Рассказы: 2005-2010

— Ты ведь уже ел, — укоризненно заметил Пананто.

— Ну… хочу!

— Нельзя много есть, — упрямо сказал мужчина и отвернулся, чтобы не видеть слез, выступивших на глазах малыша.

Он хотел сказать сыну, что ничто не берется из ничего. Съедая больше своей меры, ты лишаешь еды другого человека. Сам Пананто понял это уже давно, в голодные дни своего далекого детства…

— Рытлина, побудь с малышом. Я на рыбалку схожу, — попросил старик.

— А как же, побуду, — охотно согласилась соседка. — Он и в моем доме радость.

Когда старик отправился к морю, Рытлина взяла маленького Олененка и вместе с ним присела у очага в жилище Пананто. У старика был большой, просторный валкаран, в котором могла разместиться большая семья. Когда-то у этого очага сидели его жена, сыновья… У самой Рытлины была только временная обветшавшая яранга, укрытая шкурами тюленя и нерпы. Сначала она не хотела строить хороший дом, который придется покинуть, как только вернется заплутавший муж. А потом…

— А все же хорошо, что ты появился, — сказала женщина ребенку. — Без тебя мы бы совсем заскучали.

Мальчик поднял голову, заглянул ей в глаза и открыл рот.

— Есть!

— Как же, Олененок? Ты ведь только что кушал…

— Есть хочу!

Рытлина взяла ребенка на руки и стала укачивать его, надеясь, что шумный подарок бури скорее уснет. Мальчик поймал ее руку и, оттопырив большой палец женщины, обхватил его губами и начал шумно сосать.

Рытлина с улыбкой наблюдала за ним.

— Вот не пропал бы Опэ в море, у нас тоже был бы сын, — грустно сказала женщина. — Совсем как ты…

Она вспомнила, как провожала мужа в плаванье, из которого тот не вернулся. Тогда она не подозревала, что они расстаются надолго, а, может быть, и навсегда. Ее муж Опэ был веселым юношей, постоянно шутил и устраивал ей беззлобные розыгрыши. Рытлина не верила, что море забрало его. Море было холодным, суровым, а Опэ был слеплен не из снега и льда, а из теплых лучей летнего солнца, которые играли в его улыбке и глазах.

— Вот когда вырастешь, Олененок, никогда с женой не расставайся, — посоветовала мальчику Рытлина. — Всюду ее с собой бери. Если и пропадете, то вместе.

Мальчик оторвался от пальца женщины, но не выпустил ее руку. Свет разведенного очага отражался в его больших глазах. Рытлина поняла, почему Пананто назвал ребенка Олененок. У людей не было таких удивительных глаз.

— Когда вырастешь и уйдешь в море, — продолжила женщина. — И увидишь там моего Опэ, скажи ему, чтобы возвращался. Скажи, что я жду его и буду ждать…

Рытлина смахнула слезы, не стыдясь своей слабости. Недаром оленеводы, чье кочевье появлялось здесь каждую весну, считали ее сумасшедшей… Олененок снова сунул себе в рот ее палец.

— Ну, хватит, — улыбнулась Рытлина. — Пусти…

Она попыталась оттолкнуть ребенка, но тот держал крепко.

— А вот я тебе сейчас… — весело начала грозить соседка, но вдруг ее голос оборвался, превратившись в испуганный хрип.

Рытлина хотела бороться, но силы покидали ее. Рот мальчика был ледяным. И этот холод, перекинувшись на ее руку, волнами разливался по телу женщины, пока не достиг сердца.

***

…Засидевшись над прорубью, Пананто решил встать и размяться. Он резко разогнулся, ожидая почувствовать знакомую, как прикосновение старого друга, боль в спине. Но обнаружил, что его тело волшебным образом избавилось от усталости, которая годами накапливалась в нем. Пананто поднес к лицу руки и изумленно вскрикнул. Ладони, только что скрюченные и мозолистые, распрямились, налились силой, а кожа на них разгладилась.

Он молодел! Чудесным образом к нему возвращалась молодость!

Подхватив немалый улов, Пананто заторопился домой.

…Еще издалека, увидев на горизонте чернеющий холмик валкарана, Пананто почувствовал неладное. Чем ближе он приближался к своему дому, тем больше усиливалась его тревога. Вместо привычного веселого лая собак, встречающих хозяина, около дома из китовой кости царила пугающая тишина. Казалось, что даже море притихло, и вместо шумной, веселой волны оно с едва слышным шорохом лизало выступающую из берега ледяную корку.

Мог вожак стаи вернуться и увести за собой других собак в тундру? Но зачем? Пананто всегда вовремя кормил их и никогда не бил без причины. Такое предательство уязвило старика. И с чего бы Рытлина отвязала собак?..

Пананто остановился и позвал соседку. Никто не вышел из валкарана, не отозвался на его требовательный зов. Чутье подсказывало старику, что нужно уходить, бросить жилище, пораженное недоброй силой, и идти, не оглядываясь, не останавливаясь, пока опустевший дом не скроется из виду. А после не вспоминать о нем, и никогда, никогда не возвращаться…

Он решительно приблизился и отдернул шкуру, прикрывающую вход. Внутри было темно и сыро. Очаг давно погас, и даже дневной свет, ворвавшийся внутрь полога, не смог полностью убить притаившиеся по углам черные, глубокие тени. Пананто вошел в валкаран и огляделся. Здесь было даже холоднее, чем на улице, под ногами захрустел белый иней.

Пананто присел возле затухшего очага и попытался вызвать в себе какие-то чувства, чтобы заполнить растущую в груди пустоту. Неужели буря была настолько жестока, чтобы лишить его вновь обретенного счастья?..

Одеревеневшими от холода руками Пананто начал расчищать пепел, которого накопилось удивительно много. Рука старика нащупала что-то твердое. Пананто вытащил странный предмет, отряхнул его и тупо уставился на зажатую в его руке человеческую кость.

Шорох в углу полога заставил старика вздрогнуть. Он поднял голову и встретился взглядом с парой широко раскрытых глаз, поблескивающих недобрым огнем.

— Атэ!

Наваждение развеялось, и Пананто облегченно вздохнул. По крайней мере, Олененок не исчез. Мальчик вышел из темного угла, присел рядом с ним и, склонив голову на бок, стал рассматривать зажатую в руке старика кость.

Пананто бросил страшную находку назад в очаг, глубоко вздохнул и как можно спокойнее спросил:

— Олененок, что здесь произошло?

Мальчик выпрямился, непонимающе глядя на старика.

— Где Рытлина? — спросил Пананто, хотя уже знал пугающий ответ на этот вопрос.

Вместо ответа ребенок открыл рот и указал туда пальцем.

Пананто отшатнулся, едва не упав.

— Есть хочу! — заявил маленький Олененок.

Дрожащими руками старый морянин отцепил от пояса забытый улов. Мальчик тут же схватил протянутую рыбину и жадно вцепился в нее зубами. А Пананто стоял и как завороженный наблюдал за тем, как меняются черты лица существа, которое еще недавно он считал своим сыном. Его кожа побелела, как будто прихваченная инеем, бывшие алыми, как весенние цветы, губы посинели, глаза ввалились и алчно засветились.

Перед ним был уже не беззащитный ребенок, но страшный, ненасытный кэля. Глядя на него, Пананто понял, в чем заключался подарок бури. Дети людей всегда убивают своих родителей. Они впитывают их жизненную силу, но дают ни с чем несравнимую радость осознания того, что после твоей смерти частичка тебя вечно останется жить, передаваемая дальше и дальше — рождающая новых людей.

…А доставшийся ему ребенок-кэля, маленький людоед, не брал, а отдавал поглощенную им силу своему отцу. Но не из любви, а в эгоистичном желании существовать дальше. Существовать, чтобы пожирать.

Вернуть собственную молодость можно, лишь пожирая чужие жизни.

Старик просил бурю открыть смысл его существования, но, получив такой ответ, ужаснулся. Неужели это его судьба? Нести вечно голодное, вечно жаждущее крови существо из одного селения в другое — оставляя за собой только бесплодную, голую тундру? Жить в постоянном страхе, что его сокровище, его проклятие, не утолив вовремя свой ненасытный голод, обратиться против него?..

Значит, такова цена вечной молодости?

Пананто погрузил руки в пепел, смешанный с не перетертым прахом верного пса и соседки, так и не дождавшейся мужа.

«Тяжел ты, подарок бури… До того тяжел, что не удержат тебя эти старые, мозолистые, скрюченные руки…»

— Еще хочу! — капризно заверещал маленький кэля, проглотив рыбу.

— Ешь, — старик протянул ему измазанные в саже руки. — Ешь, сынок…

Кэля вскочил на ноги, блеснул сузившимися глазами и с тонким визгом впился в руки старика. Острые зубы терзали плоть Пананто, но он этого даже не чувствовал. Не от боли горячие слезы текли по его щекам, замирая в морщинах.

— Ешь, сынок… — шепотом повторил он

Олененок, продолжая чавкать, улыбнулся человеку окровавленными губами. Снова открыл ненасытную пасть, чтобы впиться в изуродованные руки старика, но внезапно закашлялся, схватился за горло и повалился на белые шкуры. Царапая ногтями шею, он неистово бил ногами и жутко, протяжно хрипел, пытаясь отхаркнуть измазанную в саже плоть старика.

Огонь убивает кэле. Огонь и пепел. Олененок был еще неопытным, совсем маленьким людоедом — и не разгадал замысел старого Пананто. Мальчик в последний раз сильно вздрогнул, попытался втянуть в себя воздух и затих.

Оставляя на белом меху следы крови, льющейся из его искалеченных ладоней, старик завернул сына-людоеда в медвежьи шкуры. Прижимая к себе этот жуткий груз, он вышел из валкарана в поднявшуюся метель. Снег почти засыпал его маленькое жилище, но Пананто не испугался. Он повыше поднял завернутого в покрасневший мех Олененка и закричал:

— Забери его! Забери его, Буря! — просил он. — Забери свой подарок, унеси его туда, где кэле не знают вечного голода. Освободи его!

Сорвав голос, и окончательно обессилев, Пананто положил тело ребенка в снег и уныло побрел назад к своему одинокому жилищу.

…А утром в месте, где снег должен был насыпать поверх оставленного свертка курган, он нашел только свежие следы крошечных детских ног, тянущиеся узкой дорожкой на север.

***

Кочевье шумело, готовясь к встрече весенних праздников. На воду спустили первую байдару, а потом вернулся Опэ, муж Рытлины. Оказалось, что он попал в плен к инуитам и провел на одном из их крошечных островов шесть долгих лет, но потом все-таки сумел выкрасть каяк и сбежал. Он горько плакал, когда узнал, что Рытлина пропала, не дождавшись его возвращения. Но жизнь продолжалась. Вернулась из тундры Айнау с детьми, и у Опэ появилось дело — помогать вдове и ее сыновьям.

Жизнь продолжалась… а старый Пананто слег с лихорадкой и медленно, мучительно умирал. Он лежал в натопленном пологе яранги, куда его перенесла Айнау, и блестящими глазами смотрел на огонь.

— Зачем?.. — беспрерывно шептали его губы.

Его тело обильно потело и горело, сжигаемое изнутри. Соседи удивлялись силе старика, крепко цепляющегося за жизнь, но сам Пананто понимал, что вовсе не сила, а упрямое любопытство не давало ему отойти в иной мир.

«Зачем, зачем, зачем?..»

На третий день болезни к нему заглянула Айнау. Она принесла больному старику миску жирной похлебки, но Пананто отмахивался, не давая себя накормить.

— Все равно умру, — упрямо сказал он. — Чего на меня хорошую стряпню переводить?

Айнау не нашлась что возразить, она знала, что старик прав. За время их расставания Пананто, пусть состарившийся, но здоровый мужчина, превратился в дряхлого калеку. Его волосы побелели и начали выпадать, морщины на его лице углубились, а щеки запали.

— Эх, не надо было тебя бросать, — покачала головой женщина. — Хотя когда мы на кэля в тундре наткнулись, я даже обрадовалась, думала, хоть старик наш уцелеет…

— Кэля? — одними губами спросил Пананто.

— Ох, да ты один и не слышал. А я, глупая, забываю тебе рассказать. Когда мы из кочевья сюда возвращались, увидели — бежит по тундре не то олень, не то какой-то другой зверь. Быстро бежит и все на север. Сыновья тут же за ним погнались, а я с упряжками — следом. И тут зверь этот как повернет в нашу сторону, да еще ветер поднялся! Тут, вижу, из снега и вьюги вырастает огромное лицо, и готовится проглотить моих сыновей. Ох, и испугалась же я…

У нее заметно задрожали руки, которыми она продолжала помешивать варево.

— Да ты слушаешь, Панатно?

Старик вместо ответа молча кивнул.

— Но вдруг кэля как задрожит, рябью подернется! Рот его почернел и начал рассыпаться, словно кто-то туда кинул головешку… А потом и вовсе рассыпался, и остатки снега унес ветер. Вот так повезло нам.

Она замолчала, глядя на огонь. Отгоняя страшные воспоминания, Айнау улыбнулась и весело проговорила:

— А еще я замуж за Опэ выхожу. Мы с ним в молодости хорошо ладили. Он для моих сыновей как отец будет. Ведь своих детей у него никогда не было. А жена пропала… Да ты слушаешь, Пананто?

Айнау посмотрела на него и вздрогнула. Потом облегченно вздохнула и бережно прикрыла навсегда застывшие глаза старика. Она обрадовалась, что ему больше не будет больно.

За пологом яранги шумели дети, спорившие с Опэ, как правильно снаряжать нарты. Жизнь продолжалась.

Цветы Мананнана

Чтение летописей — не самое увлекательное занятие. Но когда среди забытых имен находишь собственных предков, отношение к истории тотчас меняется. Так случилось и со мной летом 1898 года. Закончив второй год обучения в университете, я решил посвятить свободное время личным делам. Тогда я ухаживал за девушкой из знатного рода и мне хотелось доказать ее родителям, что я являюсь лучшей партией для их дочери. Для этого я решил составить генеалогическое древо своей семьи, йоркширских Блакстонов.

Перебирая церковные книги и другие документы, я наткнулся на любопытную историю, связанную с одним из моих дальних родичей. Описанные события полностью захватили мое воображение, и я решил изложить эту историю в своем дневнике.

Прежде чем начать повествование я позволю себе сделать небольшое, но необходимое вступление и рассказать о прошлом моей семьи. Как известно, большинство европейских благородных семей возводят свою родословную самое меньшее к Гектору или Агамемнону, признаться, мои родичи также не были лишены подобных предрассудков. Обойдя стороной очевидные мифы, следует сказать, что первые упоминания о йоркширских Блакстонах были сделаны в XII веке.

Моя семья никогда не отличалась набожностью. Задолго до Реформации Блакстоны заслужили славу вольнодумцев. Отчасти благодаря столь сомнительной репутации мой предок Джеффри Блакстон оказался на стороне «круглоголовых» в гражданской войне и позже участвовал в ирландской экспедиции Кромвеля. Когда пришло время победителям делить добычу, Джеффри оказался достаточно предприимчивым, чтобы отхватить солидный кусок ирландской земли. Он догадался выбрать отдаленное и дикое место, поэтому после падения Республики никто не претендовал на его владения и Блакстон не только благополучно попал под амнистию, но и добился, чтобы его вексель на владение землей был подтвержден королевским словом. Так он стал лордом Блакстоном.

Земля, которую получил во владение сир Джеффри, располагалась неподалеку от северного побережья Ирландии, в графстве Донегал. До английской оккупации здесь стоял гордый престол могущественного клана О'Доннелл, второго по силе на всем острове. Когда зашла речь о возведении усадьбы строители заломили несусветную цену за свои услуги, объясняя ее сложностью по транспортировке материалов. Тогда лорд Блакстон принял неслыханное решение — взять камень с холма Гринэн. Этот знаменитый на все графство пологий холм венчали развалины древней крепости. Покинутая и разрушенная, она пребывала в запустении: стены осыпались, поросли мхом и почти наполовину своей высоты вросли в землю. В незапамятные времен эта твердыня была столицей одного из ирландских королевств, но еще раньше первые камни на вершине холма заложили древние обитатели зеленого острова — народ из мифов и песен, Туата Де Даннан.  

Использовать камень с Гринэн для строительства собственного дома казалось ирландцам даже не святотатством, а просто безумием, но лорд Блакстон был непреклонен в своем решении. Он нанял отчаянных людей из числа бывших английских солдат, и еще до зимы следующего года работа была закончена. Джеффри тотчас переселился в новый, просторный трехэтажный особняк, достаточно прочный, чтобы выдержать осаду небольшой армии, и достаточно уютный, чтобы его можно было с полным правом называть домом. Вместе с лордом в усадьбу вселилась его немногочисленная челядь, а позже он ввел под этот кров и свою молодую жену. Три года спустя родился первый ребенок лорда Блакстона — девочка, которую назвали Блодуин.

Здесь и начинается обещанная мной захватывающая история. Я привожу ее по возможности без искажений, но беру на себя труд несколько осовременить язык оригинала, чтобы не отпугнуть читателя присутствующими в тексте анахронизмами.

Блодуин унаследовала красоту матери и твердый характер своего отца. Влияние лорда Джеффри на дочь усилилось после того, как леди Блакстон умерла от болезни. Девочке тогда еще не исполнилось и пяти лет, и отец сделал ее сосредоточием всех своих надежд и мечтаний. Он потакал любым капризам своей дочери, и она сделалась властной и капризной. Слуги не задерживались в доме Блакстонов, и лорд вынужден был искать их по окрестным селам, среди ирландцев.