Фабрика драконов

Интересно почему?

Глава 6

Близнецы Джекоби. В воздухе над Аризоной.

Суббота, 28 августа, 8.18.

Остаток времени на Часах вымирания:

99 часов 42 минуты (время местное).

Геката Джекоби сидела голая на краешке постели и задумчиво смотрела, как внизу под крылом самолета проплывают громады облаков. Ей нравился этот контраст девственно-белого и бесконечные переливы оттенков серого — от дымчатого до сизого. Сидишь и глядишься, как в зеркало.

Ее брат Парис стоял рядом в спортивных трусах черного шелка, резко контрастирующих со снежно-белой кожей. Он неизменно носил темные тона, чтобы лишний раз подчеркнуть аристократичную белизну своего поджарого мускулистого тела. Геката предпочитала цвета помягче, относясь к белизне кожи не с таким самолюбованием, как Парис, хотя на самом деле они оба были до неестественности красивы. Это признавали даже их отчаянные недоброжелатели.

На постели, издав протяжный стон, зашевелилась во сне девица. Через час с небольшим одурь с нее сойдет: к этой поре самолет будет уже на посадочной полосе в Аризоне и пташка поступит в руки экипажа. Ей дадут поесть, заплатят, растолкуют, что к чему. Если доклад о поднадзорной придется Гекате с Парисом по вкусу, можно будет оставить ее и на обратный перелет — позабавиться еще разок. Если нет, сучку спровадят до ближайшего городка и сунут там денег на автобус.

Запись сексуальных утех будет потом переведена в цифру и пополнит видеотеку близнецов — обширную, с учетной пометкой пола, возраста, цвета волос и кожи партнерши или партнера. Значилось там и три (пока) диска в особых элегантных черных коробочках: здесь было запечатлено, как их восхитительных игрушечек кремируют, а затем развеивают пепел над океаном. Нет, не с церемониальной целью, просто так проще избавляться от тел.

— А что, прикольно, — улыбнулся Парис. — С огоньком была штучка. Мартини будешь?

— Давай, — помедлив, ответила Геката. — Двойной.

Из-за барной стойки Парис заметил, как сестра с отрешенной задумчивостью созерцает спящую.

— Что это с тобой? Никак запала?

— Да нет, так, архитектоникой любуюсь, — отвлеченно отозвалась Геката. — Кинь, наверное, в мартини оливку. Или киви кусочек.

Разметавшаяся на постели девушка лет двадцати была загорелой, полногрудой, с пышной гривой вьющихся рыжих волос, с веснушками и несколькими затейливыми татуировками на теле: китайские богдыханчики и кельтский по виду орнамент. Полная противоположность Гекате: изящной узкобедрой стройняшке с белейшей кожей, волосами снежного атласа и лицом, на котором ярко выделялись лазорево-синие глаза, — словом, не какая-нибудь там среднестатистическая калифорнийская фифа. Грудь у нее была миниатюрная, с розоватыми, словно припудренными сосками. Пожалуй, единственное, что смотрелось на безупречной коже не вполне к месту, это небольшая звездообразная язвочка шрама, такого же бледно-розоватого цвета, что и соски. А еще на бедре у девушки имелась татуировка: кадуцей с двумя свирепыми драконами (именно драконами, а не змеями), обвивающими крылатый геральдический жезл. Чешуя драконов и симметрия их тел намекали на двойную спираль. У Париса идентичная татуировка находилась на левом предплечье, а язвочка шрама — на груди.

Шрам был их общей персональной отметиной — «связующее клеймо», как нередко называл это звездообразное пятнышко отец; символ избранности и того, что все тот же отец именовал напоминанием об их звездном наследии.

Отметина появилась при рождении близнецов, когда врачи в операционной экстренно делали кесарево сечение их матери: дети оказались сомкнуты в объятиях, грудь к груди, притиснувшись один к другому вымазанными кровью щеками. Поначалу доктора опасались, что близнецы связаны каким-нибудь хирургически сложным образом, но, когда их, осторожно достав из утробы умирающей матери, поместили в кювету, они раскатились в стороны, разорвав тонкую пленку, скреплявшую их на груди — место, где они меж собою срослись. Все прошло гладко; единственным напоминанием остался звездообразный шрам, который так и не сошел.

Принимающий роды доктор — глубоко верующий католик из городского роддома, куда их мать примчали на «скорой» сразу после обморока, случившегося прямо на шумном банкете в курортном пригороде, — увидел шрамы в тот самый момент, когда было официально объявлено точное время появления младенцев на свет: ноль часов одна минута рождественской ночи.

«Milagro!» — истово воскликнул доктор и перекрестился. Чудо.

Слухи разошлась по свету газетными репортажами. Близнецы — альбиносы с пронзительно-синими глазами — родились под бой часов, в священный миг, когда канун Рождества переходил в само Рождество. Первые роды праздничной ночи, причем каждый ребенок явился на свет со звездой вроде вифлеемской. Историю, интригующую уже самой своей фантастичностью, подхватили и разнесли телетайпные агентства всего мира. Особую красоту ей придавал возвышенный трагичный аспект: их мать, которую, надо же, еще и звали Марией, во время родов отошла в мир иной. Лишь спустя минуту от роду близнецы уже сделались легендами.

Геката одной рукой коснулась своего шрама, другой при этом задумчиво проведя между холмиками бюста спящей девушки. «А каково это, быть обычной?» — подумала она уже не в первый раз.

Девушка даже в истоме сонного дурмана ощутила прикосновение и опять протяжно застонала. Геката, склонившись, поцеловала гладкое местечко между грудей; затем, помедлив, провела по нему языком, ощутив пряный запах пота, парфюма и природного мускуса. Интересно, как сменится запах и вкус, если вонзиться в тело зубами? От крови аромат наверняка изменится.

— Бог ты мой, — сказал Парис, поднося бокалы, — и в кого ты такая ненасытная?

Геката, подняв голову, улыбнулась. Брат никогда не понимал ее до конца; что, собственно, хорошо. Она и сама многого в себе не понимала.

— Мм, прелесть, — проворковала она, пригубив мартини.

Парис, отхлебнув из бокала, поставил его на пол возле кровати и стал натягивать одежду — черные слаксы, угольную рубашку и кроссовки без носок; в меру консервативно, под стать обстановке. Это был второй их визит в Аризону, в новую лабораторию отца, которого они навещали регулярно, пару раз в месяц, — тюрьма тюрьмой, но они внушили-таки отцу, что ему нужно подобие тихой, защищенной от враждебных ветров гавани, подальше от грязи и кровопийц в лице бизнеса и правительства — по крайней мере, той его части, что не считает себя обязанной кормящей груди клана Джекоби.

Идею насчет тайной базы Сайрус воспринял на условии, что он здесь все обустроит самостоятельно, согласно собственному «видению» (пускай старик потешится). Для строения он выбрал форму додекаэдра, двенадцатиугольника, усмотрев в этой форме принципы священной геометрии; постепенно у этого места сложилось и название — «Дека». В «Деку» близнецы предусмотрительно встроили сотни подслушивающих и наблюдающих устройств, часть из которых показали Сайрусу; остальные же — не его ума дело.

— Какого хрена надо было забираться в такую глушь, — недовольно сказал Парис. — Не мог себе поближе лабораторию сгородить? Август месяц, а мы летай теперь в эту чертову дыру. Ни уму ни сердцу.

— Насчет сердца — это ты зря.

— Да ладно тебе, — усмехнулся он. — А вообще, что-то в этом есть. Тайная лаборатория с безумным, можно сказать, ученым. Зашибись, кто не понимает.

— Да, тайное логово в жерле подводного вулкана, — хохотнула Геката. — И папик — ни дать ни взять Доктор Смерть.

— Бери выше. У него ума побольше будет. И злобности тоже. Ты об этом?

— Типа того. А что, правда: словосочетание «безумный ученый» очень даже ему подходит.

Они, засмеявшись, звонко чокнулись бокалами.

— Ты от него последнее время что-нибудь слышал? — спросила Геката, прихлебнув мартини и по-прежнему не отводя взгляда от девушки, которую они с братом делили на протяжении последних трех часов. Она все так же чувствовала ее запах, несмотря на горьковатый привкус коктейля. Тело рыжей девушки пахло летом и свободой.

— На той неделе мне раз десять звонил этот его Отто. Вот ведь тоже фрукт: то ли злой приспешник, то ли правая рука?

— Конечно злой приспешник, — уверенно определила Геката.

— Да, наверное. Так вот, он говорит, что папе край как нужен новый секвенсор генерирования генов — тот самый, шведский, что на обложке «Биотех таймс».

— Да? Ну, пусть берет.

— Так ему их два надо, и, наверное, потому только, что один из них на обложке навороченного журнала.

— И что? Пусть хоть всю комнату ими заставит.

— У него она уже и так вся в сорок пятых биосеквенсорах, — заметил Парис. — А он орет, что это дрянь, и недавно чуть топором их не покрушил. Насилу удержали.

— Хм, — Геката пожала плечами. — Так в чем вопрос? Если его величество Альфа желает два десятка новых компов — быть посему. Стоимость удержим из поступлений. Денежек у него последнее время как молока у коровы — пусть себе резвится. Тебе-то что?

При слове «Альфа» Парис усмехнулся. С месяц назад отец почему-то запал на него и стал требовать от детей, чтобы они звали его именно так. Персоналу же и вовсе было велено именовать его не иначе как «ваше высочество лорд Альфа». Пару лет назад он принципиально откликался лишь на «Оранж» — что-то там у уфологов, насчет некой малоизученной звездно-галактической общности. В общем, маразм крепчал и у уфологов, и у папаши.

Это действительно доставало: у Париса даже жилка вздувалась на виске и хотелось кусать губы, выслушивая или, не дай бог, произнося эти имена. Единственное из прозвищ, помимо Сайруса, которое еще куда-то годилось, было Мерлин — именно так подростками они с сестрой называли отца.

Геката деликатно изогнула бровь.

— Да не смотри на меня так, — фыркнул Парис. — Я вовсе не жмусь. Просто все труднее и труднее становится различать, действительно ему что-то надо или все это очередной старческий каприз без всякой пользы для дела, как тот бассейн с ртутью.

Геката, допив мартини, встала. Они с братом были одинакового роста, под метр восемьдесят. Ее ноги уже давно были объектом обсуждений и демонстраций на страницах «Bora» и «Максима»: «словно из алебастра», фигурировало всюду уже приевшееся ей сравнение.

«Фигня это все», — реагировала теперь на журнальные дифирамбы Геката. А ведь в подростковые годы это ей даже льстило. Дурочка была. Белые волосы на ее лобке были подстрижены в форме миниатюрного сердечка, а когда она согнула ногу, из-под трусиков золотисто сверкнули продетые в срамные губы кольца. А на сосках — кольца из платины. На двадцатисемилетие Геката планировала сделать себе еще пирсинг бровей (хотя, понятно, у папика от этого будет сердечный приступ). Он-то считал, что единственной отметиной у близнецов должны быть их шрамы. Вообще он часто твердил дочери, насколько важно блюсти чистоту (не вдаваясь, впрочем, в объяснения, для чего именно — может, для поддержания некоего открытого канала с таинственной звездной силой, которую сподобились перекачивать через них боги?). Геката натянула короткую зеленую юбку и искристо-белую блузку из шелка. Одевшись, она опустилась на мягкие подушки кожаного дивана, закинув ногу на ногу и раскачивая на большом пальце ступни изящную босоножку.

А вообще про затею с бассейном ртути сказано правильно. Денег эта прихоть стоила прямо-таки нелепых — по пять тридцать пять за сто граммов. Хотя объективности ради надо заметить, что зрелище и впрямь получилось впечатляющее. Десять тысяч галлонов переливчато сверкающего жидкого металла. Закупка ртути через целый ряд принадлежащих им компаний, помнится, на какое-то время вызвала колебание рыночных цен на металл, а научные журналы наперебой взялись обсуждать, что кто-то где-то готовит миру нечто аховое по своей небывалой новизне.

— А помнишь, — сказала Геката, — когда тот бзик насчет одушевленного металла у него наконец прошел, котировки ртути на рынке поднялись на двадцать шесть центов за унцию. Так что фурор мы произвели.

— Да в этом разве дело? — вздохнул Парис. — Просто все труднее становится понимать, действительно он взял курс на новое исследование или же это просто экстравагантные выходки двинутого на роскоши маразматика.

— На то мы и платим Чангу, Баннерджи и Хопвеллу, чтобы объективно отслеживали его работу.

— Эти-то трое холуев? Выжиги, все как один.

— Не скажи. — Геката, терпеливо улыбнувшись, покачала головой. — И ты сам это знаешь. Лучше их нам и не найти. — Парис в ответ лишь фыркнул и одним глотком допил мартини. — Но пока в подручных у папика ходит Отто, этой троице холуев, как ты их называешь, задачи не выполнить. А вообще нам бы не мешало пригласить папика на денек-другой на «Фабрику драконов».

— Ты что, спятила? Он ночей не спит, только и думает, как бы до нее добраться, а мы его сами туда проводим?!

— Понятное дело, никто его безнадзорно не пустит. Мы бы сами доставили туда Сайруса и организовали так, чтобы он видел и узнавал лишь то, что положено, под нашим чутким руководством. На самолете можно будет заделать окна или подсыпать чего-нибудь, чтобы он всю дорогу продрых и не понял, где же именно находится «Фабрика». А между тем воздух тропиков пошел бы ему на пользу, да и время с ним можно провести с пользой. Может, заодно удастся уяснить, больной ли он на всю голову или так, частично с придурью. Показали бы ему и берсерков, и что у нас находится в разработке для трудовых лагерей. Он бы…

В динамиках послышался негромкий мелодичный звонок: самолет начинал снижение. В эту секунду у Париса зазвонил сотовый. Держа его возле уха, он сосредоточенно расхаживал по салону, в основном слушая и лишь иногда сердито хмыкая.

— С-суки! — побагровев, прошипел он по окончании разговора.

— Что там у тебя? — спросила Геката. — Кто это был?

— Сандерленд, — процедил Парис. — У них там, видите ли, сопротивление неожиданно сильное.

— Что? — вскинулась и Геката. — Под ним же вся безопасность!

— Да знаю я, знаю.

Закусив губу, она довольно долго смотрела в иллюминатор.

— Нам нужна эта система. «Пангея» для следующей фазы уже не годится. Нужен «Ясновидец».

При всей изобретательности близнецы уже не могли сколь-нибудь заметно продвигаться в своих трансгенных исследованиях. Большинство материала было ворованное. «Пангея» — компьютерная система, переданная им Альфой, представляла собой продвинутую интрудерскую модель, посредством которой им удавалось проникать в мэйнфреймы самых известных генетических лабораторий мира и выдергивать оттуда базы данных. Это давало им информацию обширнее, чем у кого бы то ни было, а заодно и на порядок глубже. Тем не менее «Пангея» постепенно устаревала, и некоторые из последних заслонов становились для нее неодолимым щитом. Единственное, что могло бы их одолеть, это «Ясновидец». Он же был способен эффективно расшифровывать данные.

Они уже пытались внедрить в ОВН крота, чтобы выкрасть устройство или хотя бы приобрести на него спецификацию. Надеялись, что в этой организации найдутся хоть какие-то дырки в безопасности, но нет: все там оказалось как в сейфе, а с миллионом, ассигнованным на это дело, можно было смело распрощаться. Затем понадеялись — по совету Сандерленда — на пробивную способность вице-президента. Чертов боров и так уже выкачал из них невесть сколько, чтобы схема заработала. И если теперь план провалится, возврат денег от этого хряка им опять-таки не светит. Вот один из минусов криминала: при пролете в качестве морального удовлетворения можно разве что грохнуть обидчика, а деньги, увы, пропадают с концами. Но такого, как Сандерленд, запросто не грохнешь: тяжеловес.

— Вообще-то есть еще вариант с Денвером. То, как папа отреагировал, когда мы про него упомянули… чувствуется, там что-то есть. Может, даже схема «Ясновидца».

— А по мне, так это больше похоже на легенду. Сверхсекретное генетическое исследование вполне способно оказаться пустышкой, — рассудила Геката.

— Может, и так, — неуверенно произнес Парис.

Одной из целей сандерлендовского гамбита с вице-президентом было удерживать ОВН в постоянном напряжении, чтобы там раньше времени не разнюхали, что происходит в Денвере. Открытие архива с записями, принадлежавшими одному из старейших коллег Альфы, наделало бы шума. Близнецы давно подозревали, что у Альфы есть связи с группами, которые были первопроходцами в области генетических исследований; а также, что где-то действительно существует легендарный кладезь данных, основанный на обработанных человеческих тестах, — этакий Священный Грааль для черных генетиков. Никто толком не знал, в чем суть записей, но было известно, что еще с 70-х годов, разыскивая его, погибло десяток с лишним человек. Альфа несколько раз о том упоминал и лукаво вовлек близнецов в процесс поиска, а когда они как бы невзначай проронили, что у них намечается четкий выход на архив, хранящийся где-то под Денвером, вдруг заговорил, что вся история — не более чем его преходящий каприз. Но близнецы не поверили: слишком уж алчно блеснули у старика глаза; так и ожгли. Неспроста, должно быть.

В свой нынешний визит к Альфе близнецы рассчитывали как-то запудрить ему мозги и отвлечь от сандерлендовской многоходовки, куда входила еще и попытка внедриться в систему ОВН. Если все пойдет по плану, то и содержимое секретного архива ко времени возвращения на «Фабрику драконов» будет у них в руках.

— Ты прав, — заметила Геката с улыбкой. — Когда дойдет до дела, без плана «Б» или «В» нам не обойтись.

— Или, на худой конец, «Г», — рассмеялся Парис. Потянувшись друг к другу, они чокнулись. — Дай-ка я тебе еще плесну.

Парис долил сестре бокал.

— А зачем, интересно, папику новые секвенсеры? — полюбопытствовала Геката.

— Думаешь, он тебе скажет? Черта с два. У него правды, знаешь, как у змеи ног. Сплошное словоблудие. Я как-то раз пытался вытянуть из него объяснение, так он такую околесицу понес, что черт ногу сломит; в общем, наукой и не пахнет. Без твоего присутствия никакой конкретики мне от него не добиться. Альфа настаивает, чтобы свидетелями были обе половины Арктурова Союза.

— Арктуров Союз? Это он нас так теперь кличет?

Парис, прихлебнув веселящего напитка, молча кивнул.

— Что ж, — рассудила Геката, — все лучше, чем «звездные дети». Прямо глэм-рок какой-то. Помнишь ту рок-группу семидесятых? В следующий раз, не дай бог, назовет нас «Зигги Звездная Пыль и марсианские пауки».

— А как тебе, например, «космические шалости»? — несмотря на кисловатое настроение, пошутил Парис.

— Хм, — прикинула сестра. — Вообще-то очень даже близко к правде.

Они оба расхохотались. Снова застонала, ворочаясь во сне, девица. Гекату ее «архитектоника» уже успела притомить, и она натянула ей простыню на рыжеволосую голову. И как такое вымя можно было принять за красивый бюст? Парис подал сестре бокал.

— А вдруг он что-то заподозрил? — спросила она негромко.

— Насчет того, что мы делаем, или того, что для него заготовили?

— И то и это.

Парис пожал плечами.

— С отцом никогда ничего не известно наперед, — рассудил он. — Папик считает, что он по-прежнему всему голова.

А на самом деле… Да какая разница? К тому времени, как до него все дойдет, спохватываться будет уже поздно.

Самолет выпустил закрылки и начал неторопливое, плавное снижение на простор пустыни.

Глава 7

Коммуна Акпро-Мисерете, Уэме, Республика Бенин.

Одиннадцать дней назад.

Выйдя на свежий воздух, доктор Пэнджей стянула маску, обнажив лицо, полное тревоги и страха. Кое-как сковырнула с рук перчатки из латекса. Пальцы дрожали так, что сперва она даже прошла мимо контейнера для биоотходов. Сзади с глухим шелестом отодвинулась створка палатки: наружу выбрался ее коллега доктор Смитвик. Он уже успел обгореть, но, несмотря на это, под пыльным предзакатным солнцем выглядел бледным, как привидение. Остановившись возле Пэнджей, он сорвал запачканные кровью перчатки и бросил их в биоконтейнер заодно с маской и фартуком.

— Ну что, видите теперь, зачем я просила вас сюда приехать? — сказала Пэнджей, глядя на него снизу вверх. — Чтобы сами во всем убедились. Томас… что нам делать?

Тот в ответ покачал головой.

— Я… я не знаю. Кроме отсылки образцов и наших отчетов… Я не знаю даже, что можно сделать. Это за пределами моего понимания, Рина.

— Спасибо, что приехали, — поблагодарила она устало. — Может… Надо было, наверное, получше вас подготовить.

Вместо ответа Смитвик обернулся и посмотрел на палатку, большую, как шатер. Створка входа скрывала от взора двойные ряды коек, сплошь занятые селянами из мест, прилегающих к реке Уэме. Шестьдесят два человека.