Послушай, как падают листья

— И кто ж тебе моей подмоги искать присоветовал? Подружки или родители? — Спросил он.

— Нет у меня подружек. — Вздохнула она. — Я глупенькая, им со мной неинтересно. И родителей давно нету. Сирота я, у родичей живу. Сама идти надумала.

Девушка присела на корточки и осторожно погладила кошку по спине, тут же приметив блестки седины в густой кошачьей шерсти. Кошка была совсем старенькая, страх как костлявая, навряд ли перезимует — с жалостью подумала девушка. Старики баяли, что ведьмарь жил в лесу с незапамятных времен — еще Алесина прабабка бегала к нему гадать, — и всегда вокруг него крутилась черная кошка. Эта же или другая? Ведьмарь-то, похоже, нисколько не стареет, а кошка совсем плоха. И котеночка на смену не видать…

Он смотрел на них, не веря своим глазам. Дарриша никогда не приближалась к чужим людям. Особенно к женщинам. Ревновала. Правда, с возрастом все реже и реже. Наверное, давно уже считала ведьмаря кем-то вроде своего последнего, и оттого самого любимого котенка, давно переросшего мать, но все такого же непутевого.

И мало кто осмеливался приласкать черную кошку. В деревне таких отродясь не держали — только пестрых да полосатых. Черных кутят сразу топили, веря, что черными с головы до пят являются на этот свет только нечистые духи.

Прихватив котомку, он вышел из избы. Кошка выскочила следом, помялась на холодной земле и шмыгнула обратно. Села за порогом и серьезно смотрела, как он закрывает дверь — провожала.

Алеся метнулась было к знакомой тропинке, но он, не обращая на нее внимания, пошел совсем в другую сторону. Когда она, растерянная, нагнала его и засопела в спину, не решаясь подать голос, сказал, не оборачиваясь:

— Сначала я должен забрать свой меч. Возвращайся домой и жди меня там. А хочешь — пойдем вместе, это недалеко.

Он думал — она отшатнется, испуганно затрясет головой, но Алеся только жалобно посмотрела на него своими синими глазищами и покорно поплелась следом, не поднимая головы.

Он шел и молча злился — на себя, что пригласил, и на нее, что пошла. Нечего ей там делать. Не на что смотреть. И чего увязалась? Кто ее так напугал, что предпочла тетке и подружкам общество звероватого ведьмаря?

Девушка, осмелев, крутила головой по сторонам, любуясь осенним лесом, он же неотрывно глядел под ноги. Кровь на листьях успела высохнуть, потемнеть, но он терпеливо нагибался, подбирал запятнанные листья, где только замечал, и складывал в котомку, чтобы потом сжечь.

А в лесу было хорошо. Стоял один из тех теплых осенних деньков, наполняющих душу тихим бесхитростным счастьем и благоговением перед величавой красотой природы, вдвойне чарующей своей мимолетностью — неделя, другая, и нет ее в помине. Над головами, опадая, кружили в потоках солнечного света разноцветные листья, пестрым ковром устилаясь под ноги. Алеся, заметно повеселев, то и дело отбегала в сторону, подхватывая с земли то желтое сердечко липы, то красную ладошку клена. Ворох осенних листьев, один краше другого, уже не умещался у нее в руках. Она даже засмеялась — серебристый колокольчик, разгоняющий злых духов, но тут же оборвала смех, боязливо глянула на него. Дуреха. Он отвернулся, чтобы не смущать.

Тропка виляла по лесу, обминая буреломные завалы и ямины. Он запомнил ее бесконечным, мучительным кошмаром, и теперь сам дивился, до чего легко и приятно идти по шуршащей листве, нарочно поддевая ее ногами, вдоль величавых дубов, не спешивших оголять узловатые ветви, мимо дружно пожелтевших березок, мрачно-зеленых елочек, красавицы-рябины, притянувшей взгляд вызывающе-алой яркостью, исходившей деловитым цвирканьем сбившихся в осеннюю стайку синичек.

Он остановился так резко, словно услышал чей-то жалобный, умоляющий голос. Огляделся по сторонам, заметил, осуждающе покачал головой и, соступив с тропы, подошел к молодому кленику, беззвучно плакавшему янтарными каплями сладкого сока. Чья-то шкодливая рука, не подумав, на ходу полоснула его ножом, проверяя, хорошо ли заточен. Ведьмарь коснулся рассеченного ствола, что-то прошептал, и его рука поползла вдоль раны, оставляя за собой зеленую полосу молодой, не успевшей растрескаться от зимней стужи, гладкой коры.

— Пойдем. — Велел он, отступая. — Да рот-то закрой, перепел влетит.

— Как это вы его… а? — Прошептала она, переводя взгляд с дерева на его руки — обычные, ничем не примечательные, вот только без загрубевших мозолей и обломанных ногтей.

Он неопределенно пожал плечами, не зная, как объяснить простой селянской девочке, что он всего лишь восстановил нарушенное равновесие. И, если понадобится, с той же легкостью склонит чашу весов в другую сторону, одним прикосновением отняв жизнь у сломанного ветром деревца, чтобы не мучилось понапрасну, пытаясь напитать вянущие листья из скопившейся под упавшим стволом лужи.

— Пойдем. — Повторил он. — Уже немного осталось.

И правда — быстро дошли.

Алеся охнула и выронила листья. Сороки-вороны, недовольно треща и каркая, черно-белой стаей взвились в воздух с мохнатого бугра и осели на ближайших деревьях.

— Не подходи. — Буркнул он. Раздувшийся труп волкодлака — не самое приятное зрелище даже для мужчины, а уж девушке и подавно нечего на него смотреть.

«Вот и я бы мог… так же». — Подумал он, отводя взгляд от пустых глазниц закостеневшей в оскале морды. Волкодлак так и не перекинулся человеком. Жаль. Интересно было бы глянуть, за кем он охотился последние три недели. Ничего, земля слухами полнится, скоро он узнает, где, в какой деревне, пропал рослый черноволосый мужик. Надо обязательно отыскать его перекид; вот закончит с дурехой и поищет.

Меч лежал там, где накануне выпал из опустившейся руки. Полузасыпанный листьями, он выглядывал из-под них черной, проржавленной кровью кромкой. Ведьмарь присел на корточки, бережно разгреб листья, поднял за рукоять и повернул острием вверх, оглядывая помутневшее лезвие.

К воронам, облепившим ветви, подсела еще одна. Тут же поднялась свара — на новенькую набросились две товарки, та же лишь уворачивалась и глухо каркала сквозь едва приоткрытый клюв.

— Батюшка ведьмарь, а ты разумеешь, о чем они говорят? — С подкупающей застенчивостью спросила Алеся, пряча глаза за приспущенными ресницами.

Он машинально прислушался. Вороны ругались. Из-за чего, он не видел. Несъедобного. Может, стянули у зазевавшейся женщины золотую серьгу или яркую бусину, а то отыскали на лесной тропе оброненную кем-то монетку.

— Нет. — Отрезал он.

— Совсем-совсем? — Неподдельно огорчилась она.

Он привычно отмолчался. Что значит «говорят»? Животные жили чувствами. Ругались. Радовались. Любили друг друга. Тосковали. Предупреждали об опасности. Испытывали жажду, голод, холод или боль. Это он понимал. Говорили только люди. И, по большей части, совершенно напрасно.

— А мне иной раз сдается — все-все понимаю. — Серьезно сказала Алеся. — Вот собака залаяла, дядя идет во двор проверять, а я и без того знаю — сосед по улице прошел, через забор от скуки глянул, Брас и брехнул для острастки.

— Бывает. — Равнодушно отозвался он.

— Дядя тоже не верит… — Вздохнула она.

— Дядя родной, кровный?

— Да, по матушке.

— Не обижает он тебя?

— Что ты, батюшка! — Оторопела она. — У них с тетей своих детей нет, так они меня доченькой называют, приданое богатое дают — корову стельную, земли пахотной две десятины, а может, и все три…

— И что, сыскался охотник? — Хмыкнул он.

Алеся мило покраснела.

— Сыскался… — Прошептала она. — Только я за него не хочу… не люб он мне, и все тут. Тетя меня увещевает: мол, стерпится — слюбится, ну, я ему пока ответа и не даю…

Ему хотелось сказать: «Так пошли его к багнику лысому! Ты девка красивая, невеста завидная, рано или поздно сыщешь парня по сердцу». Но какое ему дело до только-только заневестившейся дурехи, которая пока и сама толком не знает, чего ей хочется? Может, и вправду — слюбится…

— А недруги у тебя есть? — Спросил он.

— Откуда? — Неподдельно удивилась она.

Он пожал плечами.

— Мало ли откуда. Женихов у подружек не отбивала? Может, хвалилась чем — да позавидовали?

Она надолго задумалась, потом решительно покачала головой — нет.

— Ну ладно. — Буркнул он, прекращая расспросы. Авось на месте сумеет разобраться — кому и чем не угодила доверчивая дуреха.

Шорох листьев предостерег, насторожил его, заставив повернуть голову.

Крупный серый волк, наполовину укрытый тенью, пошатываясь на негнущихся лапах и гортанно, бессмысленно рыча, в упор смотрел на ведьмаря, не узнавая. В углах пасти пузырилась густая белая пена, хлопьями стекая на мокрую грудь.

«Вожак… Да как же его угораздило? — С неподдельным огорчением подумал он. — Зачем он подпустил к себе волкодлака? Защищал подругу? Волчат? Или просто стакнулись на лесной тропе?».

Он давно знал этого матерого, умного, полуседого волчару. Знал его стаю — самую большую и удачливую в этих краях. Знал любопытную, ясноглазую самку и ее сеголетний выводок, неуверенно пробующий голоса под растущей луной. Знал и искренне сожалел о том, что ему предстояло сделать. От укуса волкодлака нет спасения ни человеку, ни зверю и, наверное, старый волк это понял, убежав прочь от стаи, от той, кто была ему дорога, прежде чем застелет глаза пеленой необузданной ярости, что заставляет бешеного зверя кидаться на всех без разбору, пока не качнутся, выравниваясь, вселенские весы, остановленные недрогнувшей рукой.

Он принял волка в последнем его прыжке, беззвучно погрузив меч под грудную клетку, и Вожак содрогнулся, повесил голову, вздохнул в последний раз и умер. Ведьмарь, отшатнувшись, дал мечу завершить круг, и серая туша легко соскользнула с лезвия, осев на землю.

Все произошло так быстро, что Алеся не успела даже испугаться.

Бросив меч поверх мертвого зверя, он, не оглядываясь, пошел собирать ветки для костра. Пусть вороны клюют себе на здоровье волкодлака, чьи злые чары развеялись вместе со смертью, бешеный же волк, даже мертвый, представлял нешуточную угрозу для любителей падали.

Он принес одну охапку хвороста, вторую, третью… и столкнулся с Алесей, успевшей перепачкать платье смолистыми сосновыми сучьями, которые девушка по-женски неловко прижимала к груди. Будто не дрова собирает, а ребенка держит — подумалось ему.

— Ты-то чего руки пачкаешь? — Неподдельно удивился он.

Девушка бросила хворост рядом с волчьим трупом, тыльной стороной ладони смахнула налипшую на лицо паутину.

— Беда-то общая. — Серьезно сказала она. — Если человек ради общего дела руки запачкать побрезгует — ведь и ему в трудный час никто не поможет, верно?

«Дуреха. — Раздраженно подумал он. — Еще не знает, что можно запачкаться — да не грязью, кровью — с ног до головы, и все равно никто не придет тебе на помощь».

Он не стал возиться с трутом и кресалом — протянул распростертую ладонь к дровяной куче, и ее разом охватило жаркое пламя, как будто сквозь неплотно сложенные ветки пробежал Знич-огневик. При виде эдакого чуда Алеся вскинула руки к груди, прикрыв ладошками серебристую лунницу, и так округлила глаза, что ему стало неловко.

— И вправду бают — колдун… — Растерянно прошептала она.

— А то не знала, к кому шла. — Огрызнулся он, невесть почему обидевшись на эту бестолковую девку.

— Батюшка ведьмарь, прости! — Опомнившись, взмолилась она. — Не серчай на меня, неразумную…

Он досадливо дернул уголком рта и, наклонившись, поднял и бросил в костер откатившуюся в сторону ветку.

Когда огонь начал убывать, а жар усилился, он вспомнил и вытряхнул из сумки собранные листья. Встрепенувшееся пламя слизнуло их на лету, обуглив и покорежив. Все, что осталось от Вожака — горстка пепла и россыпь тлеющих костей, хрупких и непрочных. И меч — невесть почему, не подкопченный пламенем, не оплавленный жаром. Раскаленное в угольях, желто-белесое лезвие казалось прозрачным, как упавший на землю луч. Ведьмак подцепил меч веткой и выкатил из костра, и тот постепенно остыл, сменив жаркое свечение на скупой блеск кричного железа.

— Жалко… волка-то. — Неожиданно сказала Алеся. — Он ведь не нарочно…

— Жалко. — Согласился он и, подняв меч, пошел прочь, не оборачиваясь.

***

Светловолосый мальчуган лет пяти вприпрыжку бежал за отцом, держась за край просторной отцовской рубахи. Вокруг них, вспугивая лаем перепелов, широкими кругами носился рыжий кудлатый пес, одуревший от вольного простора. В кузовке за отцовским плечами перекатывались по дну несколько боровичков и волнушек. Отец и сын только что зашли в лес, немного порыскали на опушке, но кто-то побывал там допрежь их, забрав все годные грибы и тщательно укрыв мхом червивое крошево — чтобы родились в будущем году.

В лесу грибы попадались чаще, но все больше отцу — ребенок остерегался отходить далеко от взрослого, уже единожды заплутав в бору, а отцовский глаз еще не потерял молодецкой сноровки — выглядывал самый неприметный грибок, не пропуская на радость сыну ни единого. Мальчик постепенно осмелел, начал забирать в сторону и вскоре, пыхтя от восторга, уже нес отцу огромный, толстопузый боровик, не умещавшийся в обеих ладошках. Отец гриба в кузов не взял, а, разломив шляпку, растолковал сыну, что такие большие грибы всегда червивые и брать их не стоит. Сшибать и топтать тоже — Дед Гаюн может обидеться за неуважение к его дарам, и в следующий раз не одарит человека ни единым грибом. Мальчик слушал, испуганно озирался по сторонам — а ну как лесной дух и вправду разгневался за напрасно сорванный гриб, возьмет да и нашлет на них медведя аль серого волка? Но отец бережно прикопал гриб и пошел дальше, не опасаясь Гаюна, и ребенок снова осмелел. Уж со следующим-то грибом он не оплошает!

Рыжий пес, засидевшийся на цепи, все не мог нарадоваться свободе. Он звонко облаял белку, скупо помочился у брошенной лисьей норы, поднял в воздух столб листьев, разгребая гнездо полевок, и теперь со свистом втягивал воздух чуткими ноздрями, наполовину уйдя головой в отрытую яму. Мальчик потянул пса за увлеченно виляющий хвост и, когда тот недоуменно оглянулся, серьезно приказал:

— Ищи гриб!

Пес вкусно чихнул, глядя на маленького хозяина умными смеющимися глазами. Из жарко дышащей пасти набекрень свисал перепачканный землей язык.

— Глупый! — Важно сказал мальчик и, оглянувшись, побежал догонять ушедшего вперед отца.

***

Ведьмарь, не таясь, шел по деревне, и встречные торопливо ломили шапки, кланялись в пояс и, шарахаясь к плетням, давали дорогу. Кто-то и вправду испытывал к нему благодарность, кто-то — недолюбливал, а то и ненавидел, но все без исключения — боялись. Он не отвечал никому даже взглядом, прекрасно понимая, какие потом пересуды пойдут по деревне. Алеся, не поднимая глаз, семенила на отшибе, но ей никого не удалось провести — всевидящие и всеслышащие бабки уже громко передавали друг другу на глуховатое ухо — мол, нечисто у Претичей на подворье, ох, нечисто, неспроста сиротка ихняя за ведьмарем увязалась. А чем она с неклюдом расплачиваться будет — сказ особый, тут уж бабки обменивались самыми немыслимыми догадками.

Он оглянулся. Алесины щеки горели, как два пиона.

— Иди сюда. — Подозвал он. — Поздно уже таиться, а пустобрехов слушать и вовсе не след.

Она послушно нагнала его, машинально протянула узкую ладошку… и тут же отдернула, хотя он вовсе не собирался брать ее за руку.

— Вот наш дом, батюшка ведьмарь!

Он мимоходом окинул взглядом недавно подновленный плетень, добротную избу с петушком над крышей, чисто выметенный двор.

— Родичи твои где?

— На ярмарку поехали. Раньше вечера не обернутся.

— Добро. Ну, показывай свой сглаз…

Алеся, торопливо упав на колени, пошарила под крыльцом и выудила завернутый в тряпицу залом — три ржаных стебля, скрученных по всей длине и завязанных узлом под самыми колосьями. Ведьмарь еще не прикоснулся к ним, а уже понял — в заломе нет силы. Тот, кто крутил стебли, не шептал над ними наговорных слов, замышляя дурное. Более того — стебли были сплетены уже после молочной спелости колоса, они перегнулись и потрескались, а зерна в них успели выспеть и затвердеть. Заломы же обычно ставились для сглаза урожая, в начале лета, а не перед самой уборкой, что лишало залом не только силы, но и смысла.

Ведьмарь покачал головой. Похоже, Алеся стала жертвой дурной шутки. Счастье еще, что только шутки. Он не сказал ей, что хранить под крыльцом настоящие заломы — зазывать беду уже в дом. Ишь, сыскала потайное местечко, дуреха.

— Ты кому-нибудь рассказывала о заломе? — Спросил он.

— Жениху. — Прошептала она, опуская сызнова набрякшие слезами глаза. Пальцы бездумно отряхивали платье, перепачканное на коленях землей и мелкими щепками.

— Зря. — Коротко бросил он.

— Почему? — Встрепенулась она и, кажется, впервые посмотрела ему прямо в глаза.

Потому что заломы на полях обычно ставят ведьмари и ведьмы. Потому что теперь, приключись какая беда с Алесей, ее семьей и хозяйством, все шишки посыплются на него.

Он хмыкнул и, не отвечая, пошел к хлевам. Пегий кобель, посаженный на цепь у калитки, молча встал и отошел в сторону, давая ему пройти. Бестолковая курица вывернулась из-под ног и, оголтело квохча, перемахнула через плетень в огород. Алеся метнулась было ее выгонять, но ведьмарь по-хозяйски сноровисто отпер хлев, и девушке ничего не оставалось, как войти туда вместе с ним.

Корова и овечки сейчас бродили в общем деревенском стаде где-то на пойменных лугах, и лишь больной козел недоверчиво уставился на вошедшего, на всякий случай попятившись в угол тесного закутка. Осмотр не занял много времени.

— Он отравился, но уже поправляется. — Непривычно мягко сказал ведьмарь, гладя круторогого, длинномордого козла по вздутому боку. — Чемерица или зверобой, а, возможно, и вороний глаз. Вечером зайдешь ко мне, я дам нужных травок.

— Да эдакой пакости на нашем лугу отродясь не росло! — Вырвалось у Алеси. Ведьмарь тоже так считал, но вслух сказал:

— Значит, теперь выросло.

— Так меня сглазили? Это правда? — Она так доверчиво смотрела на него своими бездонными васильками, что ему захотелось нагрубить этой дурехе, развернуться и уйти… или прижать к себе, как испуганную кошку, приласкать, пригреть, успокоить, чувствуя, как доверчиво расслабляются под ласкающей рукой напряженные до предела жилы.