине, мой дорогой друг, я уже был у врат смерти и отчаяния, которое было хуже смерти…» Вот так распорядилась судьба: в течение всей жизни По испытывать его на прочность.

Теперь он сам и его семейство стали постоянным объектом внимания прессы. Пятнадцатого декабря 1846 года нью-йоркский «Морнинг экспресс» напечатал заметку, озаглавив ее «БОЛЕЗНЬ ЭДГАРА А. ПО». «Мы с сожалением узнали, — писал журналист, — что этот джентльмен и его жена опасно больны туберкулезом, и тяжелая рука несчастья давит их неустанно. — Нам грустно писать о нужде, лишающей их самого необходимого». То же самое, с некоторыми добавлениями, появилось в некоторых других газетах Даже журнал «Миррор», против которого По затеял судебное дело, пришел ему на помощь, объявив о сборе средств. Естественно, их собирали для всего семейства. Некий редактор получил для По пятьдесят или шестьдесят долларов, да и анонимные доброхоты посылали по десять долларов, а то и больше.

По испытывал то благодарность, то раздражение. Естественно, деньги были нужны, однако ему не нравилось то, что он стал объектом откровенной благотворительности. Не нравилось и то, что смертельная болезнь жены сделалась достоянием общественности. В конце года он послал редактору одной из газет письмо, в котором сожалел о том, что «тяготы моей семьи безжалостно выставлены напоказ». Он писал, что «безмерность моей вечной нищеты и страданий от нее — это преувеличение». Ну а то, что «у меня нет друзей — полная клевета…». (Об отсутствии друзей вечно сокрушался он сам.) Еще он добавил, что «даже в одном Нью-Йорке я без труда найду сотни людей, к которым могу обратиться за помощью, не чувствуя себя униженным». И заключил письмо он решительным и дерзким заявлением: «По правде говоря, у меня много дел, и я поставил себе не умирать, пока их все не переделаю». Он слишком рьяно протестовал и возмущался и позднее признавался, что в попытке оправдаться отрицал очевидные трудности своей жизни и тем погрешил против истины.

А трудностей этих было немало, что и подвигло некоторых нью-йоркских дам, которые знали о положении в семье По осенью, а потом и зимой 1846 года, постоянно оказывать ему помощь и поддержку. Одна из них, миссис Гоув-Николс, вспоминала, как увидела Вирджинию По, лежавшую на соломенном тюфяке и «укрытую пальто мужа, с огромной пятнистой кошкой на груди. Красавица-кошка как будто понимала свою полезность. Пальто и кошка — вот все, что согревало несчастную женщину, если не считать того, что муж грел ей руки, а мать — ноги». Мисс Гоув-Николс рассказала об этом своей подруге миссис Шю, которая немедленно организовала подписку для несчастной семьи. Помимо шестидесяти долларов Вирджиния получила пуховую перину и постельные принадлежности.

В начале 1847 года стало ясно, что Вирджиния По протянет недолго. Кому-то из посетительниц она сказала: «Я знаю, что скоро умру и что неизлечимо больна. Но я хочу быть, насколько возможно, счастливой и делать счастливым Эдгара». Ее мучила лихорадка, бросавшая бедняжку то в жар, то в холод, ей нечем было дышать, ей не давали покоя страшные боли, она беспрерывно кашляла кровью. Все то же самое было у матери По. Да и умирала Вирджиния в том же возрасте, в каком умерла Элиза По. Фатальное совпадение не ускользнуло от внимания По. Все, кто приезжал в Фордхем в эти последние месяцы жизни Вирджинии, отмечали, что он как будто «в ступоре, не живет, не мучается, а просто существует». Мария Клемм вспоминала, что По «был предан жене до последнего часа, и это могут все подтвердить». Но и сама Мария Клемм пребывала в состоянии, наблюдать которое было тяжко.

Друзья и родственники собрались в маленьком домике в Фордхеме. Среди них была старая приятельница По из Балтимора, Мэри Деверо, теперь миссис Дженнингс. Умирающую она нашла в гостиной. «Я спросила ее: „Вам сегодня лучше?“ Потом устроилась рядом с большим креслом, в котором она сидела. Мистер По сел по другую сторону. Вирджиния взяла мою руку и соединила ее с рукой мистера По, сказав: „Мэри, будьте Эдди другом и не забывайте его“». В тот вечер По написал письмо своей благодетельнице, миссис Шю: «Моя несчастная Вирджиния еще жива, хотя быстро угасает и ужасно мучается… Если ей больше не придется с вами свидеться, она просит, чтобы я передал вам ее самый нежный поцелуй и благословение». И он добавляет: «Да, я буду спокоен».

На другое утро, тридцатого января 1847 года, миссис Деверо вернулась в Фордхем вместе с миссис Шю. Вирджиния была жива и подарила миссис Шю портрет По и шкатулку, когда-то принадлежавшую Розали, сестре По.

Вскоре Вирджиния отошла в мир иной, и тут выяснилось, что не существует ни одного ее портрета, так что кто-то из дам поспешил набросать ее акварельное изображение. Этот портрет дошел до наших дней.

Миссис Шю купила превосходный саван. В день похорон гроб поставили на мужнин письменный стол, рядом с которым она раньше так любила сидеть. День был на редкость холодный. По надел пальто, которое носил со времен Вест-Пойнта, и в нем шел за гробом в числе немногих друзей. Вернувшись домой после похорон, он слег.

У него начались жар и бред. Шесть недель спустя он говорил своему почитателю: «Меня переполняла такая мучительная боль, что несколько недель я не мог ни думать, ни даже двигаться». Мария Клемм попросила помощи у миссис Шю: «Эдди говорит, вы обещали Вирджинии навещать нас хотя бы через день на протяжении некоторого времени и, во всяком случае, пока он снова не станет работать. Надеюсь и верю, что вы не покинете его».

Миссис Шю так напугало состояние По, что она решила, будто он умирает. Ей показалось, что он страдает от душевного расстройства, которое могло перерасти в чистое помешательство. И тогда она предприняла очередную попытку собрать денег и сама принялась ухаживать за ним во время его нервных простраций. У нее было твердое убеждение, что рыба — лучшее лекарство от «мозговой горячки», так уж считали в то время, но миссис Шю предлагала По и духовное утешение. Она уговорила его сходить вместе с ней к заутрене, однако, услышав «печалью исполнилось»,[33] По бросился вон из церкви. В любом случае он не любил церковных обрядов. И по своей воле никогда не посещал служб. Мария Клемм признавалась, что «хотела умереть» в то время, однако ей надо было «жить, чтобы заботиться… о бедном безутешном Эдди».

Но случилась и маленькая радость. В причудливой, но неминуемой цепи событий (которые в иных обстоятельствах могли бы доставить По большое удовольствие) за день до похорон Вирджинии в Верховном суде Нью-Йорка был рассмотрен иск По против «Миррор». Обрисовывая характер По, Томас Данн Инглиш сказал, что писатель «имеет славу лжеца и горького пьяницы, позабывшего долг чести». Это были серьезные обвинения, и они могли полностью подорвать репутацию По, которую тот успел приобрести в Нью-Йорке. Однако судьи не были расположены верить Инглишу. Дело решилось в пользу По. Один из свидетелей заявил, что не говорил ничего из ему приписанного. Другой заверил, что «никогда и ничего не слышал о По плохого, разве что тот иногда выпивает». Однако пьянство — это не мошенничество и не кража. Присяжные заседатели не признали По виновным и вынесли вердикт — заплатить По, как пострадавшему от клеветы, 225.06 доллара и выдать компенсации 101.42 доллара за судебные издержки. Пожалуй, такой большой суммы По еще не держал в руках. «Отлично, — сказал он, — если учесть, что реального „ущерба“ никакого нет». Выйдя из зала суда, он немедленно купил себе новый костюм — как обычно, черный, — а также ковер и стол для дома в Фордхеме.

Однако опасность еще не совсем миновала. И миссис Шю продолжала навещать По и ухаживать за ним. Согласно ее более поздним записям, По постоянно пускался в воспоминания о прошлом. Но это не было его реальное прошлое. Он рассказывал своей слушательнице о том, как бился на дуэли из-за женщины во Франции. О том, как долго болел после этого, но был спасен ученой дамой-шотландкой, которая в течение тринадцати недель каждый день посещала его. Еще рассказывал, что написал автобиографический роман «Жизнь несчастного художника», который приписали Эжену Сю. Рассказывал, что его «прелестная мама» родилась на корабле. Добавлял, будто «всю жизнь печалится, что не сумел оправдать мать в глазах окружающих». Может быть, он имел в виду предполагаемую незаконнорожденность сестры. Впрочем, он был в таком состоянии, что это не имеет значения. С раннего детства душу его мучило некое зияние — ему хотелось утешения, любви, заботы. Чувствуя одиночество, потерянность, он придумывал небылицы о своем происхождении.

Мало-помалу По приходил в себя. Когда он метался в постели, Мария Клемм сидела рядом с ним, гладила его по голове и прикладывала «успокаивающие» примочки к его лбу.

Сохранилось довольно много воспоминаний о дальнейшей жизни По в Фордхеме вместе с Марией Клемм и кошкой Катериной. Катерина устраивалась у него на плечах, когда он сидел за письменным столом, и мурлыкала от удовольствия. Один из посетителей сказал, что «она производила впечатление одержимой». А По принимал гостей, поил их чаем и прогуливался с ними по берегу Бронкс-ривер. Однажды он затеял соревнование в прыжках, в которых так отличался в школьные годы, отличился он и на этот раз, порвав себе гетры. Ему нравилось сидеть в саду под вишней и пересвистываться с птицами в клетках, развешанных на ветвях. Он лакомился фруктами, пил сливки и ел творог. Одному из адресатов он написал, что ему «еще никогда не было так хорошо… Я встаю рано, ем немного, не пью ничего, кроме воды, и постоянно занимаюсь физическими упражнениями на свежем воздухе».

Теперь ему предстояло возродиться для жизни. Одна причина для пьянства и отчаяния ушла в прошлое. В письме, написанном через несколько месяцев после похорон Вирджинии, он признался, что «пил до умопомрачения и почти разуверился в возможности излечения, которое пришло тем не менее вместе со смертью жены». Похоже на строчку из какого-нибудь его произведения, но все же это правда. Его мучил постоянный страх за жену. А теперь, заявил он, «на первом месте мои честолюбивые мечты». Вновь у По начала возрождаться надежда на собственный литературный журнал.

Летом 1847 года он посетил Вашингтон и Филадельфию с намерением найти подписчиков и разместить свои статьи в местных журналах. Его видели в саду Епископальной школы в Вирджинии и уговорили прочитать «Ворона», чтобы «доставить удовольствие присутствующим». Так как рядом не было Марии Клемм, то, несмотря на искреннее его желание удержаться, По опять запил. Вернувшись в Фордхем, он написал приятелю в Филадельфию: «Без вашей помощи, оказанной нужным образом и в нужный момент, скорее всего, я бы уже умер и не смог написать вам это письмо…» Он сообщал, что был «ужасно болен — настолько, что „единственное, о чем я мечтал, это добраться до дому“». «Болен» По был часто. Это эвфемизм, которым он заменяет слово «пьян». Никакими силами его нельзя было теперь оттащить от бутылки. Связь между его желанием не поддаваться слабости и его поступками, как между его фантазиями и реальной жизнью, была нарушена и теперь образовывала брешь. Воображение с легкостью порождало слова, но действовал он, повинуясь потребности и случайной силе желания.

Однако в эти месяцы в Фордхеме, вдалеке от искушений, По обдумывал пространный научный трактат. Третьего февраля 1848 года газеты Нью-Йорка объявили, что По тем же вечером прочитает лекцию «О вселенной» в Научной библиотеке на углу Бродвея и Леонард-стрит. Это должно было финансово помочь «Стайлусу». Однако вечер выдался ненастный, и зал собрал лишь шестьдесят процентов от предполагаемого числа слушателей. По проговорил два с половиной часа о тайнах космоса, и некий молодой адвокат, присутствовавший на лекции, вспоминал «его бледное, тонкое, умное лицо и потрясающие глаза. Его лекция была подобна великолепной рапсодии. Он появился как само вдохновение и заразил своим вдохновением аудиторию. Изящное тело плотно обхватывал аккуратно застегнутый сюртук…».

Газетные отклики были в целом благоприятными, хотя сомнительно, чтобы журналисты толком поняли рассуждения По о «святом первоисточнике и бесконечности пространства». Тем не менее «Морнинг экспресс» сделала вывод, что «великолепная попытка По была тепло принята публикой, которая слушала его, как завороженная». Другие газеты были не столь восторженными. Один из современников счел рассуждение По «нелепым и чересчур громоздким для популярной лекции». Прочитав газетные статьи, По заключил, что «все хвалили лекцию… и никто не понял ее». Он предсказал, что труд его оценят через две тысячи лет. Надежду ему, однако, дал более сиюминутный успех. Два месяца спустя По встретился с Джорджем П. Путнемом в его издательстве на Бродвее.

Путнем вспоминал о встрече с По, как тот «сидел за столом и целую минуту смотрел на меня сверкающими глазами, прежде чем сказал: „Я мистер По“. Конечно же, я весь „обратился в слух“, так как был самым искренним образом заинтересован». По молчал. «Не знаю, что сказать, — проговорил он в конце концов, — с чего начать то, что я должен сказать. Это очень важно». Потом он заявил, что собирается издать сочинение, которое поколеблет значение ньютоновского закона гравитации, к тому же его книга «сразу же привлечет к себе всеобщее и пристальное внимание, так что издатель сможет забыть обо всех остальных проектах и сделать эту книгу делом всей своей жизни». Для начала По предложил тираж в пятьдесят тысяч экземпляров. На Путнема это произвело «впечатление», однако он «не поддался», как выразился он сам, и пообещал дать ответ в течение двух дней. После этого По попросил у него небольшую ссуду.

Обдумав предложение, Путнем купил рукопись и в конце концов напечатал пятьсот экземпляров «Эврики».

Тем временем По задержался в Нью-Йорке. Обедая со своим другом-литератором Руфусом Грисвольдом, он, увы, напился, после чего послал «крик о помощи» миссис Шю, которая отправила к нему врача и свою подругу, чтобы они позаботились о нем. «Обнаруженный смертельно пьяным на руках полицейских, он был отвезен домой в Фордхем (одиннадцать миль), где его ждала несчастная миссис Клемм». Три дня его не было дома, но он успел истратить все деньги, какие получил. Миссис Клемм достались лишь пять долларов от спасителей на самое необходимое.

Так или иначе, но терпение миссис Шю в отношении эксцентричных выходок ее бывшего подопечного было на пределе. Она ни разу ничего не сказала о пьянстве По или проявлениях его темперамента, потому что видела в этом симптомы фатальной его слабости. Однако ей были чужды воззрения По, которые он изложил в своей лекции о вселенной. А он тем временем уже подготовил для печати свои комментарии к лекции, заключив их откровенным выражением солидарности с пантеистами. На эту тему с По имел беседу преподобный Джон Генри Хопкинс, друг миссис Шю. В письме миссис Шю он описал, как «странная дрожь сотрясала его слабую фигуру, когда По восклицал: „Все мое существо восстает при мысли о пребывании в Космосе некоего Существа, которое превосходит меня“. Не похоже, чтобы По был христианином».

Слышать подобное набожной миссис Шю показалось дико. Она не желала общаться с еретиком. Поездки ее в Фордхем стали реже, отношение ее к По стало сдержаннее. Да и ее поведение становилось более формальным, более отстраненным. Когда однажды вместо молитвы перед обедом она еле слышно пробормотала «аминь», По сказал: «У меня чуть сердце не остановилось, я подумал, что вот сейчас умру у вас на глазах». В начале лета миссис Шю послала По прощальное письмо. Он ответил: «Я уже несколько месяцев знаю, что вы меня покинете». Надо отметить, что из всех несчастий По больше всего страшили расставания с женщинами. Наверное, так повлияла на него смерть матери, а также смерть других молодых женщин, которых он любил. Вот и к миссис Шю он взывал будто «из бездны»: «Горе мне! Без верной, нежной и чистой женской любви я вряд ли протяну еще один год!» И добавлял: «Слишком поздно, неумолимая, жестокая волна влечет вас прочь. Наверное, малодушие писать вам подобное, однако для меня это не просто испытание, а испытание страшное». Больше миссис Шю не получала писем от По.

Еще до того, как миссис Шю отвернулась от него, По уже начал высматривать более молодую и более внушаемую молодую даму. В мае 1848 года он написал страстное, едва ли не влюбленное письмо Джейн Э. Локк, в котором называл ее «милым другом», «дорогим другом» и горько сетовал на свое «отшельничество», сокрушаясь о себе, «похороненном в дебрях Фордхема». Он заявил, что вся его «жизнь была настоящим романом — в смысле отрешенности от всего земного». Он жаждал узнать больше, намного больше о ее жизни. Есть один вопрос, «который я даже не смею задать вам». Этот вопрос, вне всяких сомнений, касался семейного положения дамы. Оказалось, она замужем. И вместо «мой милый друг» По стал писать «моя дорогая миссис Локк». В который раз планы его оказались разрушенными. Однако не прошло и нескольких недель, и он предпринял новую попытку.

Летом 1848 года была опубликована «Эврика». Она стала последним произведением По, напечатанным при его жизни, и произведением, в некотором смысле наиболее интригующим. Не помогает и предисловие, в котором По называет свое сочинение «продуктом чистого Искусства как такового, романным повествованием или же, если не бояться высоких слов, Поэмой». Цель, поставленная По, — рассказать о происхождении и истории вселен ной стилем научной прозы, а также рассмотреть те идеи и события, которые вдохновляли его самого на беллетристику и поэзию. Начинает он с того, что вселенная как совокупность возникла из некой «первичной частицы», уже несущей в себе зародыш неизбежного своего уничтожения. Говоря об универсальности закона гравитации, По видит в нем проявление универсального стремления материи и всех ее элементов к изначальному и всеохватному единству. «Я не так уверен в том, что говорю и вижу, — писал По, — что у меня бьется сердце и жива душа… как уверен в непреложности того факта, что Все Вещи и Все Идеи Вещей во всей бесконечной Множественности их Связей в некий момент родились из первичного и абсолютного по своей сути Единства». При этом все эти вещи хотят вернуться в первоначальное «единство», или первоначальное «ничто», то есть к своему истоку, ибо, как говорил По, «исток их заключен в принципе изначального Единства. Это их утраченный родитель». Слова об «утраченном родителе» крайне важны. Не содержится ли в них аллюзия на собственную его утрату матери и желание вернуться к ней? А может быть, здесь кроется намек на утрату им веры в возможность единения, выражение извечной и неутомимой тяги к нему? Может, и неумеренное пьянство По объясняется его желанием вернуться в состояние блаженного детства?

«И этому возвращению к первоначальному единству, во чрево; то есть процессу, о котором мы рискнули здесь заговорить, суждено повторяться вечно и вечно; будет являться новая Вселенная, а потом разлетаться вдребезги, превращаться в ничто по знаку и в унисон с биением Святого Сердца. Святое Сердце — что это такое? Это мы сами». Сердце-вещун бьется в груди По, да и в груди каждого из нас. Вселенная внутри нас. Это старинная доктрина, которую По мог позаимствовать у Парацельса или у Блейка, но не исключено, что он пришел к ней самостоятельно. В письме к одному из знакомых он утверждал: «То, что я выдвинул, в свое время перевернет мир Физической и Метафизической Науки. Я говорю это спокойно, и я спокоен, когда говорю это». Некоторые космологи заявили, что По предвосхитил Эйнштейна и первым предложил теорию «черных дыр», однако не исключено, что По попросту прилагает свое неуемное и путаное воображение к миру физическому и духовному. При этом он добавляет: «Планы Бога идеальны. Вселенная — это замысел Божий». По не очень-то верит в себя.

В то же время По сочиняет два своих знаменитых стихотворения — «Улалюм»[34] и «Звон», которые, в сущности, являются приближением к «звуковой поэзии», как и все стихотворения, написанные Эдгаром А. По. Считается, что первое из них предназначено не для чтения, а для декламации, во втором же он хотел достичь эффекта колокольного звона. Неким журналистам в Ричмонде он говорил, что хотел бы «передать в словах звуки колокола». В обоих случаях ему сопутствовала удача, однако, увы, за счет смысла и значимости стихотворения. Это образцы «чистой поэзии», в которых ритм и мечтательная мелодия использованы ради самих себя. По хотел сочинить «стихотворение, которое есть лишь стихотворение и ничего больше — стихотворение, написанное исключительно ради самого стихотворения». Его цель — удовольствие, а не истина, но воздействует стихотворение скорее неопределенностью своей, нежели определенностью тех или иных достоинств. Красоту создает исключительно ритм. Теория По эквивалентна доктрине искусства во имя искусства, позднее пропагандируемой Патером и Суинберном. Но важно отметить и еще кое-что. По заявлял, что «источник Поэзии заключается в жажде такой свободной Красоты, какой не может предложить Земля», поскольку «божественная Красота» видится нам лишь «в неземном загробном блаженстве»; По томится по чему-то навеки утерянному, навсегда ушедшему.

Поздние стихотворения По можно рассматривать как приложение к его «Эврике». Его поэзия считается предшественницей французского «символизма» и обеспечила ему величайшее уважение таких поэтов, как Бодлер и Малларме. А вот англо-американские поэты и критики восприняли те же стихи с меньшим энтузиазмом и считают их «незрелыми» стихами или так называемой «поэзией абсурда» в традиции Эдварда Лира. Такое различие в суждениях сохраняется до сих пор.

Глава десятая

Женщины

Исчезновение миссис Шю и неудачное начало отношений с миссис Локк никак не умерили страстного желания Эдгара А. По обзавестись подругой. Летом 1848 года он посетил миссис Локк и ее мужа в Лоуэлле (в Массачусетсе), где ему предстояло прочитать лекцию на тему «Поэты и Поэзия в Америке». Миссис Локк познакомила его со своей соседкой, молодой женщиной по имени Энни Ричмонд. Позднее, в одном своем очерке, По признался, что с первого взгляда был сражен. «Она приблизилась с такой скромностью движений, которую почти невозможно описать. И я сказал себе: Несомненно, я нашел идеал естественности, с которым не сравнится никакая искусственная грация… Таким сильным было ощущение „романтизма“, как я это называю, или небесной прелести, которую излучала глубь ее глаз, что она проникла в самое мое сердце, захватив его так полно, как никакая другая женщина». У нее был «одухотворенный» взгляд. Возможно, По провидел ее раннюю смерть.

Прочитав лекцию, По провел с Энни Ричмонд остаток вечера и довольно большую часть следующего дня. Наверняка с ними были еще муж и брат миссис Ричмонд, но это никак не охладило энтузиазма По. О Джейн Локк он уже забыл. Энни Ричмонд вспоминала: «Он был так не похож на остальных людей… События его жизни, о которых он мне рассказывал, имели оттенок нереальности так же, как его сочинения». Не исключено, что события эти были куда ближе к вымыслу, чем она предполагала. Будучи вечно не в ладу с самим собой, По постоянно чувствовал какую-то незавершенность и со всей страстью лепился к любому, кто выказывал ему расположение или хотя бы доброжелательность. Отсюда его поклонение абстрактной красоте как источнику мудрости и утешения. Однако в то же время он был суровым аналитиком и трезво оценивал свое положение, изучая все, что мешало ему жить, сковывая его.

Например, в том же месяце, когда По встречался с Энни Ричмонд, он осторожно наводил справки о Саре Элен Уитмен, поэтессе из Провиденса, в Род-Айленде, которая потом прислала ему валентинку в стихах. Одного из своих корреспондентов он спросил: «Не можете ли вы что-нибудь рассказать о ней — хоть что-нибудь — что-нибудь, вам известное». Тон письма предполагает, что По был едва ли не в отчаянии: он искал любви и умиротворения у любого, с кем чувствовал близость. Он был сиротой, мечтавшим о неосуществимом.

В июле По отправился в Ричмонд, в дом своего детства, чтобы найти подписчиков для своего литературного журнала. Есть сведения, что он там много пил, а также читал куски из «Эврики» в тавернах и барах. Один из современников, редактор «Сатерн литерари мессенджер», свидетельствует, что «в целом его пребывание в Ричмонде стало чередой постыдных безрассудств». Похоже, что это преувеличение.

Он был достаточно трезв и собран, чтобы встретиться с одной из своих прежних возлюбленных, Эльмирой Ройстер, которой увлекался еще до поступления в университет Вирджинии, ставшей теперь богатой вдовой миссис Шелтон. Позднее она вспоминала, что По взволновала эта встреча, произошедшая после столь них лет разлуки. «Он подошел ко мне и пылко воскликнул: „Ах, Эльмира, неужели это вы?“» Похоже, он хотел возобновить роман, однако знакомство с новым стихотворением другой вдовы, Сары Элен Уитмен, изменило его планы Оканчивалось стихотворение бессмертной строчкой: «Мой идол — Красота и в ней Надежда». Получив через Марию Клемм это стихотворение, По покинул Ричмонд. Однако у нас есть письмо, написанное предыдущей адресатке: «Вам не надо избавляться от Романтизма или пытаться отшутиться от него. Это зло, которое пребудет с вами вечно. Это часть вашего существа — часть вашей души». Но и для По это было точно так же.

Миссис Уитмен была неземным созданием. Ее звали «Провидицей Провиденса», которой открыто было как будущее этого города, так и будущее вообще. Она была рассеянна и не от мира сего, любила носить вуаль, которая путалась у нее на голове, к тому же она постоянно что-то теряла, то веер, то шаль. Говорили, что она порхает, как «птичка». Она была великим мастером столоверчения, непререкаемым авторитетом во всем, что касалось общения с загробным миром. Использовала она и эфир, пропитывая им носовые платки — чаще, чем того требовали даже ее обмороки, которым она была так подвержена.

В начале сентября 1848 года По приехал в Нью-Йорк и, выяснив, что Элен Уитмен находится в Провиденсе, удовольствовался тем, что послал ей письмо с просьбой об автографе. Маленький «розыгрыш», которые он очень любил. Две недели спустя он явился лично с рекомендательным письмом от общего знакомого. По подарил Элен Уитмен книгу «Ворон и другие стихотворения» с дарственной надписью: «От самого преданного из друзей. Эдгар А. По». На следующее утро они вместе посетили Публичную библиотеку, где миссис Уитмен простодушно спросила По, читал ли он когда-нибудь «Улалюм». К ее великому изумлению, По признался в своем авторстве.

В тот же вечер По был представлен кружку самых близких друзей Элен Уитмен. Один из присутствовавших там вспоминал, что «По и Элен были очень взволнованы. Одновременно встав, они оба очутились в центре залы. Увидев Элен, он обнял ее, поцеловал. Некоторое время они не размыкали объятий, после чего он проводил ее на место. В полном молчании все наблюдали эту странную сцену».

На другой день они побывали на местном кладбище, что на берегу Сиконк-Ривер. На этом живописном месте По предложил Элен Уитмен руку и сердце. Потом Элен Уитмен вспоминала: «Он старался… убедить меня в том, что мое влияние и мое присутствие смогут вытащить его из трясины отчаяния, излечить от апатии, которая душит его, что я пробужу в нем его замолкший гений». Она отказалась, вернее, ушла от прямого ответа под предлогом того, что должна позаботиться о престарелой матери. Тем не менее она обещала написать ему письмо, в котором объяснит все подробно. Через два дня По уехал в Нью-Йорк, а следом поехало письмо миссис Уитмен, которая писала, что слишком стара и слаба и поэтому не может стать второй миссис По. На самом деле она была всего на шесть лет его старше, однако ссылка на слабые нервы представляется нам обоснованием для отказа. По нужна была женщина с сильным характером.

Не прошло и дня, как По ответил легкомысленным письмом, начинавшимся так: «Я снова и снова прижимал ваше письмо к губам, дражайшая Элен, — омывал его то слезами радости, а то — искреннего отчаяния». И так далее, в том же театральном, возвышенном стиле, вновь и вновь уверяя Элен в своей любви и в том, что когда она будет на его попечении, «здоровье ее станет лучше, а в конце концов и вовсе поправится». Он также вкратце проанализировал всю историю их недолгих отношений и подробно описал все то, что испытал во время их первой встречи в Провиденсе: «В первый раз в жизни я ощутил и с трепетом осознал это ваше мощное духовное воздействие на меня. Я понял, что вы Елена — моя Елена — Елена, являвшаяся мне в мечтах».

Восемь дней спустя Элен Уитмен ответила ему, вновь повторив свой отказ, — мол, у нее есть обязательства перед матерью и младшей незамужней сестрой. Мол, она не может оставить их ради брака, пусть даже самого возвышенного. Еще она попросила По, довольно бестактно, рассказать, откуда возникла его дурная репутация в определенном кругу. Элен Уитмен слышала, что «он обладает мощным интеллектом, но у него нет принципов — нет моральных устоев».

По не заставил себя ждать с ответом, написав необычайно длинное и вдохновенное письмо. Восемь дней задержки он интерпретировал как знак того, что «его не любят». Он жаловался на то, что его сердце разбито: «У меня больше нет цели в жизни — у меня осталось только одно желание — умереть». Особенно его расстроил вопрос миссис Уитмен относительно его «моральных устоев». «Не прочти я собственными глазами эти ужасные слова, — заявил он, — я бы не поверил, что такое мнение обо мне вообще возможно…» Поскольку подобные мнения о нем не раз попадались ему на глаза в разумных печатных изданиях, а кое-какие из них он даже привлекал к суду за клевету, то его возмущение было несколько наигранным.

По обещал говорить «правду и только правду». Он утверждал, что «ни за какие деньги не пошел бы на ложь». О своей женитьбе на Вирджинии Клемм он писал, что «это был брак не по велению сердца, а лишь чтобы сделать ее счастливой, тогда как о своем счастье я не мечтал». В обоих утверждениях было мало «правды», что до второго, то оно выглядит чудовищным предательством первой жены. Далее следовали туманные намеки на некие отношения с Фанни Осгуд. Это было не самое удачное из сочинений По. Надо признаться, что его всегда увлекали слова, само их звучание, становившееся для него другой реальностью. Сочиняя, он начинал верить написанному. Однако здесь он изменял, переписывая ее, собственную жизнь.

В «Беренике» рассказчик признается, что его «страсти всегда были продуктом ума», и мы можем отчасти принять это как диагноз самого По. Его стремления всегда были идеализированными и отвлеченными. В работе его никогда не интересовала чувственная сторона. В жизни стоило появиться перспективе физической близости, как он немедленно начинал пить. Современник описывал его так: «Из всех известных мне мужчин он был бесстрастнее всех». В искусстве и в жизни он влюблялся в умирающих женщин.

Еще прежде, чем Элен Уитмен получила его письмо, По предстал перед ней сам. Он повторил ей свое предложение. Отправляясь в Лоуэлл, где ему предстояла лекция, он попросил ее написать ему туда.

Однако в Лоуэлле он встретился с женщиной, которую обожал не меньше. — Энни Ричмонд. Прогостив некоторое время у мистера и миссис Локк, он переехал к жившей поблизости Энни. Такая переменчивость в чувствах разрушила его дружбу с Джейн Локк, зато укрепила отношения с Энни Ричмонд. Они стали неразлучны, и ее сестра вспоминала, как «ранним осенним вечером, сидя возле камина, По внимательно глядел на мерцающие огоньки и в полной тишине держал за руку милого друга „Энни“». Наверное, это происходило в присутствии и с согласия мужа Энни, который явно не видел в По угрозы для своей семейной жизни.